Flowelence

      Феликс отчаянно проклинает тот день, когда они встретились.

      

      Замер в дверях, и все мысли, ещё недавно роившиеся бессистемным потоком, вылетели из головы. Услышав музыку ветра над дверью, человек за кассой бегло улыбается ему и возвращается к составлению букета.       Феликс не понимает, что затаил дыхание, пока мужчина не спрашивает со всей наигранной жизнерадостностью, может ли он чем-нибудь помочь.              Он проходит в глубь цветочного магазина.              — Я ищу цветы… что-то вроде букета, — говорит неуверенно, между цветами и плюшевой игрушкой он всё-таки выбрал первое, но до сих пор сомневается в собственном выборе, — я вам тут накапаю, ничего?              — Нет, конечно, проходите.              Феликс попал под чёртов взявшийся из ниоткуда ливень, так что теперь, проходя к кассе, с него нещадно стекала вода, а кроссовки оставляли следы грязи и небольшие тёмные лужи.              — Вы имеете в виду какие-то конкретные цветы или доверитесь рекомендациям? — брюнет широко улыбается.              — Я не знаю, просто что-нибудь красивое, — Феликс чуть наклоняет голову и смотрит за спину флористу, рассматривая готовые букеты на полках.              — Повод?              — Я прое… — кашлянув в кулак, Феликс быстро корректирует свою речь: — Обидел человека. Девушку. Свою.              — Вот как, — задумчиво тянет брюнет, выходя из-за кассы, — Вы знаете, какие цветы ей нравятся?              Феликс в принципе не знал видов цветов, кроме ромашек и роз — подобная информация долго в его голове не задерживается. И нет, он не знал, какие цветы нравятся его девушке. Он даже представить не может, что ей нравится что-то кроме шопинга. На чём вообще держатся их отношения?       Держались.              — Не уверен…              — Давно вы вместе? — флорист расхаживает вдоль полок с цветами в высоких вазах, с задумчивым видом наклоняясь то к одним, то к другим.              — Месяц где-то, — Феликс не помнит и этого.       Он с интересом наблюдает, как мужчина присев на корточки, вертит в руках жёлтый цветок, взятый из небольшого букета таких же.              — Выглядит красиво, — Феликс приседает рядом и смотрит на яркое растение, напоминающее солнце своим цветом и огромным количеством вытянутых узких лепестков.              — Хризантема, — поясняет брюнет и резко переводит взгляд на покупателя: — Думаете, Вашей девушке понравится?              Феликсу без разницы, ему самому нравится.              — Чёрт её разберёт. Но красиво. Позитивненько так, ярко.              Мужчина вытаскивает ещё девять цветов и идёт на кассу. На глянцевой светлой поверхности лежит основа букета, пока флорист роется на полках распахнутого шкафа.              Двадцать одна шикарная жёлтая хризантема оборачивается белой бумагой с ажурными краями. Секунду подумав, мужчина добавляет несколько веточек белых гипсофил и перевязывает букет жёлтыми лентами, возвещая об окончании.              «Семьдесят тысяч вон», — и Феликс тут же протягивает карту, которую заранее достал и уже несколько минут вертел в руках, приятно подмечая, что повезло не разориться на женском счастье. Ведь про этот магазин частенько говорили, что владелец нещадно заламывает цены, наживаясь на чужих изменах, годовщинах и днях рождениях, а в период известных дамских праздников его посещали и вовсе только самые обеспеченные. Но, тем не менее, это место оставалось одним из самых популярных цветочных в столице.              Обменявшись на прощание благодарностями и небольшими поклонами, Феликс с чудесным букетом в руках остановился у двери. Дождь. Чёртов дождь, а у него в руках хрупкие цветочки за неприлично приличную сумму.              — Вы можете остаться и переждать плохую погоду, — предлагает флорист.              — Мне даже неудобно, — неловко мнётся Феликс, но оборачивается.              — Я же сам предложил, всё в порядке, — мужчина перевязывает пояс зелёного рабочего фартука потуже, — только давайте переместимся в подсобку.              И Феликс сдаётся. Флорист ненадолго уходит из поля зрения, чтобы вернуться с небольшой вазой, в которую временно пристраивается клиентский букет.              Подсобное помещение выглядит иначе, чем Феликс представлял. Скорее, как чуть захламлённая, но от этого не менее уютная комната отдыха. Он проходит к столу, отодвигает себе стул и присаживается на край.              — Вы же не против, если я продолжу работу? — из странной вежливости уточняет мужчина. По сути, это даже нелепо, спрашивать подобное: это же Феликс тут незваный гость.              — Конечно, а Вы, — глаза, наконец, цепляются за бейдж, висящий на груди брюнета, — Хёнджин, я действительно не буду мешать Вам?              — Нет, — отмахивается флорист и подходит к столу, чтобы включить чайник.              — Чай, кофе?              — Чай. Простой чёрный без всего, если можно.              В ароматной жидкости плавали какие-то лепестки, что по началу напрягло Феликса, но вкус себя оправдал.              — А Вы… — он потерял дар речи, заворожённо наблюдая, как мужчина закатил рукава белой рубашки, обнажая рельефные руки. Эти выраженные вены сводили с ума, заставили непроизвольно сглотнуть. — Давно этим занимаетесь?              — В плане работаю в цветочном магазине? — уточнил Хёнджин и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Года два?              — Вам нравится работать с цветами?               — Да, — не раздумывая отвечает флорист, — у меня есть своя оранжерея, выращивать приятные глазу растения я начал давно. Один знакомый сказал, что мне бы стоило попробовать себя в работе флориста, и я открыл этот магазин. Пока получается неплохо, не думаешь?              Человек, старательно возившийся с цветами, был очень привлекательным мужчиной. У него были короткие тёмные волосы, а кожа красивого загорелого оттенка, который так шёл к его глубоко-карим глазам.              — А? — вода слишком притягательно стекала вниз до локтей. — Да, отлично справляетесь, у Вас исключительный вкус.              Хёнджин рассмеялся.              — Как вам чай? — интересуется он, оставляя пушистый цветок в огромной банке с водой.              — Вкусно, — отвечает Феликс, прежде чем сделать очередной глоток обжигающей горло жидкости, — необычный такой и пахнет приятно. Что в нём плавает?              — Ты о лепестках пиона?              — Вам так нравятся цветы, что вы их и в чай добавляете? — с недоумением спрашивает парень, вызывая улыбку на лице мужчины, который в банку поставил уже четвёртый подрезанный цветок.              — Просто мне кажется, это предаёт особый шарм, да и наполняет вкус более интересными оттенками, — отвечает Хёнджин, не отрывая глаз от зелёного стебля, с которого ножом ловко отделяется кусочек нижней части.              Флорист отрывает несколько нижних листов и отправляет растение к остальным.              — Вот как, — медленно тянет Феликс, подпирая щёку рукой, кажется, он слишком устал. Или это непринуждённая атмосфера и горячий чай так расслабляют?              — Кажется, Вы устали? — Хёнджин бросает взгляд на парня, который то медленно прикрывает глаза, то резко распахивает. — Если хотите, можете прилечь на диване, дождь кончится нескоро.              — Нет, — вяло отмахивается Феликс, — благодарю, просто не выспался, но всё нормально.              — Дело Ваше, — Хёнджин пожимает плечами.              — Слушайте, можно водички… — Феликс не успевает договорить, как тело захлёстывает волна слабости, а глаза просто закрываются, и звуки вокруг резко исчезают. Флорист даже не поворачивается на громкий стук лица о столешницу, продолжая перебирать цветы.       

｡ •˚❀｡♡｡❀˚• ｡

             «Эй, — Хёнджин сидел на корточках перед отключившемся на столе парнем, — ну же, просыпайтесь».       Мужчина уж было хотел позволить себе несильно побить по щекам покупателя, но тот на своё благо резко распахивает глаза. Феликса преследует странное ощущение, что более бодрым и полным сил за последние месяцы он себя не чувствовал.              Хёнджин давно снял перчатки и обеспокоенно следил за тем, как парень окончательно приходит в себя.              — Я долго спал? — Феликс дезориентировано оглядывается по сторонам, собирая мысли в кучу.              — Нет, — мужчина отрицательно мотнул головой, — с минуту где-то. Хорошо себя чувствуете? Вам вызвать скорую?              Феликс не верит, что всего за одну минуту можно так хорошо выспаться. Либо Хёнджин вежливо обманывает, либо организм дал конкретный такой сбой.              — Нет, — Феликс не краснеет, зато отчётливо чувствует покалывание на лице и кончиках ушей, когда его лба касается тёплая ладонь с грубоватой кожей, — я в порядке.              — Температуры нет, — заключает Хёнджин, убирая руку и извиняясь за неожиданный близкий телесный контакт, — похоже на переутомление. Вам точно не надо медицинской помощи?              — Нет, спасибо, — Феликс отводит взгляд в сторону и нервно трёт шею рукой, — просто завал на учёбе, да и подработки выматывают.              — Не тяжело совмещать учёбу и подработки? Судя по всему, последних у Вас минимум две.              — Вообще три, но не суть, — парень пускает нервный смешок, — но всё в порядке, деньги-то зарабатывать надо.              — Что за подработки? — спрашивает Хёнджин, поднимая заполненную цветами банку и унося со стола на какой-то комод.              — На полставки в магазинах и… Ну таскаю всякое.              Дотаскался. Правильно его сначала послали, грузчик из него такой себе, повезло, что тогда один из работников запил и эта милая женщина всё-таки приняла не особо физически развитого парнишку на работу. Платят не так много, но и лучше не найти, учитывая слишком ограниченное свободное время и отсутствие высшего образования. Суммарно со всех трёх подработок выходит достаточно: спина хоть не за копейки болит.              — Умеете различать цвета? — уточняет Хёнджин и получает непонимающий взгляд. — Ну дальтонизма и всякого такого нет? — отрицательный кивок позволяет продолжить череду вопросов: — Память нормальная? С людьми общаться умеете?              — Простите, что Вы…              — По чокеру и серёжкам вижу, что личность творческая, — флорист окидывает Феликса оценивающим взглядом, — а мне не помешает ещё одна пара рук.              Хёнджин хлопает себя по карманам джинсов, ничего не нащупав, залезает в кармашек на рубашке, и по столу к Феликсу скользит белый блестящий прямоугольник.              — Поверьте, по деньгам выйдет не меньше, чем за все Ваши подработки.              — То есть Вы предлагаете устроиться на работу к Вам? — переспрашивает Феликс, не веря свалившемуся на него счастью, не решаясь взять в руки визитку. — Но я студент и график будет проблемным, так ещё и опыта работы с цветами не имею.              — Я понимаю, но если бы это меня не устраивало, то и не предложил бы.              Феликс берёт в руки кусочек глянцевого картона. «Flowelence» — что-то про цветы. Заключив, он разглядывая бутоны, по низу окаймляющие название магазина на манер лаврового венца.              Отказываться было глупо.              — Думаю, мне пора идти? — он поднимается со стула, спешно кланяется и начинает поправлять одежду. — Дождь уже остановился, не буду и дальше отвлекать Вас.              Парень шагает на выход из подсобного помещения, отправляя визитку в задний карман джинсов.              — А букет?              Как глупо. Феликс даже не забрал подарок для своей девушке.              Стоя у выхода, он от нелепости ситуации хочет распахнуть дверь и выбежать, но оборачивается.              — Да я как-то… — Феликс быстро шагает к кассе и забирает из рук флориста букет, избегая прямого контакта глаз. — Из головы вылетело, спасибо.              Хёнджин улыбается и отшучивается, уверяя, что всё в порядке, всякое бывает, особенно когда ты устал. Феликс второй раз замирает перед выходом, на этот раз с букетом в руках.              — Я же могу немного подумать?              Хёнджин положительно кивает и просит позвонить по номеру, если всё-таки парень решит из клиента превратиться в работника этого цветочного магазина.       

｡ •˚❀｡♡｡❀˚• ｡

             И Феликс просто не мог отказаться. Нет, конечно же, нет.              Сначала свежие цветы подрезаются и ставятся в воду. Через пару часов достаются и очищаются: срезаются шипы, убирается часть листвы внизу стебля и удаляются портящие общий вид листья и лепестки. И, наконец, по вазам на полках. Это Феликс запомнил быстро.              — Чёрт!              Феликс резко отдёрнул руки от цветочных стеблей после того, как уколол сразу несколько пальцев. Зачем только он повёлся на красивого владельца и устроился работать с цветами? Если с Хёнджином они давно перешли на «ты», то вот с прекрасными растениями всё неизменно — на строгое «Вы» и никаких поблажек.              Это не Феликс виноват, отнюдь, он действительно старался, пытался учить всё, что было нужно, и даже чуть больше. Чтобы впечатлить заставляющего сердце биться чаще владельца магазина? Нет, чтобы банально совсем уж не ударить в грязь лицом перед таким до мозга костей профессиональным Хёнджином.              — Следует почаще надевать перчатки, они тут не для красоты, — раздаётся приятный голос позади, отправляя табун мурашек вниз по позвоночнику, — я помогу.              Хёнджин вплотную подходит сзади, заставляя Феликса чувствовать себя в объятиях хищника. Мужчина кладёт подбородок ему на плечо и одной рукой накрывает руку, сжимающую привередливую розу, поправляет под нужный угол наклона, а второй отрезает излишек стебля. После характерного металлического щелчка Феликс сглатывает и мыслями упирается в то, какая накачанная грудь у Хёнджина, а руки… Он определённо не был бы против, если бы они сжимали бёдра.              Хёнджин весь из себя статный и солидный, но в то же время простой и комфортный, говорит негромко, порой растягивая гласные на манер пения, — ласкает слух. Не стесняется нарушать чужое личное пространство и постоянно ненавязчиво касается Феликса, делает комплименты, заставляющие сердце то переходить на бешеный ритм, то спотыкаться. Но прямых романтических намёков Феликс всё не мог уловить, а лишний раз выставить себя дураком и попасть в неловкое положение не хотелось. Мучиться от тесноты в штанах, пока мужчина твоей мечты прижимается к тебе со спины. Что может быть более неловким? Негромкие наставления вызывают мурашки, как в первый раз.              Сердце ноет.              Закончив с розой, Хёнджин отстранился и вытащил пластырь из кармана рабочего фартука. Феликс чувствовал себя ребёнком, пока ему обрабатывали пальцы, заклеивали царапины. Хёнджин ещё и по волосам потрепал, ей-богу, не хватало поцелуя в лоб.              В магазине весь вечер было пусто, спокойно и даже немного скучно.              Феликс присел на табурет и провёл рукой по волосам, пытаясь прийти в себя, обиженно глядя в сторону лежащих неподалёку нелепых бело-зелёных перчаток. Неудобно в них было.              За кассовой стойкой стояло небольшое ведро, наполненное водой, с валявшейся в ней сиротской красной розочкой.              По понедельникам магазин частенько пустовал, чего не сказать о конце недели, в особенности выходных, и, тем более, праздниках. Феликс с облегчением вздыхал, когда люди заходили «только посмотреть».              Феликс косо глянул на одинокую розу, красиво, конечно, но его рука пострадала из-за её чёртовых шипов. Он предпочитает цветы без травмирующих острых отростков. В свободное время, которого оказалось, на удивление, больше, чем ожидалось, он прогуливался вдоль ваз, разглядывая цветы. Розы, лилии, хризантемы, герберы и множество других — все выглядели действительно красиво, такие вдохновляющие и вкусно пахнущие… И, конечно же, хризантемы. Когда он только устроился в магазин и первое время расхаживал по залу, взгляд то и дело за них цеплялся.              Нет больше девушки. Что-то ей снова не понравилось, чем-то букет не угодил, и бедные цветы сначала встретились с лицом незадачливого парня, а потом и с урной на улице. Цвет, кажется, ей не понравился. Или сорт… Его девушке, теперь уже бывшей, постоянно что-то не нравилось, Феликс уже и внимание обращать перестал. Надоело.              Без неё лучше.              Может, она хотела розы?              — Болит? — с нотками беспокойства в голосе спрашивает Хёнджин, заметив отстранённость парня, который упёрся взглядом в красный цветок.              — Что? Нет, всё в порядке. Просто любуюсь розой.              — Нравится? — Хёнджин приподнимает уголки губ, локтями опираясь о кассовую стойку.              — Не особо, — Феликс морщит нос, поспешно добавляя: — Предпочитаю цветы без шипов.              Хёнджин прыскает со смеху, а Феликс несколько раз сдавленно кашляет.              — Ты не заболел ли случаем? — Хёнджин заглядывает в бледноватое лицо. — Кашляешь, да и выглядишь бледным. Ты, конечно, всегда светленький, но последнее время слишком уж аристократ.              — Всё нормально, даже не чувствую, что простыл, так, горло саднит последнее время, — отмахивается Феликс, — могу работать, значит, порядок.              — Больничный оплачиваемый, если тебя это волнует, — осведомляет Хёнджин, но Феликс не перестаёт стоять на своём.              — Всё и правда в порядке, я не болею.              — Раз так, то можешь сегодня задержаться? — Хёнджин выглядит так, словно ему неудобно просить об одолжении, даже несмотря на то, что он обращается к своему подчинённому, который за работу немалые деньги получает. — Возникли накладки, и курьер привезёт латирусы к полуночи…              — Это те, которые похожи на рюши и которых мы ждём уже неделю? — уточняет Феликс, вспоминая, с чем же он тогда сравнил эти специфические цветы… Рюши или оборки, волнистое что-то.              — Они самые, — Хёнджин выдыхает и рукой зачёсывает волосы, — главная проблема поставщиков, у которых сайт выглядит как из двухтысячных… Так вот, — он быстро переключается обратно на свою незаконченную просьбу, — а мне как раз надо уехать к тому времени, и сам я принять товар не могу. Но я всё улажу, позвоню им, ты, главное, оставь роспись. Любую. Хоть сердечко нарисуй.              — Нет проблем, — легко соглашается Феликс, — а магазин тоже мне закрывать?              — Если хочешь, то могу ключи оставить, — Хёнджин ухмыляется, — но тогда завтра тебе придётся встать пораньше, чтобы к восьми успеть его открыть. Я вернусь, сам закрою, можешь даже меня не ждать и пойти домой. Только дверь прикрой.              — Ладно, понял.              Для Феликса чуть задержаться на работе и занести внутрь пару коробок не сравнится с бессонными ночами грузчика или кассира в ночную смену. В цветочный магазин хоть всякая жуткая пьянь не ворвётся с криками, которую не волнует, что без паспорта продавец не может продать эту чёртову бутылку высокоградусного.              Остаток вечера Феликс провёл в монотонном уходе за цветами: воду поменять в бесчисленном количестве ваз, дообрезать и выставить пару новых видов, к старым добавить и под конец всё красивенько поправить, чтобы стояли презентабельнее. Хёнджин же возился в подсобке с землёй и пересадками. Казалось бы, зачем в этом изобилии букетов цветы в горшочках? На них всё равно особо никто не смотрит, но тем не менее ценители находятся, и приходится регулярно выставлять новые образцы на пустующие места.              Феликс вспомнить не может, когда в последний раз мог позволить себе достать телефон на рабочем месте… Этот цветочный магазин и правда был раем: поулыбался паре покупателей, всучил букетики и уже сделал приличную кассу. Странно, что с него за тех жёлтых пушистиков не содрали столько же.              Он крупно вздрагивает, когда на плечо ему опускается рука.              — Я пошёл, — уведомляет Хёнджин, который уже снял униформу и теперь выглядит чертовски сексуально, раскатывая рукава рубашки.              — Да, удачи.              Хёнджин машет на прощание, заверяя, что обязательно подумает над запасным комплектом ключей для своего единственного и неповторимого работника.              Феликсу теперь совсем скучно. Хоть тихо играющая музыка немного скрашивает вечер.              Он коротает время как может: сначала подошёл к двери и пробовал, можно ли, закрыв замок изнутри, как-нибудь изловчиться и захлопнуть дверь, но ничего не получилось, только палец чуть не прищемил. И этого хватило, чтобы найти занятие безопаснее. Взяв приятную на ощупь голубую тряпку, Феликс в очередной раз начал вытирать пыль и капельки воды с полок, которые то и дело откуда-то появлялись на некогда чистой поверхности. Ходит, подметает полы, а после поправляет горшки и вазы, в перерывах негромко кашляя в кулак.              «Надо же умудриться простыть при такой хорошей погоде», — сокрушается Феликс. Брать отгул на новой работе, ходить больным на учёбу, потому что вариант «не ходить» не рассматривался, — морально подбили бы. Остаётся надеяться, что эту простуду он сможет легко перенести на ногах, уже удавалось, но, как известно, раз на раз не приходится.              Вечер медленно, но верно близился к ночи. Наконец, Феликс сквозь панорамное окно-витрину, которую только что протирал, заметил мигание фар.              «Цветочки приехали», — с полуулыбкой подумал он, спеша поставить на кассу средство с тряпкой и подцепить ручку.              — Добрый вечер, — он лучезарно улыбается своей рабочей улыбкой, которую он стабильно держит при людях, даже несмотря на болящее горло и желание хорошенько прокашляться.              Дверь автомобиля распахивается, мужчина средних лет кидает кепку на соседнее сиденье и берёт лежащий на передней панели салона планшет с документами. Что-то листает, загибает листы и недоверчиво окидывает работника, которого раньше ни разу не видел, взглядом. Феликс называет своё имя и собирается попробовать объяснить ситуацию, но мужчина быстро меняется в лице, расслабляется и показывает, что и где подписать. Даже любезно помогает занести коробки в помещение.              Феликс, наконец, может выдохнуть. Всё-таки он впервые самостоятельно принимает товар, который ещё и не на него должен был прийти, в голову то и дело лезли опасения, что что-то пойдёт не так, а Хёнджина, ясное дело, подводить не хотелось. От секундной мысли о мужчине сердце забилось иначе.              Ещё при доставщике Феликс распаковал коробки, удостоверившись, что никаких ошибок нет и нареканий не будет. Хотя Феликс всё равно такой себе оценщик соответствия товара. Вроде цветы были похожи, а гуглить, как выглядит нужный сорт, работнику цветочного, было бы совсем нелепо. Парень ногами отодвинул увесистые коробки подальше от входа и вернулся за кассу. Он же не может просто взять и оставить магазин открытым, даже если и получил разрешение от владельца. В какие времена живём.              Но Хёнджин не заставил себя долго ждать, о приходе возвещая музыкой ветра над дверью. Феликс не сразу понял, чем это пахнет. А пахнет вкусно, особенно для него не евшего с обеда. Хёнджин щёлкает замком, закрывая дверь, и идёт в подсобку, на входе в комнату кивая, чтобы Феликс зашёл следом.              — Это по какому поводу? — спрашивает Феликс, присаживаясь на стул, пока Хёнджин достаёт фольгированные и чёрные контейнеры из пакета.              — Компенсация за сверхурочные, — легко отшучивается, — не волнуйся, к зарплате я и так докину.              — Да я и не думал, — начинает оправдываться Феликс, — а вино… Оно тоже по этому случаю?              Он с непониманием смотрит в упор на бутылку перед ним. Как-то слишком празднично, особенно учитывая то, что он ошибочно принял за обычный кимбап, оказалось роллами.              — Я хорош в компенсациях, — на губах играет обворожительная ухмылка.              — Надеюсь, эта компенсация не вычитается из моей зарплаты? — в шутку уточняет Феликс, когда перед ним опускается пластмассовый стаканчик.              Вино бесшумно разливается.       — Нет, конечно. Надеюсь, ты не против, что посуда не самая подходящая? Я отойду руки помыть.              Феликс хмурится, смотря на стакан, в котором просвечивает розовая жидкость. И это не потому, что вместо бокалов у них одноразовая посуда, он не эстет. Странным образом Хёнджин компенсирует небольшую переработку. Но Феликс и на оплату сверхурочных, на самом деле, не рассчитывал: ему и так платят слишком много.              «Я же могу расценивать это как ответную симпатию?» — голову посещает шальная мысль. Если комплименты и прикосновения ещё можно было неверно истолковать, то этот поздний почти романтический ужин — недвусмысленный намёк.              Феликс особо алкоголь не пьёт, а если и пьёт, то какое-нибудь дешёвое фруктовое пиво, так что не может в полной мере оценить прелесть, очевидно, дорогого вина. Но ему вкусно.       Заметив, что парень почти не притрагивается к роллам, Хёнджин придвигает лотки ближе и самостоятельно цепляет рис, обёрнутый красной рыбой и политый тёмным соусом, прося не смущаться, а приоткрыть рот.              После пары стаканчиков, когда на щеках появляется бледный румянец, а взгляд перестаёт толком фокусироваться, Феликс уже сам просит покормить его. Он нескромно ластится к Хёнджину, касается его плеч и груди… Алкоголь — такая чудесная вещь, на душе становится легко, хочется сделать что-нибудь, о чём потом будешь жалеть, а по телу разливается приятное тепло.       Феликс и мечтать не мог, что его самые смелые мечты осуществятся.              Губы Хёнджина были не такими мягкими, как женские, но их обладатель действовал гораздо увереннее и опытнее, чем любая из бывших девушек. Феликс придвинулся ближе, обвил шею Хёнджина руками, почти сев к нему на колени, достаточно близко, чтобы ощутить тепло желанного мужчины сквозь одежду. Он судорожно расстёгивает рубашку, не разрывая поцелуй.              Пальцы Хёнджина скользнули под край футболки Феликса, заставляя того вздрогнуть и почувствовать ускоряющийся пульс. Сердце было готово вот-вот выпрыгнуть из груди. Хёнджин скользнул руками вверх, прерывая поцелуй всего на несколько секунд, чтобы сначала оголить торс Феликса, а затем окончательно снять и откинуть подальше собственную рубашку.              Он грубо кинул парня спиной на диван и навис сверху. У Феликса спирает дыхание, когда он чувствует прижатое так близко атлетичное тело, на которое он долго заглядывался. Это всё кажется нереальным. Особенно эти горячие поцелуи, покрывающие шею и плечи.              Хёнджин оборвал дорожку влажных касаний губ на груди и отстранился, чтобы полюбоваться лежащим под ним парнем, который отвернулся в попытке скрыть своё смущение. Крашеные блондинистые волосы были растрёпаны, что делало Феликса ещё более сексуальным, а лицо покраснело, но это было больше похоже не на смущение, а простудный жар, подскочившую температуру. Феликс и сам бы хотел поблуждать взглядом по хорошо выраженным мышцам тела над ним, но был слишком смущён, чтобы смотреть на что-то кроме серой диванной подушки.              Хёнджин начал расстёгивать джинсы Феликса, желая поскорее избавиться от ставшего ненужным элемента одежды, но, когда его руки коснулись резинки боксеров, его руки остановили. Феликсу казалось, что всё развивается слишком быстро, он ещё не был достаточно морально готов, но, увидев непонимание и нечто похожее на разочарование в глазах, моментально одёрнул руки и извинился, бросив, что занервничал.              Феликс пытается расслабиться, что, благодаря алкоголю в крови, выходит неожиданно легко. Он сам хотел, сам на всё был согласен и не предпринимал попыток оттолкнуть, так что поздно было убегать. Кто знает, будет ли ещё такой шанс? И не изменится ли отношение Хёнджин после отказа?       Он не может так рисковать.       

«I'm pickin' roses for the thorns,

He loves me, loves me

Crazy, made me

Follow him straight to the end»

             «Могу я?» — голос похожий на мягкий шёпот. Всего кивок, и рука мужчины начинает медленно поглаживать эрекцию Феликса сквозь гладкую ткань боксеров. Пара пальцев забралась под ткань белья и одним плавным движением обнажила ставший полутвердым член, который устроился на тазовой косточке. Хёнджин нежно обхватил его, медленно двигая пальцами вверх и вниз по длине, заставляя орган становиться твёрже с каждым движением, вызывая всё более нескромные стоны. Когда член окончательно затвердел, мужчина приблизился и обхватил губами набухшую головку.              «Подожди, — Феликс распахнул глаза и начал сопротивляться, но Хёнджин рукой толкнул его обратно и прижал к дивану, — это слишком, не надо». Он чувствует накатывающее возбуждение, но в то же время не может позволить Хёнджину отсосать. До этого все его девушки говорили, что это мерзко, грязно и вообще отвратительно, так что о минете он мог только мечтать. А о том, что его первый будет от Хёнджина — казалось чем-то невозможным.              Он слишком уважает этого мужчину, что ли.              Но Хёнджин заверил, что всё в порядке, и Феликс закрыл глаза, смиренно принимаясь ждать, что будет дальше. Сначала он почувствовал, как горячий язык медленно спускается по его члену, губы обхватывают кончик и медленно движутся вниз, пока весь орган не оказался окружён горячим влажным ртом. Это были слишком новые ощущения. Это было то, что Феликс со всей уверенностью назвал бы «незабываемым».       Как и то, что он кончил Хёнджину в рот, тоже незабываемо, но уже из разряда позора, который будет его преследовать всю жизнь, возвращаясь вечерами, пока он будет пытаться заснуть. Феликс честно предупредил, что уже на пределе, попросил отстраниться. Его вины тут нет, но почему-то именно он сейчас прикрывает лицо руками.              Хёнджин облизывает свои пальцы слюной, смешанной со спермой, второй рукой стягивая боксеры Феликса до щиколоток. Феликс головой пару раз встряхивает, скидывая остатки неловкости, и сам окончательно снимает бельё. То, как он неловко раздвигает ноги, заставляет Хёнджина хотеть его ещё больше, но он старается лишний раз не напугать, пытается игнорировать ноющую тесноту внизу.              Указательный палец касается крепко сжатого колечка мышц, заставляя тело Феликса напрячься и вздрогнуть, а от ощущения чего-то инородного внутри — резко вдохнуть. Феликс чувствует неприятные ощущения отчётливее, когда добавляется второй палец. Он сжимает зубы и выгибается в спине, когда Хёнджин вводит пальцы до костяшек, начиная медленно растягивать.              Когда Феликс начинает медленно насаживаться на пальцы, Хёнджин добавляет третий. Парень издаёт протяжный стон, Хёнджин не понимает от боли это или от удовольствия, но не встречая отчётливого сопротивления, продолжает растягивать. Феликс насаживается с тихим скулежом, нетерпеливо ожидая большего, крепко сжимает пальцы внутри себя.              «Пожалуйста, — Феликс просит заплетающимся языком, еле выговаривая слова, — войди в меня уже». Хёнджин не может устоять, когда этот милый парень его умоляет, он быстро меняет пальцы на свой изнывающий от ожидания член.              Феликс вскрикивает, когда в него резко входят. Хёнджин медленно входит и выходит, глухо постанывая, чувствуя, как тугая и, теперь совсем очевидно, девственная дырочка сжимается вокруг него. Даже слишком сильно сжимается. Хёнджин нависает над парнем, шёпотом прося расслабиться. У Феликса даже получается это сделать, до момента, пока мужчина не начинает набирать скорость; ему только и остаётся судорожно хватать ртом воздух, ногтями впиваться в широкую спину. Грубые, резкие толчки выбивают громкие стоны, заставляют закусывать губу и выгибаться в спине.              С негромким вскриком Феликс кончает себе на живот, когда в него в очередной раз толкаются, задевая простату.              Хёнджин выходит и следом кончает на плоский подрагивающий живот. Он отстраняется, наблюдая, как Феликс лежит, пытаясь выровнять дыхание, как его грудь судорожно вздымается и опадает. Он надевает одежду и уходит за салфетками. Феликс лежал всё так же, не меняя своего изначального положения.       Хёнджин заботливо счищает белёсую жидкость, вытирает бёдра и промежность парня.              Феликс не помнит ничего происходившего за этот долгий день, только то, что они с Хёнджином переспали, а после мужчина по-джентльменски подвёз его домой. Ужасно хочется спать, алкоголь начинает отпускать, и на место опьянению приходит всепоглощающая сонливость. Он не без помощи вылезает из машины и, покачиваясь, идёт в сторону подъезда, у дверей отправив воздушный поцелуй наблюдающему за ним Хёнджину.              В квартире Феликс лениво стаскивает кроссовки. Темно, значит, надо постараться не побеспокоить своего спящего соседа.              — Я смотрю, ты неплохо провёл время, Ли, — раздаётся весёлый голос, когда Феликс показывается в комнате, освещаемой экраном телефона.              — Молчи, Джисон… — парень морщится, держась за поясницу.              Конечно, этот человек никогда не ложится так рано. Как он вообще ходит на учёбу, если проводит ночи за просмотром сериалов или играми?              — Оу, так ты успел переспать с тем флористом? А я думал, где шляешься за полночь.              — Джисон, блять, молчи лучше, — Феликс ковыляет в ванну, по пути захватив во что домашнее переодеться, — реально, завидуй молча.              Джисон закатывает глаза, утыкается обратно в сериал на телефоне и бурчит себе под нос, что у него, вообще-то, «секс регулярный и его хотя бы не бьют по лицу букетиками».              Горячий душ расслабляет. Возвращает к реальности. Кажется, Феликс выпил слишком много, так что отчаянно надеется, что события сегодняшней ночи ему не приснились.              Завязав полотенце на бёдрах, Феликс решает заодно и зубы почистить, а потом, наконец, упасть в мягкую кроватку. Но когда что-то горячее начинает покалывать горло, парень непонимающе возвращает зубную щётку на место и хватается одной рукой за горло, а второй — за край раковины. Он опускает голову и смотрит в белое керамическое дно, делая медленные, глубокие вдохи, пытаясь усмирить боль и подступающий удушливый кашель.              Только не снова.              Слёзы наворачиваются на глазах, пока давление в груди всё растёт, превращаясь в громкий хрип. Феликс не выдержал и позволил себе кашлянуть пару раз, прикрыв рот.       От этого стало только хуже.       Он снова закашлялся. Горло горит, но теперь он не может остановиться, непрерывно кашляет, не в силах вдохнуть, чувствуя, словно вот-вот задохнётся. Он слышит, как Джисон стучится в дверь и спрашивает, всё ли в порядке, но не может и слова внятно ответить из-за спазмов. Душил не только кашель.       Через несколько мгновений, когда порывы сходят на нет, Феликс издаёт влажный хрипящий звук. Убирая дрожащую руку ото рта, он замечает кровь. Ощущая что-то странное и инородное на языке, он открывает рот и пытается парой пальцев достать нечто.       Мягкая, нежная текстура так приятно ощущается кончиками пальцев, напоминает… лепесток. Красный такой, широкий и округлый, весь измятый и порванный местами лепесток. Феликс широко распахнутыми глазами смотрит на него, пока не подкатывает новая волна кашля.       Он судорожно хватается рукой за край раковины, прилипший к ладони лепесток размазывается по кафельной поверхности.              Вместе с кашлем вырываются красные капли и… такие же красные лепестки.       Так вот что его душило последние несколько недель.       Судорожно хватая воздух, парень пытается не поперхнуться одним из окровавленных лепестков, которыми он попутно отплёвывается в раковину.              Но потом, как и раньше, всё заканчивается. Феликс даже не понял, что в какой-то момент ему стало гораздо легче. Дышать стало проще, осталась лишь пульсирующая в висках головная боль и жжение в горле.              Он вытер рот рукой и, смутно радуясь, что приступ закончился на пике, посмотрел на своё отражение: растрёпанный, с покрасневшим от сильного кашля лицом, по которому размазаны слёзы, сопли, слюни и кровь. Из чуть приоткрытых губ стекала красноватая ниточка слюны.              Феликс зачёсывает чистой рукой мокрую от пота чёлку и смотрит вниз. С десяток красных и парочка белых, испещрённых пятнышками крови, густых от слюны и мокроты лепестков и подобия бутонов лежало на дне раковины.              Он вытер рот, пытаясь придумать хоть какую-нибудь причину, по которой это могло происходить. В итоге не придумал ничего, но осознал, что подобное вполне может свести его с ума.              Руками сгребя цветы, оставив кровавые разводы на белом кафеле, Феликс выкидывает по-своему прекрасное содержимое внутренностей в унитаз. Покружившись, лепестки быстро исчезли. Жаль, что они не последние.       Холодной водой Феликс умывает лицо и смывает разводы в раковине. Чисто.              А вот этому бы было неплохо оказаться всего лишь дурным сном.       

«Good things, took things

A little too far…»

             — Эй, ты в порядке? — слышится обеспокоенный голос по ту сторону запертой двери ванной и громкий стук. — Мне стоит звонить в скорую?              — Нет, — голос Феликса звучит глухо, язык с трудом ворочается, — нет… Всё нормально…              Ему нужно время привести себя в порядок.              — Уж не наградил ли твой цветочник тебя особенным букетом? — с иронией спрашивает Джисон, когда дверь распахивается. — Стой, это кровь?              Он подскакивает к Феликсу, рассматривая багровые пятна на футболке.              — Водой подавился и закашлялся, а это из носа, — отмахивается Феликс, не желая беспокоить друга лишний раз, — ударился об раковину, пока откашливался.              — Ну ты и придурок… — устало вздыхает Джисон. — По звукам было похоже, что ты умираешь. Ты точно в порядке? Может, если не в скорую, так моему знакомому нотариусу? Завещание напишешь, пока можешь. С такой удачей долго не проживёшь, а мне капец нравится твой ноутбук, на нём удобно в фильмы втыкать.              — И кто из нас ещё придурок, — Феликс слабо толкает Джисона в плечо, чтобы тот не загораживал путь, — я устал, хочу спать.              — От тебя алкоголем разит, — упрекнув, Джисон демонстративно машет перед носом, словно отгоняя неприятный запах, — сколько ж ты выпил? И правда, проспись иди.              — Этим и занимаюсь, — бубнит Феликс, упав лицом в подушку.              — Завтра расскажешь все подробности своей личной жизни, — Джисон тоже возвращается на свою кровать и пультом выключает свет.              Феликс бурчит что-то нечленораздельное, что Джисон принимает за согласие и обратно надевает наушники.       

｡ •˚❀｡♡｡❀˚• ｡

             Который день Феликс просыпается в лепестках и с ужасной болью в горле?              Он закатывает рукава кофты и смотрит на своё запястье. Ещё вчера этих фурункулов было всего три, сегодня же добавилось ещё два. Новые, маленькие. Эти странные подкожные образования не давали покоя, но идти к врачу как-то не хотелось. Надо было искать кого-то, кто бы с этим помог, выкраивать время, тратить деньги на походы в больницу… Да и с кем не бывает, не считая навязчивого ощущения, словно внутри этих шишек что-то шевелится…       Феликс из последних сил отгонял от себя подобные мысли, но дискомфорт становился всё ярче и отчётливее. Он должен был знать, что там такое происходит. Просто должен.              Терпел уже, пытался, сил больше нет. Именно поэтому он сейчас засел в ванной комнате с только что распечатанным лезвием для бритвы в руках. Страшно, конечно, Феликс жутко нервничает, разве что руки не трясутся. Но для себя он твёрдо решил, что сделает это. Он больше не может терпеть и ждать.              Он встряхивает головой, сглатывает. Холодное лезвие касается выступа на коже, моментально вызывая боль. Феликс никогда не любил острую, режущую боль, хотя множество белых шрамов поперёк предплечий словно говорили об обратном. Это другое. Вот тупую боль терпеть было проще, гораздо проще, и ему даже нравилось, было в этом мазохистское удовольствие. Правда, отрезвляет не так хорошо.              Лезвие быстро ведётся вверх, кожа расходится. Внутри этого шарика под кожей явно что-то есть. Феликс с досадой думает, что зря не взял пинцет. Теперь-то куда ему идти, когда по руке струится кровь, а разрез болит и хочется всё быстрее закончить. Разум слишком занят, чтобы беспокоиться о том, что может случиться позже, о последствиях. Феликс сжимает края разрезанного выпирающего шарика, морщась от боли — даже случайно касаться выступов было ужасно больно, чего уж говорить о намеренном сдавливании.              Из зияющей раны показывается нечто, перемазанное кровью, маленькая полосочка, напоминающая ниточку шерстяной пряжи. Феликс стискивает зубы и сглатывает вязкую слюну. Он уже не трогает этот чёртов фурункул, но тот продолжает пульсировать болью, монотонно и тянуще, заставляет выступить холодный пот. Феликс пытается подцепить вылезшее содержимое, чертыхается и отрывает кусок туалетной бумаги, чтобы вытереть перемазанные кровью пальцы.       У него, наконец, получается.              Он подносит ближе к лицу то, что после недолгих раздумий определяется как росток. Это определённо зелёный стебелёк, маленькие листики и нераскрывшийся бутончик с какими-то светлыми лепестками внутри. У Феликса от ужаса спирает дыхание, несмотря на то, что вещь в его руках перемазана кровью, он точно уверен, что это скрученный росток. «Цветок», — подсказывает ему внутренний голос.       Растение, проросшее под его кожей. Он с ужасом бросает взгляд на оставшиеся подкожные шарики на своём запястье. Сифилисные шанкры на их фоне кажутся желанной детской сказкой.              Тошнота подступила к горлу. Феликс на ватных ногах подходит к раковине, бросает лезвие и сует руку под холодную струю. Вода быстро перестаёт приобретать кровавый оттенок. Не заморачиваясь, он небрежно промакивает рану туалетной бумагой и лепит лейкопластырь.              У него сегодня долгий день, благо, пара всего одна.       Теперь Феликсу приходилось всегда и везде таскать с собой платок. А эти кровавые пятна на нём… Словно у него туберкулёз, слишком уж красноречивое было это кровохаркание и кашель.       Очередная вспышка застала его прямо перед началом занятий. Пришлось стремительно сменить курс с аудитории на туалет. Дёрнув задвижку, Феликс позволил себе начать кашлять, не доставая платок. Воздух из лёгких быстро начал выходить с яркими лепестками. Лающий кашель постепенно сменялся на тихие хрипы.       «Отдышка, будто пробежал марафон», — думает он, вытирая слюну с подбородка.              В центре его ладони лежит кучка влажных сине-фиолетовых с белыми вкраплениями лепестков и поверх них — полноценный помятый и рваный цветок. Даже проделав такой путь, глоксиния выглядит шикарной. Феликс помнит эти цветы, они стоят в милых белых горшочках на третьей полке за кассой.              Пожалуй, если бы ему дали возможность выбирать, какими цветами раздражающе и болезненно отплёвываться, их бы он и выбрал.              Феликс морщится, сжимает растение в кулаке, словно оно виновато во всех его проблемах (хотя отчасти так и было), и приседает, чтобы начать собирать разбросанные по грязному полу лепестки.              «Вот кто-то удивиться, увидев цветы в мусорке университетского туалета, — думает он, разжимая кулак над урной, — нелепо».              Горло жжёт дико, неудивительно, что спреи не помогали: их же при простуде и подобном брызгают, а не при флорахарканьи. Феликс психует на зря потраченные, пусть и небольшие, деньги и мечтает быстрее оказаться дома, чтобы опрокинуть стаканчик холодной воды.              Специально себе набрал один и поставил в холодильник.       Но день кажется бесконечным…              — Это что? — Джисон взглядом упирается в предплечье Феликса, когда тот тянется к холодильнику.              — Не трогай! — Феликс выдёргивает руку, когда Джисон потянулся коснуться выпирающей кожи.              Он уже жалеет, что надел эту рубашку. Лучше бы, как всегда, толстовку.              — Блять, я был на парах, это ж этот… Ну моллюск который! — голос звучит радостным, но от осознания того, что он смог вспомнить хоть что-то с недавней лекции, а не по причине ЗППП лучшего друга.              — Контагиозный? — устало уточняет Феликс, а на быстрые кивки фыркает и отвешивает несильный подзатыльник, после чувствуя, как запульсировали знатно увеличившиеся в размерах за последнее время выступы на руках. — Придурок реально… Выглядит вообще не как моллюск, он и моллюск-то потому что эти прыщики похожи на жемчуг. Отсюда вопрос: ты снова спал на парах или никогда в жизни не видел жемчуга?              — Окей, второй вариант, — Джисон снова хватает руку Феликса и рассматривает образования, чтобы торжественно объявить диагноз: — Сифилис.              — Стадия?              — Ну вторая?              — Отчислись, — устало стонет Феликс, и горло снова начинает саднить. Но порывы прокашляться изо всех сил он подавляет. — Это как креативное и ненавязчивое пожелание смерти.              — Тогда сам расскажи, что с тобой, — сдаётся Джисон, скрещивая руки на груди, — я, может, и сплю на парах, но точно вижу, что это не простые прыщи. Даже на аллергическое высыпание не похоже. Отдельный вопрос — эти красные полосы и разодранная, очевидно ногтями, кожа.              — Удивил, конечно, отличил аллергию и огромный подкожный бугор, — язвит Феликс и обратно раскатывает рукав рубашки, — не знаю, может, и аллергия.              — То есть у тебя какая-то жуткая хуйня с кожей, а ты даже к врачу не ходил? — Джисон от отношения друга к здоровью в удивлении распахивает глаза.       Или в ужасе. Феликс всегда относился к себе легкомысленно, но что б настолько…              — Ну нет времени, у меня от хорошей жизни часто что-нибудь вылезает, — отмахивается Феликс, — забей. Буду сладкого меньше есть.              — Возьми выходной у своего мужика и сходи в больницу, — настоятельно рекомендует Джисон, на упоминании флориста морща нос, — и его с собой своди.              — Он не «мой», — сердце Феликса кольнуло. «Не мой», но хотелось бы. Дышать стало тяжелее от этих мыслей. — И нет у него никаких заболеваний.              — Даже патологического сердцеедства?       Феликс не видит, но точно слышит, как Джисон держится, чтобы не посмеяться с собственной тупой шутки.              — Не видел такого, но ни ВИЧ, ни гонореи и чего ещё у него нет, справку показал, — Феликс уверен, что его слова звучат убедительно, но Джисон больше не пытается сдержать громкий смех.              — Ты, — парень не может остановиться, бьёт себя по бедру, на глазах выступили слёзы, палец вперёд выставляет, как бы говоря «подожди, сейчас соберусь», — ты… серьёзно? Справку у него спросил? Представляю его лицо в тот момент… Отчаявшийся, а не поздно ли ты забегал?              — Да ты за… — Феликс уже устал от этих подколов и позволяет себе повысить голос, но вместе с криком свободу получает и кашель.              Согнувшись пополам, задыхаясь и хватаясь за болезненно сжавшийся живот, Феликс медленно выдохнул. Сглатывая, он стиснув зубы, когда покалывание поднялось к горлу. Он хватается за рот, пытаясь заглушить звук и удержать лепестки внутри.              Глаза слезятся, а грудь раздирает болью, ужасной болью. Внутренности словно скручивает, если не перемалывает. Феликс чуть на колени не падает в судорожном кашле, а сквозь пальцы просачивается и капает на пол кровь, заставляя Джисона обеспокоенно подскочить и начать искать по комнате телефон.              «Не на…», — попытка что-то сказать лишь заставляет начать кашлять с новой силой, до звона в ушах.       Свет начинает казаться слишком ярким. «Не зво…» — Феликс продолжает попытки достучаться до испуганного друга, показывает жест рукой, призывая прекратить метания. Он с трудом берёт себя в руки, не иначе как использовав всю имеющуюся силу воли, и быстро шагает в сторону шкафа с мусорным ведром. Ещё несколько раз кашляет, сплёвывает цветы и окончательно прочищает горло.       Закончилось.       Кажется, закончилось…              — Это что, блять, было? — Джисон подбегает и хватает Феликса за плечи. — Так, я налью водички.              Феликс устало заваливается на кухонный стул и вытирает лицо от слёз и выступившего пота. За раз осушает стакан. Горло чертовски болит, как и всё в груди, но после кашля, конечно, дышать стало немного легче.              — Не в ту сторону копал, дорогой, — Феликс устало смеётся и вытирает мокрые от воды губы, — туберкулёз.              — Придурок, — Джисон придвигает стул и садится напротив, в упор смотря в лицо друга, — я могу назвать минимум десять причин, почему этот вариант отпадает. Но ты мог бы придумать и что-то менее очевидное, плеврит, например. Итак, что это за херня?              — Думаешь, я знаю? — Феликс приподнимает уголок губ. — Просто болею, как само появилось, так само и пройдёт.              — Я видел, что у тебя было вскрыто одно из тех образований на руке. Что там?              — Тебе во всех мерзких подробностях? — Феликс прикрывает рот рукой и судорожно откашливает ещё несколько алых лепестков анемоны.       Один прилипает к нёбу, вынуждая безуспешно скользить языком по горькой поверхности в надежде снять её. Приходится отвернуться и подцепить пальцами.       — Да.       Джисон был готов услышать и про гной, и про слизь, и про творожистую массу с ниточками гноя, но не то, что так легко, не раздумывая, ответил Феликс.              — Цветочек.              Повисло неловкое молчание. Для Феликса, которое, впрочем, было вполне комфортным; он быстренько заворачивает лепесток в салфетку. Говорить было не больно, но неудобно. Всякий раз, когда приступ заканчивается, у него остаётся гадкое, скользкое и странное ощущение лепестков, скользящих по внутренней части его рта.              — Ты решил меня окончательно свести с ума? Или сам понемногу отъезжаешь?       Джисон раздумывает, а не стоит ли ему и правда набрать скорую, ведь, кажется, у его друга серьёзные проблемы. Вероятно, с головой в том числе.              — Буквально проросшее растение, Хани, — отрезает Феликс, и по его лицу становится понятно, что он не шутит, — мне пора на работу.              — Ты только что чуть не умер, в тебе прорастают растения, а сейчас выпил водички и собираешься на смену? Серьёзно?              — Мне за это платят.              — Оно того не стоит.              — Я не хочу подводить Хёнджина, — Феликс поднимается, придерживаясь за стол, пытается отшутиться: — Не обращай внимания, видимо, словил профдеформацию флориста.              От шутки, даже самой остроумной, но сказанной с таким измученным лицом, смешно не станет. Джисон недовольно цокает, понимая, что, если Феликс что-то решил, его не остановить, особенно в случае, когда тот в очередной раз словил гиперфиксацию на ком-то. Остаётся с досадой смотреть в спину.       

｡ •˚❀｡♡｡❀˚• ｡

      

«It's bitter and sweet, oh, he's pretty and mean,

Had a dream I was fallin' in flowers.

Not what it seems, all the petals are bleedin',

They wither, I'm pleadin' for hours».

             Дни начинают казаться особенно монотонными и похожими друг на друга… Как только Феликс просыпается, первым делом вытаскивает изо рта пару лепестков и корчит лицо в гримасе отвращения. Боль неуклонно растёт и распространяется по всему телу. Голова гудит, а язык высох.       Кажется, между зубами застрял листик… Феликс, чертыхаясь, пытается его достать. Горький вкус растения смешивается с привкусом крови, который кажется привычным.              Феликс не хочет вставать, не хочет никуда идти, но решает, что от лежания и безмолвных страданий состояние не улучшится, осторожно приподнимается на кровати. Тело пробивает ознобом, хотя в комнате явно жарко. Он сгибается, зарывает руки в спутанные волосы, которые не помешало бы помыть, и стискивает зубы. Тошнит. Когда всё тело болит, особенно в груди, когда тебя изматывает регулярный кашель — сил поесть не остаётся, такими темпами его желудок скоро начнёт пожирать сам себя.       Феликс закрывает глаза, желая даже не чтобы это всё прекратилось, нет, лишь бы было не так тяжело пережить этот день.              Он понимает, что ему надо вставать, надо приводить в порядок себя, комнату, ведь скоро возвращается Джисон от своего парня, и ему явно не стоит видеть этот хаус. Артхаус. Скоро преподаватели перестанут идти на уступки и придётся брать академ, если так и дальше пойдёт. Может, и правда стоит обратиться к врачу?              Поджав губы, Феликс считает до пяти, но не может подняться. Вернее, физически может, но не морально, он просто не готов начинать этот день, не когда он точно знает, как тот пройдёт. Он недолго торгуется сам с собой и идёт на компромисс, считая до десяти.       Двенадцать. Пятнадцать…       Это как с холодной водой: надо быстро шагнуть, не думая. Размышления убивают похлеще цветов в лёгких.              Феликс не помнит, когда начал подсчитывать количество шагов, нужное, чтобы добраться до ванной, но бессильно наблюдает, как с каждым днём это число увеличивается. Нормальное дыхание — роскошь. При попытке сделать глубокий вдох, полноценно наполнить истерзанные лёгкие кислородом, у него сразу же начинает чесаться горло и колоть в груди.              В вертикальном положении уже так не тошнит, но неприятно покалывает пустой желудок. Сделав несколько шагов, Феликс зажимает рот рукой и бежит в ванну, чтобы упасть на колени перед унитазом, ставшим верным керамическим другом за последние дни. Вцепившись в ободок, к горлу вновь подкатывает тошнота. Но полноценно не вырвет. Нечем. Лёгкие горят, горло горит — всё от сильного кашля.       Едкий вкус желчи смешивается со слабым металлическим привкусом и обжигает нёбо. Сердце колотится в грудной клетке всё сильнее с каждым судорожным сокращением гортани, с каждым хрипом и кашлем. Феликс то и дело успевает отплёвываться от цветов и маленьких красных бутонов.       Он увядает с каждым лепестком, сорванным с языка.              Феликс устало смотрит на растения в воде. Одни плавно покачиваются, другие погружаются под воду. От горячих слёз щиплет глаза и обжигает щёки. Он отплёвывается горькими остатками содержимого рта и раздражённо снимает прилипший к щеке лепесток. Лепесток анемоны.              Он с отчаянием вспоминает моменты, когда мог легко, не задумываясь, сделать глубокий вдох, наполнить лёгкие кислородом — а то и не один раз, дышать глубоко и без боли… Вероятно, теперь всё это кажется таким невозможным, нереальным… Словно и не происходило никогда.              Феликс устало придвигается к стене и откидывает голову, просто чтобы почувствовать, как кончики его волос касаются позвоночника. Он прикрывает глаза, а слёзы всё не прекращают катиться по лицу. Он отчётливо ощущает, как в его лёгких распускаются цветы. Он отгонял эти мысли, но неизменно снова и снова возвращался к ним.       У него что-то внутри, Феликс знает это, всем своим естеством ощущает. И не только внутри лёгких.              Нет.              Нет, нет, нет.              Это всё неправда, этого не может происходить.              Но почему-то это происходит.              Феликс чувствует это.              Чувствует и больше не может сдержаться, чтобы не расчесать запястья. Ногтями впиваясь в нежную кожу, он раздирает руки в кровь, но чувствует не боль — облегчение. Это слишком тяжело. Кожа истончается, когда под ней прорастают цветы, поэтому Феликс без усилий случайно обнажает зелёные ростки; толком несформировавшиеся головки бутонов вылезают из ран, а крупные кожные выросты, похожие на волдыри от только появившихся ожогов, показывают нежные, бледные цветочные лепестки.              Скрывать свою агонию было невероятно сложно, настолько, что несколько раз Феликс грешным делом подумывал сдаться и просто закончить это всё. Но дальше беглой мысли не заходило. Он даже никому не рассказывает, что с ним происходит. Ни беспокоящимся о его состоянии знакомым и однокурсникам, ни живущему рядом Джисону, ни Хёнджину тем более. Если поначалу растения сделали его раздражительным и агрессивным, теперь на нелепые оправдания не осталось ни сил, ни желания.              «Всё в порядке» — кажется, эту фразу никогда не говорят те, кто действительно в порядке. Она даже не звучит убедительно.              Каждый день стал настоящей борьбой: с самим собой, с окружающим, не понимающим Феликса миром, с желанием сдаться и, разумеется, борьбой за жизнь. Хотя это больше походило на жалкое существование человека, не способного ни помочь себе, ни прекратить страдания. Или не желающего это делать.              Сон постоянно прерывался случайными, хаотичными приступами кашля, после которых Феликса ждало «романтичное» утро в окружении лепестков и цветов, раскидавших их.              Как и сейчас, найдя в себе силы, окатив лицо холодной водой, нажав на смыв, Феликс идёт выметать растения из своей комнаты. Он больше не смотрит, как кружатся и исчезают в канализации его цветы. Насмотрелся. Пора бы поменять постельное белье, а то оно всё в разного цвета и размеров пятнах. Кровь, сок от раздавленных цветов и что-то непонятного происхождения.              Феликс залпом выпивает несколько стаканов холодной воды, чтобы избавиться от надоевшего ощущения сухости в горле. Кажется, даже дышать становится чуть легче, если не считать этого мерзкого холодка, опаляющего горло с каждым вздохом. Пора прекращать выпивать.              Феликс пытается привести волосы в божеский вид сухим шампунем, который заканчивается на втором пшике, что-то причёсывает, меняет проборы и в итоге просто завязывает шевелюру в хвост. Нет времени мыть и сушить голову. Запястья чешутся, как будто это и правда какая-то странная аллергия, горло царапает, а в груди всё скручивается.       Этих чёртовых штук повылезало больше. Теперь они не только на руках, но и на бёдрах, на животе, на груди и шее. Именно поэтому Феликс сейчас в водолазке. А ещё потому что он не может сдержаться, чтобы не расчесать эти выросты, а к разодранным и исполосованным лезвием участкам кожи вопросов больше, чем к волдырям.              Работа, как и учёба, на самом деле, очень даже хорошо отвлекает. Казалось бы, сидишь, перебираешь цветочки из огромных коробок, но как помогает забыться! Ведь надо ничего не повредить, лишнего не оторвать и не отрезать, в общем, не испортить товарный вид.              Феликс сидит на полу на корточках, потому что тут удобнее, и концентрирует всё своё внимание на свежей поставке.              — Решил поменять стиль? — в дверном проёме появляется Хёнджин, неожиданной репликой заставив вздрогнуть. — Вроде ещё тепло, мне убавить кондиционер? Или могу выключить.              — А, Хёнджин, — парень оборачивается, продолжая теребить белую хризантему в руках, — да так, заболевать начинаю, кажется.              Лицо Феликса выглядит измученным, взгляд потухший, а улыбка едва заметна. Он совсем не такой, каким был в первую их встречу, в начале общения, но Хёнджин ничего не говорит по этому поводу. Феликсу кажется, что не заметить то, каким блёклым и болезненным он стал — невозможно, уже все вокруг озаботились его состоянием, один Хёнджин молчит. Но отношение мужчины холоднее не стало, всё такой же вежливый, обаятельный. И особенно заботливый в последнее время.              — Ты целую неделю заболеваешь и всё никак не заболеешь, — с напускной задумчивостью размышляет Хёнджин, присаживаясь на диван, — нет, я, конечно, не хочу, чтобы ты заболел. Просто придумай новую отговорку. Долго ещё?              Вместо ответа Феликс щёлкает секатором, дёргает пару порванных листков и убирает последнюю хризантему в ведро к остальным. Он глухо кашляет пару раз, прикрывая рот предплечьем, и с трудом поднимается с пола. Он скидывает рабочие перчатки, развязывает фартук и направляется в сторону сидящего на диване мужчины.       

«I'm dyin', I'm tryin' to keep his attention»

             Феликс по-кошачьи изящно забирается на бёдра Хёнджина и кладёт вытянутые руки на широкие плечи. Как бы элегантно он ни выглядел внешне, какой бы грацией ни сочились его, ставшие в последние дни тяжёлыми, движения, Хёнджину достаточно бегло глянуть в эти распахнутые, сияющие любовью и какой-то безграничной преданностью глаза, чтобы понять, что влюблённость захлестнула с головой. И это особенно заметно, когда Хёнджин периодически взмахом руки подзывает Феликса, и тот, бросая все дела, бежит к нему. То же самое происходит по первому смс, по короткому звонку.              Хватит всего пары слов: «Я жду».              Когда чувствуешь себя особенно плохо, отчаянно хочется прижаться ближе к тому, что любишь.              Феликс нетерпеливо накрывает губы Хёнджина своими, вовлекая в медленный и томный поцелуй, каждой секундой которого они оба искренне наслаждаются. Приглушённый, удовлетворённый стон сорвался с губ, когда Хёнджин нежно обвил своими накачанными руками ставшую тоньше талию. Волна неподдельной радости и трепета прошла сквозь сердце Феликса, от этого ощущения даже закружилась голова. Он до сих пор не может поверить, что всё происходит на самом деле, не может поверить, что ему так повезло. Он крепче обвивает шею мужчины, будто боялся, что тот отстранится, выскользнет из полных отчаяния объятий. Хёнджин помогает забыть обо всём остальном, о боли, которая никогда не перестаёт терзать. Эту жестокую спутницу удаётся лишь иногда заглушить таблетками или алкоголем.       Хёнджин и его тёплые прикосновения — лучшее лекарство, бесспорно.              Через несколько мгновений они оба постепенно оторвались друг от друга, Феликсу было жизненно необходимо вздохнуть, ему и так было мало кислорода, так ещё и поцелуй требовал слишком много.              Феликс провёл языком по влажным губам, заметно припухшим и порозовевшим на несколько оттенков. Его губы давно обветрились и покрылись трещинками, даже гигиенические помады не помогали, так что слюна была чуть ли не единственным спасением, возможным увлажнить их и временно привести почти в нормальное состояние. Горло снова неприятно зачесалось, вынудив несколько раз глухо кашлянуть, плотно сомкнув губы.       После этого поцелуя у Феликса словно улучшилось самочувствие, он поймал прилив бодрости. Или это было желание большего. Но когда он снова потянулся за поцелуем, Хёнджин схватил за лицо и отодвинул.              В груди что-то особенно неприятно кольнуло, но тошнотворнее стало, когда Феликс вспомнил, что не умеет скрывать эмоции на лице и его разочарование очевидно.              — Хочешь поехать ко мне?              Феликсу кажется, что он ослышался. Неужели Хёнджин действительно зовёт его к себе? Раньше он мог только расспрашивать и слушать о жизни мужчины за пределами цветочного магазина, а сейчас появляется возможность непосредственно посетить дом.              — А работа? Ещё рано, — неуверенно мямлит Феликс, понимая, что вот так надежды и рухнут.              — Я же владелец, — с улыбкой напоминает Хёнджин, притягивает к себе лицо Феликса, чтобы оставить поцелуй в нос, и разжимает пальцы, — подумаешь, закончим на пару часов раньше, никто от этого не умрёт.              — Так-то да, — соглашается Феликс и неловко слезает с бёдер мужчины, — то есть, мы сейчас поедем к тебе? Прямо к тебе домой?              — Ты выглядишь сконфуженным. Не хочешь?              — Хочу, конечно! Давно уже, а ты всё не зовёшь…              Поняв, как по-детски звучат слова, щёки начинает щипать. Хёнджин же негромко смеётся.              Когда мужчина уходит за ключами от машины, Феликс позволяет себе нормально прокашляться в платок. С укором он смотрит на яркий лепесток, который быстро заворачивает внутрь, и вытирает губы чистой стороной куска ткани.              С Хёнджином и правда легче.              — Простудился, значит, — Хёнджин ухмыляется, ловким движением стирает капельку крови со щеки Феликса, которую тот не доглядел и не вытер, — ехать прилично, так что, может, даже вздремнуть успеешь.              Дорога была не такой долгой, как Феликс успел себе придумать, хотя, может, это из-за того, что он прикрыл глаза и, открыв их, оказался на месте. Частный сектор, шикарный особняк — всё это так подходило Хёнджину, отражало его высокий статус.              Но самым ярким местом, конечно, была «небольшая», как её назвал мужчина, оранжерея.       Большая и яркая, Феликс не может прекратить разглядывать то, что так и пестрит цветами в пределах высоких стеклянных стен; разнообразие начинается уже со входа, оплетённого насыщенно-пурпурными клематисами в сочетании с ярко-розовыми розами. Огромные кусты высоких романтичных мальв и небесно-голубых соцветий дельфиниумов были окружены невысокими, но пышными кустами малиновых кальмий, которые плавно переходили в такие похожие, в основном из-за окраса цветков, вейгелы, местами стелющиеся по земле. Меж цветов простирались извилистые узкие каменные дорожки, окружённые низкими бодрыми цветочками — яркими шиловидными флоксами и крохотными арабисами. Множество клумб, на некоторых цветы росли совсем уж в хаотичном порядке, вызывая вопросы, как долго они способны прожить при таком соседстве. По земле под кустами у высоких растений, прикрывая голые стебли, ползли витиеватые лианы дипладений и других цветов, тех же, что оплетали вход в оранжерею, а с подвесных кашпо свисали гроздья аляпистых фуксий, ипомей и петуний с длинными серебристыми дихондрами, которые, если не пригнуться в нужный момент, касались головы своим пышным полотном. С краю у входа стоял небольшой стеклянный, обрамлённый чёрным металлом столик и стул.              Сплошное удовольствие для глаз и души.              Феликс мог бы провести тут ещё пару часов, рассматривая это цветочное изобилие, но Хёнджин предложил пройти в дом, и отказываться было бы странно.              Парень разувается и подробнее разглядывает ремонт. Всё такое чистое, в светлых холодных тонах — приятно находиться внутри. Хёнджин просит пройти в зал и устраиваться поудобнее, сам же уходит в соседнюю комнату.              Он возвращается с бутылкой шампанского и парой бокалов.              — Выпьем?              А ведь до Хёнджина Феликс почти не пил, даже по праздникам.              Но сейчас он поймал себя на мысли, что делает это регулярно. Слишком часто. Потому что алкоголь помогает. Помогает заглушить боль. По телу начинает разливаться тепло, внутри все органы перестают разрываться на части. Даже кашель становится редким.              Феликс честно старался этим не злоупотреблять, но всё равно учащались ночи, когда он настолько опьянён, что не помнит ничего из произошедшего за день. А какая разница? Отбивает память от агонии из-за прорывающихся сквозь плоть цветов или от алкоголя? Последнее даже звучит лучше. Опьянение освобождает, но и терзает неизменно следующими сожалением, негодованием и отчаянием. Неужели нет другого варианта? Нет, ведь анальгетики так не помогают.              — Я не против.              По горлу струится сладковатая жидкость, пузырьки щекочут язык и внутреннюю сторону щёк.              Хёнджин забирает из рук Феликса пятый бокал. Видимо, для менее чем десяти минут это слишком, но парню и так уже достаточно. Последнее время он просто не видит меры. Обычно он пьёт много и быстро, чтобы наверняка, чтобы успело отшибить сознание и чувства до момента очередного приступа.              Хёнджин шепчет, что у него есть что-то получше алкоголя, и целует в потрескавшиеся губы.              Даже если Хёнджин не чувствует того же, Феликс теперь не может уйти, слишком тяжело вернуться назад, хоть раз позволив себе близость с этим мужчиной.              Тяжело сглотнув, Феликс прижимается лбом ко лбу Хёнджина. Глубокая дрожь сотрясает тело, когда мужчина прикусывает нижнюю губу, руками проводит по худым бокам, поднимаясь выше, чтобы очертить выступающие рёбра сквозь ткань облегающей водолазки.       Парень похудел, что особенно заметно, если поднять его на руки. Но Хёнджин не раз говорил, что принимает его любым.              В спальне Хёнджин опускает Феликса на пол, а сам ложится на кровать, сжимая сквозь деним напряжённый член. Парень неловко мнётся и уточняет, можно ли полностью не раздеваться. Он хорошо знает, как сейчас выглядит — и зеркала не надо, ему всё ещё тяжело осознать, что невероятно привлекательного, заслуживающего больше, чем Феликс может дать, мужчину его внешний вид не волнует.       Казалось, от слова совсем. Можно сказать, ему симпатизировало само естество Феликса.              Феликс стягивает джинсы вместе с нижним бельём и залезает на кровать. Он сам не понимает, откуда в нём силы заниматься сексом, но если Хёнджин хочет инициативы — он должен её дать. Всё не просто так: значит, Хёнджин видит, что тот способен, что не всё потеряно и есть ещё силы, которые можно и нужно собрать в кулак.              Феликс сглатывает, подцепляет резинку боксеров Хёнджина, освобождая стоящий член, и медленно проводит пальцами по длине. Холодная смазка обжигает, но Феликс даже не морщится, продолжает вводить в себя пальцы. Долго не растягивает — всё равно ничто не сравнится с тем адом, который он успел пережить.              Глубоко дыша, он медленно опускается на твёрдый член, слыша утробный стон Хёнджина. Феликс двигается медленно, пластично. Это и правда не так больно, а низкие стоны любимого мужчины ласкают слух.              Феликс ощущает нарастающее давление в груди и ускоряет темп. Только не сейчас… В помутнённом сознании загорается желание, чтобы Хёнджин был жёстче, грубее сжал его бёдра, впился ногтями. И ещё лучше будет, если он своими руками стиснет тонкую шею до хрипа, до слёз и жалобных просьб остановиться. Но Феликс бы не попросил. Он хочет чувствовать боль, приносимую любимым человеком, а не чёртовыми цветами.              Дрожь пробегает по его телу, и что-то неотвратимое царапает горло. Опираясь ладонями на широкую грудь снизу, он изо всех сил заставляет свои лёгкие вести себя прилично, продолжать поглощать кислород без спазмов, старается не извергать из себя яркие сады как можно дольше. Он просто хочет продолжать наслаждаться этой близостью с Хёнджином. Разве он так много просит? Феликс запрокидывает голову назад и тихо скулит от боли и удовольствия, продолжая плавно двигаться на члене и улыбается, когда пальцы впиваются в бёдра, сжимая до синяков.       Феликс проводит рукой по косым мышцам, животу мужчины под ним, медленно приподнимаясь, чтобы снова резко опуститься.              Вверх и вниз, всё быстрее и быстрее. Горло болит даже от тихих стонов, кажется, эти хрипы звучат совсем не сексуально. Ощущение того, как Хёнджин заполняет его изнутри, заставляет собственный член твердеть и подрагивать, а головку сочиться предэякулятом. Феликс поднимается и опускается, не сбавляя темп.              Ему слишком хорошо, он слишком расслабился, упустив момент, когда порывы рвущихся наружу цветов вышли из-под его хлипкого контроля. В паническом бегстве от ставшей естественной части повседневности, Феликс закашливается, беспокойно носясь от одной мысли к другой, боясь реакции Хёнджина. Он резко подаётся вперёд, снова опираясь рукой на грудь мужчины, а второй прикрывает рот и сгибается в спине, заходясь в судорожном кашле.       Хёнджин понимает, что ему на живот капает что-то тёплое, видит, как сквозь длинные изящные пальцы стекает кровь, смешанная со слюной, медленно растягиваясь.              Лёгкие горят, горло режет, и Феликс никак не может это остановить. Рот полон горьких цветов, и новые всё поднимаются, а когда внезапно Хёнджин надавливает на бёдра, насаживая до упора и удерживая на своём члене. Феликс, сгорая от стыда, позволяет растениям разлететься по кровати.       Хёнджину на живот падают влажные, тёплые бутоны, капает ярко-красная слюна.              Феликс ощущает, как по телу разливается тепло, ему кажется, что его вот-вот вырвет недавним шампанским и желчью. Он не знает, как долго это будет продолжаться, но желание и страх переплетаются в единое целое, затмевая разум. Каждый новый толчок заставляет его чувствовать себя всё более уязвимым, и каждый раз, когда Хёнджин подаёт сигнал о продолжении, кусочек души разрывается на части.       К горлу подкатывает содержимое желудка, но он с отвращением пытается проглотить омерзительный коктейль, который стал только хуже от горьких, терпких растений. Почти получается, пока он не давится бутоном. Он тут же закашливается, морщась, пока жидкость стремительно покидает его рот, стекая по подбородку.              Но Хёнджин ничего не говорит, позволяя тёплому содержимому Феликса стекать по своему торсу, а бутонам неподвижно лежать, лишь с интересом наблюдает, ожидая развязки. Парень вместе с гордостью и отчаянием проглатывает то, что может, и небрежно вытирает рот рукавом водолазки, задевая прорастающие из предплечья цветы, что вызывает очередные стоны боли.              Феликс хочет исчезнуть. Он ловит взгляд Хёнджина и внутри загорается стыд. Почему эта сюрреалистическая сцена превращается в зрелище, где он безвольно демонстрирует свои слабости?              «Прости», — одними губами, почти беззвучно шепчет он, но Хёнджин всё отчётливо слышит.              «Прекрати драматизировать», — мужчина нежно проводит рукой по щеке Феликса, который сейчас выглядит, будто находится на грани безумия, большим пальцем стирая частички цветов, случайно размазывая ни то слюну, ни то остатки рвоты. Он затягивает момент, словно наслаждаясь этими страданиями.              Феликс пересиливает себя, поднимает взгляд и замирает, смотря в темнеющую бездну глаз Хёнджина. Бездна смотрит на него в ответ, неподвижная, вызывающая желание нырнуть с головой. И утопиться. Феликс устал, он бросается с объятиями на шею мужчины и плачет.       Хёнджин гладит по голове, по спине и, не брезгуя, целует. Долго и чувственно, они говорят без слов, и Феликс даже не кашляет. Его дыхание тёплое и успокаивающее, в груди Феликса растёт нечто светлое, как солнечный луч пробивается сквозь облака. Он понимает: именно сюда, в эту бездну, он и хотел бы окунуться полностью, оставив все страхи и сомнения на поверхности.              — Приятно видеть, как человек расцветает для тебя.              — Это звучит жутко, — Феликс специально прокашливается, прочищая горло, чтобы голос звучал чуть громче и отчётливее, и, не заморачиваясь, проглатывает пару лепестков, не решаясь выплёвывать их к остальным.              Без сил он падает на кровать, и несколько лепестков на секунды поднимаются в воздух. Так всяко лучше. Не ему осуждать вкусы Хёнджина.              Феликс лежит, не шевелится. Дышать ужасно тяжело. С трудом подняв руку, он стирает стекающую по подбородку струйку крови, высовывает язык и флегматично цепляет пальцами лепесток, по которому и не скажешь, что тот пришёл в этот мир белоснежного цвета.              Хëнджин куда-то ушёл. Это к лучшему, потому что Феликс слишком измождён, он знает, как плохо выглядит, и не хочет, чтобы любимый человек видел его таким, особенно после того, как он вывалил весь свой внутренний мир. После подобного стыда единственный выход — это в мир иной.       Тяжело.       Феликс отчаянно хочет из последних вцепиться сил в Хёнджина и не отпускать, но и не хочет вызвать раздражение или хуже — отвращение. Хёнджин же его теперь не ненавидит? Разве можно остаться рядом с человеком, который так громко выплёвывает собственные страхи, вперемешку с желчью, шампанским и цветами?              Тяжело дыша, Феликс в очередной раз даёт волю слезам. Он беззвучно рыдает, но очень быстро начинает хрипеть, к горлу вновь подкатывает жар, заставляя молить, лишь бы это всё быстрее закончилось…              С бокалом возвращается Хёнджин, который успел привести себя в порядок. Феликс непроизвольно улыбается, трещинки на губах начинают кровоточить.              — Хочешь спать? — интересуется мужчина, присаживаясь на край кровати, и делает глоток. Он нежно проводит по волосам Феликса и убирает прилипший к ним лепесток, бережно кладя рядом на подушку.              Феликс отвечает неразборчивым мычанием.              — Шампанского?              Это предложение от Хёнджина звучит издевательски, но если его спросить об этом, то он бы со всей уверенностью и искренностью ответил, что Феликс ошибается. Он сам делает ещё несколько глотков, пока парень устало прикрывает глаза.              Тело сковывает слабость, сил хватает лишь приподнять уголок губ, когда руку накрывает тёплая рука любимого мужчины.              Он ощущает, как лепестки, застрявшие в горле, обвивают его голосовые связки и спускаются ниже, забивая лёгкие, заглушая и без того тихое сопение, выходящее из приоткрытого рта. Кажется, пара штучек попала в нос.              Феликс уверен, что теперь он может почувствовать, как цветы распускаются внутри него. Или он сходит с ума.       Разум тяжелеет от желания заснуть.              «Пожалуйста, не уходи», — звучит как молитва, шёпотом вырвавшаяся из его уст. Каждая секунда тянется, будто вечность, и каждый вздох Хёнджина становится последней каплей надежды. В голове кружатся образы — смех, разговоры, моменты, к которым никогда больше не вернутся.              Даже умирая, он думает о Хёнджине, который сейчас перевернул бедную, истерзанную цветами и самим же Феликсом руку, нащупывая пульс. Слабый, едва чувствуется. Мужчина тянется к шее парня, двумя пальцами щупая сонную артерию, ловить слабые сердечные ритмы.              То, что Феликс умирает, очевидно. Особенно для него самого: как никогда отчётливо ощущает цветы внутри. Они росли в груди и являлись большим, чем просто странный недуг, они были частью него. И те, что распускались внутри, в лёгких, и те, что прорастали сквозь плоть, разрывая истончающуюся кожу. Они жили и дышали вместе с Феликсом. Он выбрал смириться с ними, считая происходящее ни то проклятьем, ни то извращённым Божьим даром — цветы же так прекрасны по своей природе.              Он жил с этим неделями, ощущая сухость во рту, вяжущую горечь лепестков и медный привкус крови, густо покрывающие язык настолько, что кусок в горло не лез, а от воды скручивало желудок.              Феликс закашливается, не размыкая глаз, разбрызгивает пропитанные кровью лепестки и видит в темноте вспышки света. Цветы терзают его горло и разрывают внутреннюю часть рта, стебли, лепестки и листья душат его в отчаянии вырваться на свободу.       Это не он хрипит — это его лёгкие кричат об облегчении, это не он болезненно стонет — это всё его естество молит об облегчении.              У него идёт кровь из носа, тёплая и жидкая, быстро заливая лицо. Глаза щиплет, но слёз нет. Кашель тихий и звучащий обречённо, Феликсу кажется, что если он сейчас прекратится, то это будет конец. Он никогда бы не подумал, что будет молиться, лишь бы спазмы в горле не слабели, а лепестки не переставали пытаться найти выход из своего влажного, тёплого плена. Воздуха не хватает, он не может дышать, как и не может ничем себе помочь, только из последних сил сжимает руку Хёнджина, который сидит неподвижно и наблюдает за угасающей в окружении лепестков и бутонов жизнью.              Лицо Хёнджина не отражает ничего. Никакой эмоции из широкого спектра возможных, только нечитаемый блеск в глазах, подобный острому ножу, который зависает в нескольких сантиметрах от груди. Сейчас взгляд этих холодных, но не безразличных глаз — жестокое и необычное наказание, которое никто не должен терпеть. Феликс бы не вытерпел.              «Люблю», — последняя мысль возникает в сознании, прежде чем последний вздох покидает лёгкие. Феликс не успевает подумать, почему любит Хёнджина, но многие недели это его не беспокоило, так есть ли смысл задаваться подобным ненужным вопросом сейчас? Просто любит и всё.              Любит ли Хван его так же сильно?              Вопрос в том, любит ли вообще.              Чёрная ткань водолазки легко расходится под лезвиями острых ножниц, освобождая примятые цветы. Больше ничего не мешает растениям пробиваться к свету сквозь тонкую кожу и наслаждаться своей недолгой жизнью на плечах, животе, руках и бёдрах…              Проходит достаточно времени, чтобы Феликс начал разлагаться, но Хёнджина это не беспокоит. Мужчина закрыл магазин и теперь может спокойно посвящать каждую минуту своему прекрасному парню, не отвлекаясь ни на что. Он с энтузиазмом заботится о нём: исправно протирает тело, стараясь не задевать растущие цветы, которые периодически опрыскивает из пульверизатора, не забывает менять простыни, на которых лежит тело, и периодически подкладывает подушку под голову, когда казалось, что Феликс в ней нуждался. Также периодически открывает окно, потому что растениям нужен свежий воздух, и никогда не задёргивает шторы.              Несмотря на бледно-серую кожу, покрытую бурыми пятнами, грязные волосы с отросшими корнями, слипающиеся от естественного кожного сала, изувеченное свежими и начавшими затягиваться ранами, прорывающимися наружу растениями тело, Феликс всё ещё нравится Хёнджину. Жаль, правда, что больше он не удостоится того взгляда блестящих глаз, которые демонстрировали огромную преданность и любовь.              Хёнджин проводит всё своё свободное время рядом, постоянно разговаривает с Феликсом. Обо всём и ни о чём. Рассказывает о себе, пересказывает сюжеты прочитанных книг и отвечает на вопросы, которые Феликс задаёт в ответ. Завтракает, обедает и ужинает он тоже в спальне.              Хёнджину нравится лежать рядом, улавливая тот тонкий цветочный аромат, который никто, кроме него, не может услышать. Даже сладковатый трупный запах его не беспокоит.       Прорастающие белые далии особенно радуют глаз.       Хёнджин поворачивается на бок, подпирая щёку кулаком, и в очередной раз запускает руку в разрезанную грудную клетку Феликса, сгребает в кулак лепестки, чтобы приподнять и раскрыть ладонь, позволяя им кружиться в своём омерзительно-прекрасном вальсе. Они падают обратно в отверстие на груди, ложатся на тело и простынь, окрашивая свежую, недавно постиранную белую хлопковую ткань в светло-красный. Хёнджин поглаживает бутоны внутри груди, после проводя кончиками пальцев по рёбрам до острых концов, торчащих вверх. Пальцы легко скользят по красноватой жидкости. Всё бы давно засохло и запеклось, если бы не ежедневные водные процедуры, которые мужчина заботливо оказывал такому нуждающемуся в любви и внимании Феликсу.       

｡ •˚❀｡♡｡❀˚• ｡

             Низкая и широкая чашка с тихим стуком касается блюдца из одного комплекта, заставляя желтоватую воду дребезжать, а сморщенные красные лепестки дрожать на маленьких волнах. Лучи солнца, пробиваясь сквозь стеклянные стены оранжереи, отбрасывали на пол причудливые узоры, а воздух наполнялся сладковатым ароматом цветущих растений. Хёнджин, погруженный в чтение, временами отрывался от страниц книги, чтобы насладиться мгновением: мягкий ветерок приносил с собой шёпот листьев и отдалённый пение птиц.       Сегодня особенно солнечно.       Роман, который Хёнджин держал в руках, рассказывал о судьбах людей, ищущих смысл в мелочах жизни, и каждое новое предложение создавало живые образы в его воображении. Он отмечал, как мир за пределами оранжереи продолжал двигаться, но здесь, среди зелени и цветов, время будто замедляло свой бег, позволяя сосредоточиться. С каждым глотком чая он чувствовал, как тепло напитка наполняет его изнутри, создавая ощущение гармонии.              — Хорошая сегодня погода, да? — он смотрит в сторону шикарной клумбы, раскинувшейся в разные стороны, занимающей приличную часть его милого домашнего сада.              Ответа, естественно, не следует.              Хёнджин ласково смотрит на цветы, затем переводит взгляд на незаконную, лежащую на земле, пока её обладатель отдыхал под, уже прилично разложившуюся руку, из которой пробивались незабудки. Крохотные розово-синие цветочки, поднимаясь вверх от кончиков пальцев и кисти, сменялись белыми, розовыми, синими и красными анемонами. Снежные, бледно-розовые пушистые головки далий тянулись вверх, цвели чисто белые и с вкраплениями, нежно-розовые и пурпурные лилии, которые на самом деле такие хрупкие и безоружные, не нуждающиеся ни в чём, кроме любви, подобно тому, кто их породил. Несколько высоких орхидей с лепестками всех оттенков лилового, кусты розовых и огненных камелий и окаймляющие по краям клумбу бледные сине-сиреневые, цвета розового румянца пушистые кисти гортензии дополняли картину, проникающую в самое сердце.              Он был уникальным. Самым красивым и искренним, а теперь его часть в оранжерее — самая разнообразная и завораживающая.              Хёнджин убирает книгу на столик и подходит, чтобы нежно коснуться пышной красной розы. Недавно распустившейся и единственной в своём роде на этой специфической клумбе.              — И я люблю тебя, Феликс.