Огненное небо съест нас всех

С тех пор, как всё встало на свои места, в Брюсе растут и крепнут задатки полноценного контрол-фрика. Своего рода неизбежность, когда месяцами пытаешься навести порядок в городе при поддержке печально известного капитана полиции. Прежде Брюс смотрел лишь на изнанку Готэма, уходил в тень. С возрастом к нему приходит ясность ума. Он играет талантливо, танцует между той жизнью и этой — между собраниями акционеров, приёмами в особняке и всенощным бдением на крышах и в переулках. Он учится. Он столькому ещё учится. Люциус обеспокоенно смотрит ему в лицо после утреннего совещания; театральное прошлое Альфреда, бесспорно, заслуживает уважения, но даже он не настолько хорош, чтобы грим мог скрыть тени, залегшие под глазами Брюса. Да, всё можно списать на бурную ночь, но имя Брюса уже неделю не появляется в колонке светских новостей. Что тоже надо исправить, пожалуй. Люциус угощает его кофе в своём кабинете. Не том, что он занимал при Томасе; город заново построил себя, и башня Уэйн Энтерпрайзес — не исключение. Может, оно и к лучшему. Брюс лукаво смотрит поверх чашки, привалившись бедром к краю стола. Люциус держит его почти пустым. Альфред знает, как именно в числе прочего Люциус помогает Брюсу. Конечно же, он не в восторге. Конечно же, это ничего не меняет. Люциусу отчаянно нужно, чтобы Брюс поехал домой и наконец-то выспался, но он понимает его бессонницу. У каждого свои кошмары. У Люциуса со сном тоже так себе. Они не спят друг с другом, потому что Брюс слишком любопытен. Это то немногое, что в нём ещё осталось от юноши — любопытство, пока не закостеневшее в исключительно холодный скальпель пытливого ума. Он до глубокой ночи может не смыкать глаз, даже измотанный — просто водить пальцами по узорам на руках. Контуры татуировок плывут, Люциус не хочет ничего с этим делать. Это у них с Брюсом общее: они оба что-то прячут под строгими костюмами. У Брюса, впрочем, это шрамы. Старые и новые; свежие — с точками от швов. Заживает на нём, как на собаке. Они не спят друг с другом, потому что это слово здесь не подходит. Люциус забирает чашку из рук Брюса, когда тот смотрит слишком долго. Выжидающе. Люциусу нужно, чтобы Брюс отдохнул. Как правило, это значит, что его нужно вымотать — сильнее, чем это делают по ночам мелкие жулики и рыба покрупнее. Любая рыба мелкая после Иеремии. Люциус шагает к двери, чтобы поставить чашку на столик, и щёлкает замком. Брюс не двигается с места, только смотрит тёмными глазами, когда Люциус разворачивается к нему. Кабинет небольшой — ему хватает пары шагов, чтобы Брюс уже не вальяжно опирался о стол, а вжимался в него. Не напуганный, вовсе нет, скорее — предвкушающий. Люциус кладёт ладонь на его плечо. Ткань хорошая и совсем не сминается под пальцами, но пиджак отправляется на спинку кресла всё равно. Брюс опускает голову ещё ниже, такой многообещающий, но Люциус сегодня не настроен на быстрые отсосы и смятую брючную ткань. Он прижимается губами к виску и ведёт ладонью ниже, гладит живот. Ногти задевают пряжку ремня с тихим звуком. Лёгкий стук, будто жук ударился о стекло. Ударился, отлетел к фонарю, сгорел в ярком свете; хитин тихо шипит над головой. Седые хлопья осыпаются на кожу невесомо, несуществующие. Брюс не двигается с места, лишь подаётся навстречу всем телом — едва ощутимо. Люциус звякает пряжкой и тянет ремень из шлёвок, откладывает его на стол; есть смутное чувство, что он им ещё пригодится. Брюс опирается обеими ладонями на край и дышит ровно, как Люциус учил. Вот только зрачки у него — с радужку. Брюс смотрит почти чёрными глазами, и у него топорщатся брюки. И ему не стыдно. Люциус бы первым отругал его за стыд. Он дёргает собачку настойчиво и спокойно, выжидая, пока их новоявленный бесстрашный лидер даст слабину. Брюс слишком много на себя берёт. В этом, как Люциус считает, и заключается проблема. Брюса выгибает под его ладонью, юного и колючего. Так много силы, так много обещания в каждом жесте — Люциус хочет видеть, что будет с ним дальше. Он может угадать, как будет выглядеть Брюс, уже сейчас — по широкому развороту плеч, по этой костистой худобе. Брюс гибкий, но не это станет его преимуществом. Люциус снова касается виска губами и мягко подталкивает Брюса, вынуждая наклониться, почти лечь грудью на пустой этот стол. Брюс медлит, будто не желая отводить взгляд. Но здесь он играет по правилам, которые диктует Люциус. Тот молча дёргает его брюки, и Брюс стискивает кулаки. Люциус вжимается между ягодиц натянутой ширинкой, наклоняется, чтобы погладить пальцы, но не пытается разомкнуть эту хватку — бороться с упрямством Брюса бесполезно. Всегда было и всегда будет, пожалуй. Это упрямство отчасти держит Готэм. Люциус хмыкает и выпрямляется, обходит стол. Флакон лежит в верхнем ящике, точно между записной книжкой и футляром с очками. Брюс поднимает голову, улыбается криво, переступает с ноги на ногу, и брюки скользят ещё немного ниже. Он тянется к ремню Люциуса; тот перехватывает ладонь и предупреждающе сжимает. Потом вздыхает с тихой улыбкой: его чутьё никогда не подводит. Он берёт ремень со стола и делает петлю, пропуская конец через пряжку, обматывает кисти Брюса несколько раз. Сегодня трогать ему нельзя. Вернувшись, Люциус щёлкает крышкой флакона, и льёт смазку на пальцы, прижимая их ко входу. Ему нравится начинать с почти хирургической отстранённостью, потому что это сбивает Брюса с толку до сих пор. Люциус практически слышит, как Брюса кидает от стыда к горячечному возбуждению. Его не нужно толком готовить, и дело даже не в том, что Брюс терпелив до чёрта. Просто он теперь появляется в Башне регулярно, как и полагается главе Уэйн Энтерпрайзес. Со всеми вытекающими последствиями. Люциус давит сразу двумя пальцами, гладит поясницу успокаивающе, но Брюс и не дёргается. Только ведёт задницей, будто подгоняет. Будто спрашивает: «Это всё? Не смеши меня». Вынуть пальцы, повести кончиками к чувствительной точке за яйцами, обхватить, словно взвешивая на ладони. Отступить, добавить смазки. Чистая подготовка, неспешная, но это медленный огонь. Брюс в первый раз дёргает руками, пряжка ремня стучит по полированной древесине. Люциус давит на поясницу сильнее — безмолвное «Не двигайся». Брюс хрипит — не понять, от раздражения или всё же от боли. Женщины проклянут его за неоднозначность. Впрочем, что-то подсказывает Люциусу: их будет не то чтобы много. Он добавляет смазки и давит на вход головкой — несильно, почти бережно, хотя знает, что ни к чему Брюса беречь. Люциус помнит тот кристально ясный момент, когда понял, что Брюсом движет. Что если не причина, то важное следствие того, как Брюс живёт — такой простой и примитивный мотив. Когда самовыражение происходит через боль — выбор стратегий выживания невелик. Брюсу всё это нужно. Всё — и Люциус, сжимающий пальцами основание его шеи, почти придушивая, проталкивающий внутрь головку; и бесконечная борьба с Иеремией. Будь у него лишь половина того, что он имеет сейчас — и его изничтожила бы невозможность найти равновесие. Люциус медленно входит, вжимая Брюса лицом в стол, и слушает его сорванное дыхание. Острые лопатки сведены болью, и Люциусу хочется наклониться, не поцеловать даже — прикусить бледную кожу в россыпи мелких родинок. Не оставлять следов — это его собственное правило, Брюсу по большому счёту не нужное. Едва ли полукруг зубов хуже окружающих его тонких шрамов. Пока редких, но их, конечно же, будет гораздо больше. От этой мысли у Люциуса сжимается сердце. Он покачивает бёдрами и всё же наклоняется, подбирая ритм, но не ради укусов — чтобы зажать Брюсу рот. Да, кабинет закрыт, и здесь нет камер и жучков, но это всё ещё разгар рабочего дня. И лучше бы Альфреду и дальше оставаться единственным посвящённым в происходящее человеком. Люциус ловит ритм, слушая сердце Брюса, его дыхание, стук пряжки о стол. Кожа горячая и мягкая, Брюс дрожит под ним, и Люциус точно знает: если бы он не лежал на столе грудью, его бы не удержали ноги. Сам Люциус так даже и не разделся. Он не для этого здесь — не для своего удовольствия. Да, Брюс держит весь город теперь, молодой Атлас, и Готэм — это его небо. Мрачное и холодное, усыпанное мириадами огней-звёзд, но — его. Кто-то должен держать самого Брюса, вот в чём дело. И для этого все они здесь, пусть и задачи у них порой очень разные. Люциус крепко сжимает его челюсть, когда Брюса выгибает до хруста. Тот всхлипывает в ладонь, мелко дрожа, и Люциус держит его — держит, пока Брюс не затихает спустя долгие секунды. Люциус убирает руку, давая Брюсу отдышаться, и гладит от затылка до поясницы — широкими, спокойными жестами. Выпрямляется и помогает ему надеть брюки, лишь потом застёгивает собственные. Брюс — всегда важнее. Логика простая и понятная. Брюс садится на стол, лоб покрыт испариной — и у него усталые глаза. Люциус приглаживает его растрепавшиеся волосы. — Езжайте домой, Брюс, — просит Люциус. — Отдохните. И Брюс сонно кивает, соглашаясь. А значит — всё не зря.