Он и Она

      Я не ожидаю, что Она забудет. И не ожидаю, что совсем на Неё не разозлюсь. Но всё же ощущаю какую-то неестественно детскую обиду. Вроде той, которую чувствовала, когда брат сказал мне, что это он выбирал подарки из моих писем с желаниями, а не какой-то там мифический дед.       — Я забыла, я хотела, но забыла, клянусь, я была уверена, что я всё заказала… — твердит Она и бежит за мной, когда я разворачиваюсь и ухожу в комнату.       Надо было раньше спросить у Неё, но я так умирала над новогодними дедлайнами, что забыла и сама. А утром позвонил брат и поинтересовался, во сколько нас встретить в аэропорту. Только тогда я поняла, что не спросила Её про билеты — откуда, куда, когда…       — Ты так быстро сбросила, — смеётся брат, ответив мне едва ли через несколько секунд.       Я вижу его улыбающееся лица, а Она наверняка как всегда рассматривает один из его ошейников. Сегодня на нём прицеплены издевательские листочки из выкрашенной в зелёный кожи, и это больше фарс, чем демонстрация. Смотрится по-дурацки. Но не мне оценивать. У брата для этого есть жена. Он полжизни её искал, чтобы потом не заморачиваться больше ни над чем. Зато нашёл — и какую!       — Мы не приедем, — говорю я, и это предупредительный выстрел в лоб, иначе и не назовёшь. Но улыбка на чужом лице не гаснет.              — Что-то случилось? — спрашивает брат ласково. Я указываю глазами на Неё, и она заводит свою любимую шарманку с градом мелких извинений. Он терпит её дольше меня — целую минуту, а потом приподнимает перед собой раскрытые ладони. — Всё хорошо, прилетайте после Нового года. Сможете? Могу сам заказать вам билеты.       — Я закажу, — обещает Она, и я добавляю следом:       — Мы закажем.       За спиной у брата мелькает тень, и мы слышим голос Авы.       — Что? — жалобно спрашивает Она, пытаясь разглядеть жену брата через его плечо. На экране сперва появляется крупная копна рыжих кудрей, потом лицо с яркими серыми глазами, и, наконец, вся Ава. Она меньше брата в плечах ровно в два раза и ниже на полголовы.       Беременный живот размером с арбуз перевешивает её вперёд, и она ходит как крокодилица, неловко шевеля телом и конечностями. Мои племянники в ней, надеюсь, такие же рыжие и кудрявые. А не блёкло русые, как мой брат. В Эдинбурге быть рыжим — успех. Я сужу по Аве.       — «Daidaín na Nollaig» — шотландский Санта-Клаус, — мягко поясняет Ей брат.       Ава хитро прищуривается, и мне кажется, она вот-вот погрозит Ей пальцем. Но я знаю, что нет. Мы с Авой не лезем в жизнь друг друга. Даже говорим принципиально на разных языках. Мы из разных миров, но я люблю её, потому что её любит мой брат. А Ава любит Её, потому что Её невозможно не полюбить.       — Тут и Крампус дело не спасёт, — улыбаюсь я, укладывая Ей ладонь на колено.       — Думаю, ты всё равно оценишь мой подарок, — говорит брат, и Ава улыбается ещё более хитро.       — Там наши традиции, — произносит она на гэльском, прежде чем вернуться на привычный нам английский. Эта её фраза наталкивает меня на определённого рода размышления, которые позже оказываются верными лишь частично.       — Он немного капризный, — добавляет брат многозначительно. И демонстрирует мне два пальца, будто я должна из этого что-то вынести.       — Отметите Новый год, и приезжайте.       — До связи, — машу рукой я, прежде чем свернуть звонок, не дождавшись ответа.       Открываю вкладку авиакомпании и выбираю билеты на второе число, пока Она сопит рядом и нервно ёрзает, не решаясь подать голос. Оплачиваю всё и вдвое больше сверху — разумеется, ведь рейс через четыре дня. Смахиваю уведомление с почты о новом заказе.       Какое-то время мы сидим на диване в молчании.       — А я вчера забрала посылку от твоего брата, — почти шепчет Она.       — Я пойду работать, — отвечаю я, поглаживая Её по бедру. — Ложись без меня. Мне сегодня нужно закончить.       Она слушается и даже не ноет. Я вожусь полночи и снова прихожу под утро. Она сопит, спрятав в подушку нос. Кожа у Неё тёплая. Я прижимаюсь к Ней всем телом, грею холодные пальцы. Она ёрзает. Сначала пытается от меня сбежать, потом притирается плотнее. Уже засыпая, я чувствую, как Она обвивает меня руками и ногой. Её волосы лезут мне в рот, но я уже почти сплю.       Просыпаемся мы обе за полдень. Я не спала так долго уже, наверное, лет шесть. Она готовит завтрак, а я заказываю доставку, чтобы завтра обставить новогодний стол. Вспоминаю о подарке от брата, только споткнувшись об него в коридоре.       Несу в мастерскую и вскрываю, не заботясь об упаковке. Беру в руки и почти умираю от тяжести, которая накатывает единой влажной волной.       Брат сильнее меня. Его мастерство похоже на дар родителей. И его изделия из кожи не изнашиваются и не рвутся. В отличие от него мои безделушки ещё могу разбиться или сломаться, растеряв своё действие. И я знаю, что живых работ у него больше, чем у меня.       Взвешиваю кусок кожи в ладони. Он плотный и жёсткий, а от ручки поверхность делится на два хищных хвоста. Вот к чему были два пальца.       — Ну и пыль, — раздаётся прохладным высоким голосом. Поднимаю глаза.       — Здесь дерево, — извиняюсь. — Стружка.       — Можешь прятать меня в спальню, — пожимает плечами Тоуз.       Он ниже, чем Паддл, субтильнее, но не младше. Более жилистый, чуть сутулый. Чертами лица чем-то напоминает мне Трость. И манерностью. Покручивает на пальце чёрный балморал, опускает его на стол в опилки. И я не знаю, к чему он здесь.       Меня посещает немедленная мысль унести его в гостиную, как когда-то я унесла в ванную Щётку.       — Может, и сыграемся, — говорю я. Он — не моё создание, но его создала моя кровь. Мой последний учитель. Мой старший брат. Для меня и для Неё, специально, я это знаю. Сыграемся.       — С большим удовольствием, — слегка кланяется мне Тоуз в ответ на машинальные движения моих ладоней на его плотной чёрной коже.       Я выхожу на кухню, взвешивая девайс в руке снова, оценивая изделие без оглядки на следующего за мной по пятам мужчину.       — Красивая, — окинув Её ласковым взглядом, делится Тоуз. — Жалеешь её?       Я качаю головой, пока Она меня не видит. И почти сразу подзываю Её к себе, стоит ей выключить плиту.       — Что это? — спрашивает Она, будто натолкнувшись на невидимую стену. И пятится быстро.       — Глупышка, — смеётся над ней Тоуз, присев на кухонный стол. Наблюдает цепкими внимательными глазами, ловит каждое движение. Сущность куда хищнее Щётки или Розги. Почти как Трость, но слишком мужская, чтобы быть такой же опасной.       — Подойди, — маню я двумя пальцами. Она, как загипнотизированная, приближается, и я, некрепко прижав Её грудью к стене, поднимаю на Ней футболку и укладываю тёмную сыромятную кожу поверх Её белоснежных ягодиц.       — Нет! — протестует Она тут же. — Так нельзя, ты не можешь меня им наказать!       — Я и не наказываю, — успокаиваю я, поглаживая по выпяченной попе жёстким краем. Кожа пахнет химией, её бы обработать, прежде чем использовать. Но хвосты лежат на Ней идеально. Брат знает своё дело.       Поняв, что я не буду ничего делать, Она охотно подставляет мне ягодицы. Глажу Её ещё немного, а после откладываю подарок в сторону. Ложка, сидящая на столешнице, хихикает. Тоуз наблюдает внимательно.       — Забывчивая ты моя, — говорю я Ей ласково.       — Прости, я правда не хотела тебя обижать, — легко говорит Она, уверенная, что вчера я всё спустила Ей с рук. Но, как часто бывает, Она ошибается.       Удостоверившись, что на плите ничего не возгорит открытым пламенем, я заверяю ещё более ласково и сочувственно:       — Так ничего, это лечится.       И вот тут Она понимает, что отпускать Её я не собираюсь. Но уже поздно.       — Нет, я же не специально! — канючит Она и извивается ужом, когда я перехватываю Её руку и завожу за спину.       Тоуз за моей спиной смеётся и упивается зрелищем. Я уже могу понять, каким он будет, этот дух. Как проявит себя эта сущность. Аккуратно укладываю Её грудью на высокую столешницу, и любуюсь вместе с Тоузом. Не злюсь, а потому едва удерживаюсь от того, чтобы запустить руку между Её ног. Переключаюсь на «рабочий» лад.       На белой коже Её правой ягодицы наливается розовым отчётливый след моей ладони, видно каждый палец. Тоуз поглощает весь Её вид с жадностью. Второй след — на левой ягодице, затем — на одном бедре и на втором.       Я шлёпаю Её до тех пор, пока кожа не делается равномерно розовой. Попка под моей рукой то и дело увиливает куда-то вбок, Она переступает босыми ногами по полу и хныканьями пытается вывести меня из себя.       Руку слегка саднит, когда я заканчиваю и останавливаюсь, чтобы рассмотреть результаты своих трудов. Тоуз отделяется от стола и медленной плавной походкой приближается вплотную к нам. Прикасается к Её пояснице пальцами, и она ёжится. Я шлёпаю Её ещё один раз, и он накрывает след от моей руки своей широкой ладонью.       — Великолепно, — хрипло сообщает он.       Я достаю из ящика Ложку, и она расплывается в улыбке — сегодня ей кормиться Её энергией.       Перехватив за тонкую ручку, я опускаю Ложку тыльной стороной на розовое полушарие, и Она подпрыгивает на месте. Попка Её дёргается теперь от каждого удара. На коже остаются округлые пятна правильной формы.       Я шлёпаю всего восемнадцать раз. Не слишком сильно, не так, как в первый. Но Ложка всё равно остаётся довольна. И Она тоже.       Вернув первую на место, я накрываю ягодицы второй ладонями и с наслаждением мну в пальцах, собирая в себя жар Её кожи. Это Ей уже не слишком нравится, и Она хнычет громче. Я не планирую прекращать в ближайшие минуты, но Её спасает приехавшая доставка.       Подняв Её и развернув к себе, я оставляю на пухлых губах, испускающих от моих рук тихие короткие стоны, «школьный» поцелуй, прежде чем поспешить к входной двери.       Мы встречаем предновогоднюю ночь, лёжа в спальне за просмотром старого комедийного сериала, и я ощущаю в соседней комнате присутствие уже не пяти, а шести сущностей.