Не болезнь

      Офисные здания разных фирм можно считать самыми настоящими муравейниками. Люди бегают по этажам, передавая просьбы и поручения, выполняют свои задания и с удовольствием цепляются за предоставленные начальством перерывы. Только эта суматоха известна лишь самим офисным работникам, а остальная часть планеты считает их планктоном, бесцельно плавающим в толще воды. Возможно, свою руку к этому приложила одинаковая одежда и вечная сосредоточенность, больше похожая на безразличие ко всему, а возможно, что более вероятно, люди просто не хотят разбираться в подноготной какой-либо деятельности.       В основе правил офисного сотрудника всегда лежат деловой стиль одежды, порядок на рабочем месте и выполнение задач в указанный срок. С этими условиями согласен каждый человек, отправляющий своё резюме, но далеко не все готовы принимать пункт об использовании блокаторов природного запаха в рабочее время, ссылаясь на псевдоврачебные статьи о том, что они сбивают гормональный фон. Так, например, одна из компаний, обязующая всех на использование блокаторов для упрощения взаимоотношений в смешанном коллективе, каждые полгода устраивает своим работникам медицинские комиссии, позволяя убедиться, что здоровье не ухудшилось от сокрытия запаха.       Хёнджину повезло работать в такой корпорации и не чувствовать на себе какое-то время удивлённых или голодных взглядов от того, что он просто-напросто представился омегой.       Когда он только устраивался в компанию на должность художника креативного отдела, то относился скептически к мысли о принятии блокаторов в качестве повышения комфорта труда. Первый рабочий день перевернул его опасения с ног на голову, потому что думать о требованиях задания оказалось намного проще без какофонии альфьих и омежьих запахов.       Пускай начальство и не распространяется о вторичном поле своих сотрудников, но такие подробности всё равно невольно просачиваются в коллектив через разговоры с хорошими знакомыми или слушок стажёра, неумеющего держать язык за зубами. Так было и с Хваном, когда он созвонился с беспокоящимся отцом и упомянул про свой цикл, когда в диалог стала влезать мама. Разговоры были разные: от вопросов о замужестве до обсуждений его предпочтений в альфах. Хёнджин быстро научился игнорировать шепотки за спиной.       Он каждое утро с удовольствием переступает порог офиса, улыбчиво приветствует со стаканчиком кофе в руке охранника на контрольно-пропускном островке и неспешно поднимается на нужный этаж. К слову, парень считает, что креативный отдел, в котором он работает, является самым дружным и понимающим. Другие же считают их лучами света в вечном рабочем мраке, ведь именно они умудряются добавить в чёрно-белый дресс-код что-то яркое и не получить выговор. После подготовки рабочего места Хван собирает чёрные локоны, отросшие до середины шеи, в небольшой хвостик на затылке и приступает к выполнению плана. Это уже давно самопровозглашённый ритуал.       У всего есть свой конец — покой Хёнджина не оказывается исключением. День не задаётся с самого начала, когда он просыпается позднее будильника и в офис приходится собираться в спешке. Привычного приветствия на пропуске нет, а волосы уже давно небрежно собраны на затылке по пути к зданию. В отделе чуть ощутимо пахнет молоком, запах забивается прямиком в пазухи. Омега ставит рюкзак на свой рабочий стол и тут же чувствует, как его вещи спихивают с поверхности.       — Эй, найди себе сегодня другое место, — жалобно просит молодой парень со светлыми короткими волосами. Кажется, ещё немного и с его глаз сорвётся несколько слезинок.       — С чего вдруг? Я здесь работаю, — возражает в недоумении Хван.       — Я хочу сейчас тут. К тебе солнце почти не попадает.       Брюнет закрывает глаза, глубоко вдыхает и натянуто улыбается, кивая и проходя к свободному столу. Хёнджин ловит на себе сочувствующие взгляды, стараясь обжить чужое место на сегодняшний день под себя, но в причине такой выходки коллеги не пробует разобраться, предпочитая приступить к работе, хорошо отвлекающей от посторонних раздражителей.       Перерыв обрушивается на брюнета как снег на голову, не иначе, потому что он крупно дёргается, стоит чужой руке коснуться его плеча, а девушке, чья ладонь выдернула из круговорота заданий, позвать прогуляться до кофейни напротив здания компании и расслабиться. Парень с удовольствием и благоговейной улыбкой принимает её предложение и быстро собирается на выход из офиса. Свежий воздух мгновенно расслабляет и выветривает стойкий аромат молока, старательно игнорируемый половину дня.       — Не сердись на Саджу, — неловко улыбаясь, начинает разговор коллега и заглядывает в глаза. — Ты не первый, кого он за три недели выселил с места.       — Эй, только не говори мне, что ты оправдываешь его несносное поведение, — фыркает Хёнджин и хмурится, выражая всё своё недовольство. — Если ты его защищаешь, то знаешь причину, я ведь прав? — парень мгновенно остужает свой пыл и даёт ситуации возможность проясниться.       — Случайно услышала несколько дней назад, что он ждёт ребёнка, — объясняется она, пока в глазах у самой плещется радость за коллегу.       Причинно-следственные связи в голове Хвана выстраиваются со скоростью света: если Саджа уже капризничает и от него разит молоком даже сквозь блокаторы, то срок давно перешёл отметку в восемь недель, а эмоциональная его составляющая явно не удовлетворена поведением близкого человека — отца ребёнка. Брюнет кривит лицо в откровенном протесте такому поведению, пускай и прекрасно знает все эти симптомы, давным-давно вычитанные в книжке по анатомии омег.       — Знаешь, это не даёт ему права срывать рабочий процесс. Вдруг, я хорошо работаю только за своим столом? Или у меня в ящичках валяется моя личная информация, и я не хочу, чтобы в ней рылся кто-то чужой? Он же абсолютно не видит границ дозволенного! — парень взрывается и тихо шипит о своём недовольстве коллеге, получая в ответ короткие кивки и сочувствующие улыбки.       — Я понимаю, но это такое счастье — носить в себе нового человека, — девушка мечтательно вздыхает и поднимает взгляд со своего стаканчика с кофе на собеседника, смотря опечалено, — Ты не поймёшь этого, потому что ты всё ещё даже не встретил своего альфу, Хёнджин. Ты пока не думаешь о семье, но потом ты и сам будешь таким же, — она хихикает и растягивает аккуратно подведённые карандашом губы в нежной улыбке.       — Наверное, — Хван безразлично пожимает плечами и омрачёно разглядывает купленный к напитку десерт, стараясь понять причину, по которой беременному Садже в отделе позволяется больше положенного уже третью неделю.       Конец перерыва подкрадывается незаметно, поэтому приходится вернуться в здание корпорации и продолжить выполнение заданий и просьб других отделов. В проветренном помещении отдела всё кажется терпимым, потому что на языке не оседает мерзкий молочный привкус, а омега, занявший чужое место, больше не лазает по ящичкам, а только лишь тихо работает. Наступает идиллия, которую художник всегда ценил и ценит, потому что натура у него такая — рвущаяся к стабильности и покою, иногда нарушаемые его проказами ради веселья.       Только эта необходимая тишина оказывается не на весь остаток дня, а лишь затишьем перед бурей. Громкий всхлип из-за родного стола Хвана привлекает внимание всех присутствующих и даже хозяина этого рабочего места. Люди смотрят с волнением, а близкая знакомая брюнета подходит к хныкающему и закрывающему лицо руками беременному омеге, успокаивающе поглаживая по плечу.       — Что случилось, Саджа? — после этого вопроса многие неравнодушные кучкуются вокруг расстроенного блондина и стараются утешить его, тем самым вызывая только пущие рыдания.       Хёнджин поднимается с неудобного чужого стула и подходит к окну, открывая его на проветривание, потому что никак нескрываемый из-за ярких эмоций запах начинает душить и въедаться под кожу. Он оглядывает тех, кто остался сидеть, и видит в их глазах благодарность, на которую отвечает коротким кивком. Парень собирается вернуться к обязанностям, как слышит своё имя, произнесённое дрожащим голосом.       — Что? — с искренним непониманием переспрашивает художник, чтобы понять причину, по которой в этой истерике появился он.       — Мне не нравится этот заказ, сделай его ты, — почти пищит тот и тут же давится собственными словами и слезами.       Омега обворожительно улыбается нескольким парам глаз, уставившимся на него, неспешно тянется и подходит к блондину, присаживаясь перед ним на корточки. Он медленно моргает и гладит чужое колено, спрятанное под плотными брюками, давая понять, что ничего ужасного не произойдёт — успокаивает.       — У меня много своих проектов на данный момент, я не помогу тебе, — спокойно начинает Хван, как его обрывают:       — Но я в положении! Мне нельзя нервничать, а я переживаю из-за того, что у меня не получается! — парень канючит, неровно дышит и корчит гримасу разочарования и трудности исполнения поставленной перед ним задачи. Люди вокруг просят брюнета помочь, но он лишь склоняет голову набок и смотрит с сочувствием на неудавшегося актёра.       — Саджа, твоя беременность никак не должна касаться меня и наших коллег. Если тебе уже сейчас сложно работать, то возьми декрет и не мучай ни меня, ни других. Найди себе другого мальчика на побегушках, — Хёнджин щурится, стараясь выудить в глазах блондина хоть каплю раскаяния, но когда её не оказывается, то с громким вдохом поднимается на ноги и тянет с края своего стола пепельно-розовую папку с бумагами, с которой и направляется к выходу, не объясняя никому и ничего.       Из-за двери отдела слышится суматоха, перемешанная с попытками успокоить плачущего омегу. Люди в коридоре смотрят на Хвана и его идеальную осанку с восхищением и тут же с удивлением озираются на дверь креативного отдела от очередного особенно громкого плача: такое происходит впервые. Брюнет не реагирует на ситуацию и всю её непонятность для окружающих и спокойным шагом доходит до лифта, где нажимает на номер этажа начальства. Справедливость должна восторжествовать.       С порога его встречает стойка секретаря, из-за которой выглядывает миловидная девушка. Брюнет спрашивает о занятости босса и та, пролистав несколько страничек в ежедневнике, с улыбкой говорит о том, что посетителей сейчас нет и что омега может проходить. Хёнджин благодарит её с глубоким поклоном, стучит в дверь и толкает светлое дерево вперёд, надавив на холодную ручку.       — Меня уже предупредили о Вас, Хван-щи, — мелодично тянет начальство, не отрывая взгляда от монитора компьютера. — Что-то случилось?       Художник пересекает просторный кабинет за несколько шагов, не переставая смотреть на изящный профиль своего неприлично молодого босса и по-лисьему острый взгляд, спрятанный под стёклышками очков.       — Да, господин Ян, — раздражённо отвечает он и кидает с оглушительным звуком розовую папку на стол, привлекая к себе всё внимание начальства. — Саджа мне в глотке сидит, — омега демонстративно показывает на горло, руками опираясь на столешницу. В глазах виднеется целый океан недовольства и злости.       — Что с ним не так? — вопросительно выгибает бровь брюнет, подходит к старшему и разворачивает его к себе лицом, поглаживая по щекам, заставляя обомлеть от ласки и сбавить градус раздражения.       — От него воняет за километр его беременностью, — он шипит и морщится: негодование берет над Хваном верх. — Знаешь, я никогда не был против омег в положении, но он меня за один день вывел из себя. А я терпеливый, ты знаешь это, — голос приобретает свойственные Хёнджину мягкость и звонкость, выдавая его успокоение и расслабление в руках любимого человека с поличным.       — Прям за километр? — отшучивается Чонин, оставляя короткий целомудренный поцелуй на пухлых губах.       — Да хоть за двадцать, но он перекладывает на меня работу, которую ещё сам может сделать, а оправдывается тем, что он беременный, — Хван фыркает и перехватывает руку младшего, спуская на свою талию. — Разве беременность — это болезнь? — после недолгого молчания спрашивает тихо брюнет, прижимаясь телом к чужому.       — Это огромный труд, но никак не болезнь, булочка, — шепчет на ухо альфа, поглаживая между лопаток, и тихо смеётся, когда нос Хёнджина трётся о запаховую железу на шее, стараясь уловить хотя бы парочку ноток того, чем Ян пахнет дома.       — Тогда какого чёрта он вертит мной так, будто он при смерти и я ему обязан? — плюётся недовольством старший и глубоко вдыхает.       — Потому что он не чувствует себя под защитой своего альфы, — мычит сухой факт владелец «INCorp» и хозяин сердца своего подчинённого.       Чонин опускает ладони вниз и сам садится на колени, не переживая за строгие брюки, которые могут помяться от любой манипуляции. Кисти легко разбираются с туго затянутым ремнём на штанах художника и приспускают их, открывая взору лишь низ плоского живота. Ловкие пальцы быстро приподнимают светлую кофту Хвана ровно настолько, чтобы заметный пресс был сейчас виден. Хёнджин только хмыкает на эту проделку и обеими руками стягивает с острого носа чёрную оправу, больше не скрывая лисьих и любимых глазок, — это происходит не в первый раз.       — Но на тебя никто не жаловался, никто не знает даже о том, что ты носишь моего щенка, — шепчет Ян, оставляя влажный поцелуй в опасной близости к резинке нижнего белья. Старший надолго закрывает глаза и глубоко вдыхает, стараясь не думать о том, что по щекам поползли алые пятна от одного упоминания их щенка в его животе. — Знаешь из-за чего?       — Из-за чего? — чуть слышно посмеиваясь от растекающейся в кровь нежности, интересуется Хван.       — Из-за того, что ты дал мне шанс быть достойным тебя, — привычная шоколадная радужка на мгновение заливается золотом преданности, поблёскивающей всего пару секунд.       — Господин Ян, Вы набиваете себе цену, — отшучивается Хёнджин, зарываясь длинными пальцами в уложенные волосы альфы и наблюдая за игривым блеском в его глазах, когда губы вновь касаются живота, оставляя на нём влажный след от поцелуя.       — Разве? — он обманчиво удивляется и кладёт руки на талию, остужая горячую кожу с одной стороны холодным кольцом. — Но тебе ведь нравится, когда я зазнаюсь, — Чонин выставляет нижнюю губу вперёд, словно обижаясь, но, не выдержав попытки Хвана не засмеяться, прижимается носом к местечку над пупком, надеясь уловить чуть ощутимые молочные нотки в любимом, но спрятанном сейчас запахе.       — Мне нравишься весь ты, — на грани слышимости говорит омега и с лаской перебирает покрытые лаком для укладки пряди. — И мне нравится моя не болезнь нашим щенком, — одними губами проговаривает Хёнджин и слышит несдержанный из-за удовольствия и смущения скулёж Чонина и его альфы.