солнце и звезды

вечер, плавно и мягко переходящий в дымку ночи, ласково гладил по голове медленным ветром. кэйе хотелось думать, что лишь только вечер видит его таким — хрупким и внезапно нежным, желающим спрятаться в любую секунду под крылом темных аллей. кэйе хотелось верить, что ожогом между лопаток сверлит не чужой красный взгляд, а буйный морозный ветер, от которого немеет все, на что попадут его потоки. кэйа — жалкая одинокая звезда, упавшая где-то тысячи лет назад на землю и все не прижившаяся в этом глухом пустом мире. разве много звезд падает с небес, чтобы жить среди толп людей в любой стране и любом городе? стоит кэйе повернуться, улыбка — опавшая калькой на холодную землю, глупая и пустая, — растягивает губы, и дилюк смотрит с перманентным отвращением и желчью во взгляде — кэйе в одно мгновение хочется передернуть плечами, но он себе не позволяет, — и, отвернувшись, неспешно уходит прочь в переулки ночного холодного тумана и скрытых от ленивого глаза аллей. кэйа остается один, и эта привычная метафора заставляет его сердце — ледяного камня статуэтка, — едва видно поблекнуть. улыбка снова вянет, — высушенные цветы не так красивы как свежие и яркие, — кэйе хочется сбежать. днем, когда не нужно прятаться от ледяного ветра, пробирающего до костей, по домам, с улиц веет свежим хлебом и сладкими цветочными композициями, — мондштадт — город цветов и любви, — огни фонарей потухают вместе с желанием спрятаться в темных аллеях таинственного города, — мондштадт еще и город доблестного полуночного героя, — хотя это просто самообман и карусель сломанных масок под кроватью вместо монстров, — кэйа знает, что уже не ребенок верить во всякую чушь, кроме своей. днем мондштадт цветет сплетнями о всяком, милыми разговорами за чашкой кофе и жаркими лучами солнца. кэйа хочет думать, что это солнце не выжжет ему волосы до соломы и не подарит солнечный удар, когда другие думают о том, как бы изобразить живое светило на картинах, как бы его достать и заставить светить дома вместо люстры, как бы сделать так, чтобы круглый год солнце слепило глаза и грело мягкие лица. кэйа с грацией кошки клонится под козырьками и балконами чужих домов, лишь бы злые и надоедливые лучи не загнали его в тупик, не забрали бы возможность трезво думать, не заставили бы плавиться под горячим светом, ведь он — ледяная корка сверху вниз, без лазеек, он него веет холодом за километры, — но других, правда, как-то не волнует, — у него вместо сердца — кусок льда и замороженного пепла сверхновой, — и кэйа надеется сохранить в себе остатки человечного, лишь бы никто не заметил проблесков слабости и отрешенности в звездных глазах. на краю зрения мельтешит темный силуэт, смотрит будто гневно и одновременно жалостливо, кэйе хочется дернуться, — дежавю, пришедшее из тьмы, — но когда без резкости взгляд переходит на то место, где секундой назад чужой образ четко был виден, он тут же пропадает из поля зрения. кэйе хочется думать, что это экстракампинные галлюцинации стали его преследовать за любые грехи, а не дилюк собственной персоной за ним наблюдает, рысью скрываясь в боковом переулке. кэйа усмехается — дилюк — благородный упрямец и доблестный слуга народа, — работает в ночном сумраке, а днем играет законопослушного и серьезного взрослого без жажды крови нечестивых в сердце, — и хочет думать, что у него проблемы с головой, и во всем виновато горячее солнце, а не он сам. лишь только сумрак опускается на город, у кэйи появляется время побродить по закоулкам без возможности встретить полуночного героя — тот очищает окрестности от хиличурлов и магов бездны стабильно каждую ночь, поэтому встреча с ним скорее неожиданность, чем закономерность. кэйа хочет думать, что сегодня в доле ангелов не слишком много говорил о себе и не слишком много флиртовал, — в последнее время, когда маска стала трещать по швам стало все труднее поддерживать образ беззаботности, поэтому приходится стараться и играть без сценария, чтобы все выглядело как раньше. ступени будто вдруг стали дальше друг от друга на сантиметры, ноги, натренированные переступать через одну, спотыкаются все чаще и стремятся провалить капитана на холод камня. утреннее солнце с каждым днем все жарче — приходится прятаться за шпилем собора, чтобы на голую кожу только брызгами и отсветами. цветы стали цвести и пахнуть все сильнее — голова кружится от какофоний ароматов и не хочет функционировать как надо, когда никто будто не замечает этого. ступая по ледяным камням улиц, кэйа думает, что ему нужен отдых. собор встречает пустынной площадью и острыми зубами шпилей, цепляющимися за муть облаков. кэйа хочет думать, что его — такого разбитого и жалкого, — видит только одинокий готический храм и всевидящая статуя барбатоса, смотрящая в эту секунду с едва заметной нежностью. кэйа думает, что у него опять глюки и все такое, когда в сантиметре от его лица — холодного и белого, как мраморная фигура, — пролетает фотон света и скрывается, малиново-оранжевый, за поворотом. кэйа хочет думать, что он — не эгоист и полная мразь, когда решает выйти в отпуск. утренний туман оседает на руках едва заметной влагой от росы, бумага в дрожащих пальцах мокнет, но кэйа старается держаться уверенно. когда он передает заявление об отпуске джинн, его руки почти не трясутся и замороженное сердце почти не бьется со скоростью падающей звезды. улыбка, перед зеркалом приклеенная к губам насильно и с жесткостью тирана, почти не трещит, когда джинн ласково оглаживает по напряженному плечу и нежно говорит отдохнуть как следует. кэйа хочет думать, что из-за него не упадет со своего места статуя барбатоса, что из-за него не пострадают бедные новички, с которыми будет некого отправить в совместную миссию. кэйа хочет думать, но не может. глупая голова отказывается работать, глупые мысли не шевелятся, и кэйе на секунду кажется, что мозг у него тоже изо льда. снова ночная пыль в глаза попадает, заставляя щуриться, когда кэйа без сил падает под крылом темных аллей, и если бы он и украл солнце, то только чтобы красные глаза дилюка прекратили впитывать в себя горячие лучи. кэйа незаметный, как тень за шпилем собора и лиса, улизнувшая от солнечного луча. дилюк думает, что он — разбойник и вор под личиной светлого и беззаботного веселья скрывающий краденное солнце.