Быт с ароматом мандаринов

Куромаку большего счастья представить сложно—под боком чувствуется чужое тепло. Ника вообще редко спит рядом. Не в её характере—она то не спит, тревожась из-за неудобства соседа по месту, то спит так хорошо, что Куро снова и снова просыпался на полу. Но голова всё-таки раскалывалась от хорошо если четырёх часов сна. Будильник бил неприятным колоколом барабанного соло. И на констрасте с дискомфортом утреннего холода и обязанности кормить уже две пушистые морды, в кровати казалось ещё теплее, и обнять Нику хотелось ещё сильнее, потому что зачем эта ваша наружа, если и здесь хорошо. А наружа затем, что бы приготовить этому рыжему чуду завтрак, вечером—съездить за подарком, затем что бы вернутся под одеяло к поздней ночи и ещё больше начать ценить тишину. Утро было предательски-понедельниковским. Николь лепечет сквозь сон что-то неразберимое, и он, неизменно отвечая "я тоже", смиренно встаёт на зарядку—спина стала первым вестником взрослости. Ника посапывает и ищет что-то рукой и, не найдя искомого, нехотя переворачивается и просыпается. Увлечённый минимальной растяжкой не-без-звуков-из-ада Куро не замечает на себе пристального чужого взгляда. Она всегда просыпается позже. —Люблю тебя.—хихикает—а ещё ты очень красивый. Я тебе не говорила? Куромаку определённо льстило находится в узком списке никиного "красиво" из кошек, одежды из секонда и фильмов Миядзаки. —Говорила. Раз пятнадцать точно. А слова—точно не без любви. —Значит будет шестнадцатый. —Мы меряемся комплиментами? —Нет, я просто веду учёт, которые из моих слов ты запоминаешь. —И как долго? —С вечера воскресенья. И вообще-то это был секрет. —Как видишь, уже не секрет—Куро наклоняется над кроватью, почти невесомо целуя чужие губы—Завтрак, я полагаю, на мне? Ника, определенно обрадовавшись его действиям, мычит, кивает и кутается в одеяло плотнее. Утро до нетерпения нежное. А вечер—вечер дурацки смазанный. У Ники всё в тумане—Куро опять начал курить. Получилось так. На стрессе. А может это просто паника от одной-двух, потому что зима—время тяжёлое. Он, видя молчаливое осуждение, клянётся что всё под контролем, и не врёт в общем-то: пока он не один, всё определённо идёт по плану. Пока не один—а договор на продление это дурацкие мелочи, слова, детали, и их набралось уже с тысячи—достаточно, что бы не волноваться. А он волнуется всё равно. У Ники в глазах грусть-обида. —Я устала—раскаивается при виде принесённого ей чая—правда, Кур, я жуть как устала. —Я думал, разговорить тебя будет сложнее. —Просто накопилось много очень. Мне иногда просто хочется уткнуться в тебя на пару часов и кажется что все проблемы тогда уйдут. —А мешает, я полагаю?... —Приличие—слышен короткий смешок—Но если изволишь, я досёрбаю чай и вся твоя. —Конечно—Куро ложится к ней под бок. Ревнивые коты прожигают его взглядом. Ника прожигает их в ответ. Она допивает чай температуры чуть пониже кипятка и, нарочно громко выдыхая, встает, подмигивая и отправляясь на кухню. Алгоритм известный. Куро обнимает Николь за талию, целуя шею со спины—из уст слышится короткий смешок. Сначала она игнорирует, раззадоривая—потому что так веселее, а потом поворачивается резко, скидывая с себя руки и целует в губы, обопираясь на стол. Куро почти падает. Дальше—свобода действий. Игра по непрописным правилам, где лишь одна истина—поочередность. Первый ход Куро—поцелуй от ямы между ключиц перпендикулярно выше до подбородка, потому что из всех мест это—самое доступное, а ещё у Ники изгибы шеи красивые. Следует контратака—нос-к-носу, лоб-ко-лбу и руки, жадно оттягивающие волосы, и взгляд, полный намёков.

Сколько мне ещё ждать? Проверять твое терпение весело, но веселее, когда ты его теряешь!

Между прочим, нам за этим столом завтракать.

И в поцелуе (намного более лёгким, чем хотелось бы Нике) он подхватывает любовь свою, донося до спальни. —Это скучно. Фырчит и смотрит укоризненно. Ника, безусловно, любит новое, любит запретное, эксперименты любит, и очень не любит, когда ей это не позволяют. Куромаку, право, исключение. —Оттирать столешницу потом мне, Ник.