«Ветер воет, и душа её»

На душе скребли кошки. Привыкшая к одиночеству и его волелюбивости, Насим не сильно огорчалась отсутствием визитов Валерки. Однако на этот раз, уж больно долго от него ни привета, ни ответа. Было неприятно от мыслей, что начинали лезть в голову, однако она старалась не думать об этом — толку то? Нагуляется, да придёт, проведает. Иногда он мог так пропасть, а затем ведь приходил, не всегда в опрятном виде, но приходил. И всегда просил раньше времени не истерить. Был и договор — если его «подбили» (хорошо приложили руку, и горе-герой отправился на отдых в больницу), рано или поздно придёт Зима. Ну, а если и Зима не придёт, то идти придётся самой девушке. Однако, до такого редко доходило. Включив радио, девушка разместилась на кухне, поджав ноги под себя, удобно села на стуле. Всё равно тоскливо. Всё равно чувство, что что-то случилось. Насим стала накручивать прядь тёмных волос на палец, нервно подёргивая. Сердце быстро стучало, начинала подниматься тошнотворная тревога где-то внутри. Встала, выглянула в окно — середина марта, на улице всё так же холодно, однако, стало поживее чем зимой. Где-то пробежит кошка, недалеко от универмага идут две девочки, болтают. Шатаются ещё голые ветки, обрамлённые мелкими почками нераскрытой листвы. Всем хорошо, кроме неё. Даже как-то злостно от такой несправедливости. Села ещё раз подумать, выключила радио к чертям. Может, она слишком переживает? Слишком прилипла к нему? Им ведь не 12 лет, когда на пару, взявшуюся за ручки смотрели только с нежным умилением — «Вот, настоящие друзья! Гляди, и вырастут так вместе, да поже-е-еняться!» Валерий, всегда хмурился на такие комментарии, и с возрастом только сильнее норовил разжать руку, что к 14-ти годам и сделал, пришившись к своим пацанам. Насим тогда больно так было, но она всё понимала — что ему с ней делать? Она и так ничем интересным в его понимании не занималась, да и друзей толком не было.

***

В школе девочку шутливо отшельницей звали, за молчаливость и отсутствие подружек. А ей до этого и всё равно было, главное, что Валерка рядом. А потом он ушёл, и уже тогдашней девушке пришлось задуматься про нормальное общение со сверстниками. Боязливая с кем-либо, не знавшая за «Служебный роман», «С лёгким паром», новые песни Шатунова, Насим могла поддержать беседу лишь в школе. Хохотушки — одноклассницы просили скатать домашку по русиш, или вместе обсуждали нудного учителя физкультуры. Иногда её брали с собой на прогулки после уроков, и в такие моменты так девушке приятно становилось… Хотя в конечном итоге, оставалась с мамой дома. Одинокая женщина переживала за дочь, но и была рада, считая, что лучше так, чем шляться бог знает где и с кем. Именно она приучила Насим к книжкам и музыке — дома была целая библиотека, которую Евгения Рустамова бережно пополняла, когда была возможность. А потом мама умерла. За месяц до совершеннолетия дочери, оставив ту с записанной на её имя однокомнатной квартирой, и приличной суммой отложенных денег на учёбу — Насим ведь собиралась поступать в ИГАН, хотела очень. По маминой линии был родственник богатый, вот он деньги и высылал ежегодно, подарив такую возможность девочке. Только Насим не поступила. Не смогла бросить родную Казань. Долго злилась на себя потом, но в итоге не пропала — пошла в педагогическое училище, и проучившись 1,5 года вернулась. Стала подменять учителя географии в местной школе. Чуть позже и вовсе начала «подтягивать» учеников, чьи родители узнавали про неё от знакомых, а Валера, очень «по-дружески», прикрывал от неприятностей, которые часто могли появиться, при её вообще то незаконном деле. Так и жила потихонечку, деля квартиру с Валеркой.

***

Стряхнув воспоминания, решила всё-таки наведаться в подвал «Универсама». Должен ведь там кто-то быть? Стала наспех одеваться — куртка, ботинки симпатичные, но удобные, да шарф накинула, ветрено же. Взяла ключи, дверь поспешно закрыла, по лестнице спустилась и на воздух выскочила. Идёт по улице, прошла коробку, универмаг, а там, гляди, и осталось недолго. По ступенькам вниз, да двери тяжёлые открыла тихо, всё-таки не у себя дома, мало ли. Прошла в глубь, глаза привыкли к тусклому освещению. — Есть кто? — спросила с опаской, чтобы не напугать да самой за сердце не хвататься. — Насим что-ли? — услышала голос знакомый, Маратка, видать. Парнишка выскочил на свет, смурной: — Чего забыла тут? Только сейчас девушка картину маслом увидела: рядом с рингом, на диване, сидели двое парней. Один помладше, с перебинтованной кистью, второй, полулёжа держал помятую газету, то ли обмахиваясь ею, то ли просто тряс. У того на лбу вроде швы были. На табуретках тоже сидели знакомые лица, и у всех что-то было перевязано, замотано, или просто фиолетового отлива из-за гематом. Зрелище тревожное. — Да вот, узнать пришла… Что случилось у вас? — брови сведены на переносице, руки в карманы спрятала, страшно так стало. — Да ничего хорошего — сплюнул досадно на пол, — если к своему этому, он у стариков в комнате. Резко развернулся, да о своём с ребятами говорить продолжил, которые только глаза от них оторвали. Не нравится это всё Насим. Быстрым шагом дошла до непривычно закрытой двери, робко постучала. Услышав хрипловатое «Кто?», открыла дверь. За столом сидели Зима, Адидас, какой-то мужчина, и Валера. Все с тёмными лицами, по сигарете в руке, да с начатой бутылкой на столе. Первым проронил слово Вова: — И тебе здравствуй, — повернул голову на Турбо, — иди, поговори, мы без тебя закончим. А девушка стоит как вкопанная, глаз от него отлепить не может. Ещё чуть-чуть, да разрыдается. Не успев открыть рот, уже была аккуратно, но крепко схвачена под локоть и выведена на улицу. Ветер назойливо трепал волосы, и Насим всё не знает, что сделать. На Валере лица нет — губа разбитая, над бровью жирная красная полоса, и везде синюшные переливы, местами желтеющие. Стоят, смотрят друг на друга. Только она боязливо, с опаской, а он грустно, с непривычной робостью: — Ты прости, что я так… Без весточки. Дела важные были, тебя трогать не хотел, переживала бы — глаза отвёл, руку то поднимает, то опускает, обнять то хочется, та вдруг разозлит только? Девушка шумно выдохнула, дрожью тело проняло, да вцепилась в мастерку его, почти повисла на нём. Молчит и дышит, часто-часто. Парень слегка опешил, да быстро руки на неё опустил. Деревянными пальцами волосы путает, по спине гладит. — Да чего ты? Нормально всё, не умер же никто. А она всё словно не слышит. Лицо в груди спрятала, да страшно не то заскулила, не то заплакала. Стоит, плечи дрожат, кофту его слезами да соплями мочит. — Ну, Симка, не истери. Перестань, как не в себе. А самому сердце болит, глядеть на неё такую. Вроде и не по мужски это, стоять да бабе сопли утирать, а вроде и не баба ведь — Симка, его, самая-самая Симочка родная. И за мамку, и за папку, и за друга в своё время была. — Да я ж… Я и не — и не хотела… Оно — оно ж само-о-о! — шморгает носом, стыдно стало. Но ведь имеет право? Нанервнечилась, себя накрутила, испугалась же за него. А Валера молодец вон какой — видела она его хоть раз со слезами? Да что там слёзы, никогда даже при ней не терялся, словно всегда всё знает. А Насим как была плаксой, так и осталась. Ну и пусть. Да пусть даже Марат любопытный выглянет, да потом размелет языком Зиме, что стоял в обнимочку, как мальчик маленький с ней. С ним он всегда успеет разобраться. А Симу и так видит по воле случая. Ничего, поплачет да успокоится. Пусть. Говорят, плакать даже полезно.