Меж имбирных строк

      Во рту чувствуется ужасно кислый вкус, а меж зубами гуляют два твердых шарика. Он натыкается на них, и происходит скрежет. Его челюсть на секунду замыкается, а в груди зарождается темное пятно: смешанное отчаяние с паникой — твердой, как пуля, что в мгновение повреждает манекен и бесследно исчезает. Таким был его страх: быстрым и неуловимым. Он подкрался медленно и выжидающе, напал неожиданно и исчез. Исчез так, словно его здесь и не бывало. Исчез, но оставил после себя осадок. Заметный. Неприятный. Липкий и гнилой. Рука, обрамленная цитрусовыми нотками, касается рта и ловит те два маленьких шарика, что испортили все наслаждение. А впрочем… неважно. Мандарин и так был испорчен. Неудивительно. На что же ты, Эндрю, рассчитывал? Толстая, да еще и тугая кожура не могла поддаться даже ножу. Ощущение, что в руке апельсин. Апельсин, в большинстве случаев, не чистят картошкой, не скребут морковью и не очищают мандарином. Может, есть такие извращенцы, (например его кузен, Ники) но Эндрю в их списки не вписывает свою фамилию. Мандарины аккуратно поддевают с середины. Аккуратно и жадно. Предвкушающее. Их кожура — легкая овечья шкура, кою носят на себе серые волки. Кожура снимается одним слоем, может иногда, несколькими. Рывками. Она не снимается маленькими, крошечными обрывками. Настолько тяжело, что сам мандарин превращается в смесь. В болото. Оранжевое. Эндрю ненавидит оранжевый. Так же, как ненавидит мандарины с тугой кожурой, жестокой кислотой и неимоверно огромным количеством косточек.       Косточки улетают в урну. Под стол. Квадратный такой стол, заваленный количеством новых книг, запыленных, девственных, в прозрачной пленке. И разные бумажки. Бумажки смятые. Давно пора выкинуть их. Кинуть к тем злосчастным косточкам, которые защемили ему челюсть, оставили последнюю надежду далеко в стране грез и вонзили стилет отвращения прямо в сердце. Так вонзают кол ведьмам и вампирам, спящим в гробу. Так вонзаются хищные зубы в глотки.       Нельзя же так.       Аарон просто отвратителен.       Ему должно быть стыдно. Ему должно быть тошнотворно. Ни стыда, ни совести. Как можно принести своему любимому братику такое поганство? Это издевка? Это насмешка?       Аарон, милый мой Аарон, надеюсь, ты подавился теми мандаринами, которые любезно купил для себя. Хорошими мандаринами. Сладкими… Без косточек… С воздушной кожурой…       Эндрю угрюмо, недоверчиво, почти шипящее смотрит на три мандаринки, две из которых уже пережили свое (точнее были выкинуты куда-то да подальше). Они — три рыжих конопатых стервозных сестренки — смотрят на него в ответ. Их ждет то же самое участие — распятие. Такого распятия даже Иисус не видал. Не ощущал. Даже если и существовал. Эндрю морщит нос. Его руки неприятно ощущаются. Липнут, но не липнут. Пристают. Ощущаются налитыми оранжевым гневным слоем дряхлости. Ощущаются мокрой плесенью. Грибами в уксусе, а на зубах фантомный скрип песка. Этими руками нельзя прикасаться даже к самому себе. Поэтому он, видя все в блюре, в размытом пятне, тянет свою руку к очередной мандаринке, что уж точно морально была готова облевать его глазные яблоки, как до этого сделали ее сестрёнки. В уголках щиплет от кислого-кислого сока, но Эндрю возомнил себя воином, не потерявший звезду над головой, не потерявший ориентир. Он не сдастся, пока не почистит — нет, не так — пока не разрушит твердолобую жизнь каждой мандаринки, жестоко раздевая ее, доставая зубами внутренности, косточки, случайно ломая себе челюсть.       Но… нет. Рука отдергивается от третьей сестры-мандаринки, и та вяло прижимается к оставшимся двоим в пакете. Эндрю смутным зрением, видя все размыто, не отчетливо, а издевательски ленивым, ищет свои очки. Касаться грязными ладонями боится. Найти бы упаковку влажных салфеток, да вот незадача. Чтобы что-то сделать адекватно, а не как… Ладно, полудохлый старик это уже слишком унылая под него метафора. Он и так ощущает себя старой бабкой библиотекаршей, которая готова годами простоять между книжными рядами, любвеобильно раскладывая все по местам. Чтобы потом, какой-то ирод пришел и поставил книгу не так как нужно. Придет. Подойдет к книге. Возьмет. Посмотрит. Откроет. Прочтет скудную аннотацию и поставит. Поставит книгу не туда, где она стояла. Не вправо от соседки, а влево.       Разорвите на мне все волосы и постригите на лысо, думает Эндрю и не понимает, почему он все еще здесь работает. Здесь. За двадцать минут до Нового года. Здесь в темной густой уличной тьме, озаренной тихим книжным магазинчиком, что освещается только, только настольной большой лампой над его столом. Над его отчаянием, ведь все мандаринки, смотрящее на него по-змеиному, окажутся кислыми, твердыми и с косточками. Но он попытает удачу. Он не будет сдаваться. Нет. Он разденет каждую из них, умнет и мысленно покроет нецензурными словечками, а после успокоится, уйдет спать, может, ради приличия, выпьет бокал шампанского, напишет брату и кузену сухое «С Новым годом», и тогда точно уйдет спать. Да. Для начала морально подготовится к издевательствам мандаринок. Если все до последней окажутся хреновыми, Аарона ждет яркое поздравление с Новым годом: «Спасибо за отвратные мандарины, братик. Я позвоню Кейти и попрошу ее тебя наказать. Будешь жрать французский салатик… как его там, оливье, каждый день».       О, да. Это хорошо. Да. Кейтлин его поддержит. Кейтлин тоже ненавидит такие мандарины, которыми сейчас давится Эндрю. Он больше не примет такие преподношения от Аарона. Он вообще больше не впустит его в этот книжный магазин. Ни ногой. Ну, может, конечно, если тот загладит вину и принесет ему 10 вкусных мандарин, сам их почистит — идеально от всего белого и чего только можно — то Эндрю его простит. Или пусть тот на протяжении месяца питается своим ой каким нелюбимым оливье. Месть бывает оливьешной. Конечно. Когда Аарон так яро ненавидит и начинает корчить тошнотворную рожицу каждый раз, когда Ники с радостью и даже возбужденностью уплетает майонезное месиво вареных овощей за обе щеки. Спасибо Эрик… Спасибо за беспроигрышное оружие и шантаж против Аарона.       Спасибо, Кейти, что любишь этот салат и делаешь его на каждый семейный праздник.       Мандарины он не трогает. Даже не смотрит на эти ярко оранжевые пятна, что так неправильно искрят в его магазинчике. Они кажутся даже ярче, чем тусклый свет лампочки, что иногда игриво моргает и предупреждает, что вот-вот оставит его одного в полной кромешной тьме. Новый год отмечают с семьей, так ведь? Но остается всего-то пятнадцать минут к празднику, а он сидит один одинёхонький в своем теплом и уютном книжном магазинчике, не очень опрятном, но достаточно в приятном и родном. Книги — его семья. Нечего дуть губы, когда сам отказался отмечать с Кейтлин и Аароном. Ники и Эрик поздравили их по звонку, отпраздновали и уже спят давным-давно. А со своим братишкой и его женой как-то праздновать не хочется. Он будет чувствовать себя третьим лишним, зная своего братца, который захочет эпично впрыгнуть в Новый год, а потом следующие девять месяцев будет ему наяривать и просить помощи. Ну, нет уж. Спасибо и до свидания, давайте как-то потом. Без ваших извращенных сладостно-жадных взглядов.       Фу.       Очки небрежно валяются меж помятых книг — библиотечных, старых и дряхлых, как и те бабки, что вечно толпятся около современной литературы и громко осуждают каждого, кто смеет оскорбить старые классические творения гениальных писателей, не прочесть их, а взять что-то из полки новоиспеченных строк. Раньше писали великолепно. Не то, что сейчас. Молодежь одичала и стала писать всякую… Белиберду. Смотреть на таких критиков Эндрю хотелось не через очки, а через прицельный круг, когда палец предвкушающие подрагивает в ожидании нажать на курок. Самоирония бабок была в том, что они явно боготворили множество современной литературы, не догадываясь об этом. Думая, что она является давней, написанной еще до их рождения. Они даже не догадываются, что книги стоят зачастую по жанрам, а не по годам. Кому какое дело, когда она написана, если написана она хорошо. Не смазливо. Не мутно. А адекватно и хорошо.       Если вам так хочется почитать чего-то старого, как ваши кости, что-то со времен викингов, что посетили Америку раньше Колумба, то возьмите-ка вы свои задницы в руки и уйдите к чертям собачьим из моего книжного.       Эндрю благодарит всех мертвых и живых, что у него битва с бабульками, а не с наркоманами, ведь зачастую, когда город засыпает, просыпаются нюхачи, колючи, заглотусы-оболтусы, что в явном неадеквате блюют круг почета вокруг множества забегаловок и супермаркетов. И вообще, он морально готовится лишить жизни трех мандарин. Вообще, он пытается найти свои очки. Они между библиотечных книг, кои сдать не может уже, грешно такое вслух проговаривать, целых три месяца. Трет переносицу своими цитрусовыми до одури пальцами и тянется аккуратно к очкам. Так нежно и бережно, явно пытаясь оставить их в чистоте и порядке. Оскорблять грязью и так изуродованные очки, что повидали столько же книжного ужаса, что и его глаза, было ужасно неправильно. С надетыми очками мир приобретал четкую картину, четкость во всем. Он становился ярче, даже если серой рябью осадка лип к душе. И это было так, словно глоток воздуха дали умирающему тонущему, будто бы дали ему последний раз вдохнуть воздух, подарили надежду и избавили его от всего и вся.       Да что там говорить уж о ваших четких и ярких мирах, когда весь новогодний настрой, которого и так было не ведать, сбили какие-то стервозные цитрусы. А под ногтями остаются оранжевые неприятные дорожки — настоящий новогодний маникюр. Пока девчата ходят с красными али синими ногтями, настоящие люди, ценящие искусство цитрусового блаженства, ходят с мандариновой шкуркой и от них исходит сладкий-сладкий запах, а не вонизм дорогих духов, что выедают глаза.       Эндрю легко находит влажные салфетки, и наконец-то его руки перестают саднить цитрусами.       Очки опускаются на переносицу из-за легкого, даже небрежного, потирания глаз. Они затуманены отсутствием сна и тяжелого освещения. Вокруг темно, и эта темнота кажется ему и вовсе незнакомой. Не такой родной и пьянящей. Не тревожной. Нет. Вовсе нет. Она просто ощущается иначе. Его темнота, знакомая для тела и души, черная, но с проблесками еле видного света лучезарного вдохновения и спокойствия, она пропитана его одиночеством и тишиной, что медленно варится внутри него, а ее пар пробирается наружу и ложится вялой простыней на все поверхности. Темнота — его темнота — всегда пропитана только его присутствием и сладостью, а не этим. Не праздником и не запахом пряников. Имбирных пряников. В его книжном магазине, единственном не запертом магазинчике на этой улице, пахло имбирем. Эндрю любит сладости из имбиря. Особенно пряничных человечков. Имбирных пряничных человечков. Он любит отгрызать им конечности. Головы. Особенно головы. Где больше всего глазури.       В его книжном маленьком магазинчике никогда не было имбирных пряников. В его книжном маленьком магазинчике никогда не пахло настолько сильно имбирными пряниками…       Здесь пахло книгами. Всегда. Иногда запах шелеста страниц и дорожки бескрайних строк смешивался с какими-то сладкими фруктами — бананами, виноградом, персиками, мандаринами. Иногда здесь жутко и неприятно клокотали ядовитые парфюмы, принадлежащие очень милой бабуле, которая даже не догадывалась, что вылить на себя весь флакон спиртовой водички с запахом вишни превратится в плохую идею. Превратится в бомбу. Ядерную. От такой не скроешься в убежище. От такой не укроешь голову. Она целится в тебя и только в тебя, и ничто не поможет, не спасет. Ни таблетки, ни какое-то глубочайшее помещение. Ничего. Эти вишневые парфюмы, превращающиеся в ядерное месиво спирта, выедают глаза и вырывают все твои обонятельные рецепторы, как те миллионные провода под столом у молодежи. Иногда здесь пахло таблетками, даже стоматологией. Немало старичков приходят за книжкой, после того, как внесли в аптеку большую часть своей пенсии, а вышли с коробочками, от которых несло препаратами и мысленно переносило всех покупателей в клинику, и они забывали, что, в общем-то, находились в уютном книжном магазинчике…       Бывал здесь и запах энергетиков, детских смесей, кожаных ботинок, грязи, моющего средства, которое Эндрю готов брызнуть не на окно, а кому-то в лицо. Чтобы не шумели. Для профилактики. В целях воспитания. Это, конечно, не музей и не библиотека, но шумите-ка вы подальше.       Редко здесь застаивались разные угрюмые ароматы, но Эндрю знал и умел, как от них избавиться в мгновения ока. Он всегда оставлял окно открыто. Даже зимой. Даже, когда в помещении невозможно снять с себя тысячу слоев плетеных свитеров с оленями, он все равно откроет окно, дабы избавить свои книги от пелены не их собственного аромата. Книги должны пахнуть книгами… А не… А не имбирем.       Окно закрыто. Эндрю хочет тепла, а не конечности-сосульки.       А еще он не слышал, чтобы кто-то заходил. Никто ведь не будет приходить в двенадцать часов ночи в книжный магазин, дабы прочесть какой-то бестселлер. Не будет… Так ведь?       Все празднуют. Все со своими семьями, женами, детьми, родителями. Или спят. Закутанные в теплые-теплые объятия одеяла. Почему он не входит в списки тех людей, что сейчас мирно сопят в своих постелях? Что он здесь делает? Ах, да… Чистит стервозные мандарины, кое-как читает и так не начатую книгу и наслаждается откуда-то взявшимся запахом имбирного пряника.       Ладно.       Ладно.       Он вздыхает. Не смотрит по сторонам. Ему это не нужно. Он чувствует себя в безопасности и в спокойствии. Этого достаточно, чтобы не поднимать голову, не смотреть в темноту, пытаясь увидеть там какого-то огромного пряничного человечка, кой выпускает свои имбирные феромоны, тем самым возбужденно опуская каждую книгу в этом помещении в рождественскую сказку. Отвратительно.       Это расслабляет, и заставляет отстать от бедных сестренок-мандаринок. Это заставляет окунуться его в собственные мысли, будто бы он вновь возвращается в свое тело, одевает свою кожу, натягивает свое выражение лица и становится самим собой, а не камнем, который стоит и пробивает книги. Иногда по акции. Иногда так. По тридцать два доллара. Какой ненормальный за столько покупает книгу? Воровство, да и только. (Эндрю, ты же сам такие цены на книги устроил). От собственных мыслей становится хорошо. Непозволительно хорошо. Проще украсть у библиотеки эту же книгу, нежели покупать по тридцать два доллара. Она даже не в твердом переплете, чтобы такую цену гнать. Ну это рынки, уж простите, дорогие (дешевые) покупатели.       Ненароком. Вскользь. Эндрю глядит на библиотечные книги, которыми завален его стол. Не будь это книжным магазинчиком, о чем говорят ценники на книгах, это здание приняли бы за маленькую библиотеку для тех, кто будет читать дома, а не падать на удобный диван или кресло и читать прямо здесь. Прямо в библиотеке, где только и слышно яростное шипение гневной библиотекарши. «Тишина!».       Ему плевать, что эти книги просрочены. Да хоть глаза ему выколите, он не вернет их. Ему некогда. Он ленив и стар. Ему целых двадцать шесть лет. У него уже позвоночник прахом посыпался в штаны. Настолько сильно посыпался, что он властно закидывает ноги на этот же столик, отводит от себя клочки смятых бумаг, берет книгу, поправляет очки, подстраивается под свет лампы и…       Поднимает голову. И на него кто-то смотрит.       Кто-то смотрит…       Это кто вообще?       — Доброе утро!       Эндрю моргает. Настолько медленно и вяло, словно к каждой его реснице привязали стокилограммовый балласт. И теперь ему нужно его поднять. Это слишком тяжело. Это слишком тяжело смотреть на какого-то парня, что приветствует его с добрым утром. Утром? Что здесь творится? Он упал куда-то за грань реальности? Эндрю не понимает, когда он успел проморгать целую ночь. Только-только смотрел на часы, и уже наступило первое января, а тут ему говорят: «Доброе утро! Пора вставать! Петь песни! Есть майонезную бомбу — оливье и запивать все недопитым шампанским!».       Эндрю моргает снова. Пытается прийти в себя. Он выпрямляется в кресле, напрягая спину всеми улицами, что освещают вялые фонари, всеми лавочками, засыпанными сугробами белесого снега, всеми празднующимися семьями. И осматривается вокруг — наконец-то смотрит по сторонам и ничего не видит. Везде темнота. Кромешная тьма, пропитанная запахом имбиря. Похоже, эпицентр этого же имбиря стоит прямо перед ним. Парнишка — точно какой-то имбирный пряник — стоит и смотрит на него своими светлыми глазами, а лицо его освещает только дряхлая лампа, не достойная чести класть свои тухлые лучи на его чистоплотное личико, усыпанное неимоверным количеством ярко выраженных веснушек. А сам он рыжий. Ядерно-рыжий. Это видно даже из-за монструозной мглы, царящая здесь как рутинный обычай. Это видно. Это чертовски-чертовски видно. Он вышел из боевика, этот парнишка.       Такие боевики не читают. Их смотрят. И ими желанно наслаждаются, а после пересматривают по несколько раз на полугодие, дабы вновь увидеть того самого второстепенного персонажа, кой становится популярнее, чем главный герой, ведь такие второстепенные герои интересны. Они не заслуживают сопливой романтики и любви, как главный герой, который потом страдает от потери своей возлюбленной. Романтика в боевике — отвлекающий маневр. Душераздирающий. Романтика в боевиках создана для того, чтобы ломать главного героя было легко, но больно-больно. Этот парень и есть тот второстепенный персонаж, достоин интересной истории и уникальной внешности. Он привлекает внимание, становится лучшим человеком для героев и других. (А, может, он злодей? Злодеев тоже любят. Иногда.) Смерть таких персонажей всегда ужаснее, чем смерть главного героя. Таких персонажей прописывают идеально и превосходно. Таких персонажей делают неотъемлемой частью глиняного изделия. Их лепят аккуратно и с любовью и с болью на глазах разбивают, даже если фигура была сделана лучше всех тех, которые пылятся на полке.       Такие боевики пишут специально для того, чтобы экранизировать. В таких боевиках, как этот рыжий парнишка, нет места романтической линии. Она ненужная, даже поганая. Неуместная. Это не ромком. Не трагедия. Не драма. Нет. Это боевик. Боевик, наполненный интересными приключениями, интересными персонажами и сюжетом. Там есть жестокость, но нет слез любви. Там есть взаимодействия меж персонажами, но не романтичные. Там есть интересные истории от самих персонажей, иногда можно посмеяться, иногда поплакать. И там нет поцелуев. В таких боевиках нет ни теплых прикосновений, ни поцелуев, ни держаний за руки. Там есть потные объятия после победы. Там есть счастливый лучезарный смех от глупой шутки. Там есть слезы и крики от глубокой-глубокой раны. Там есть удары кулак об кулак. Нет нежности, но есть восхитительный адреналин, который прочувствует и зритель и читатель.       Книга в руках мнется. Почти ноет. Ее так и не прочли. Так и не открыли первую страничку. Не прочитали даже абзац. Лишь какое-то «Меня зовут Артур Гордон Пим. Мой отец был уважаемым торговцем морскими товарами в Нантакете, где я и родился».       Эндрю откладывает ее, куда-то в никуда — к бедным библиотечным книгам. Спина его не просто напряжена, она начинает болеть от того, насколько же она напряжена. Но ему приходится встать. На него глядят два циановых сапфира. Они яркие, глубокие, как океан. Как все океаны на этой планете вместе взяты. Как все реки и озера, впадины и протоки. Эти глаза — Бермудский треугольник. Посмотреть в них — заплыть в эту опасную зону и там же остаться, утонуть, упасть на дно, заснуть вечным сном, видя перед собой эти сапфиры. Он не понимает, почему его сердце болит. Оно не просто болит. Его окунули в подушку. В перьевую подушку. Обмазали сладостным медом, а после вкинули в комнату, которая была забита пушистыми и легкими перышками. Наверное, не только сердце поместили в перьевое месиво, но и желудок. Такого не бывает, когда впервые смотришь на человека. Такое не ощущается, когда вместо — «Добрый вечер!», говорят: «Доброе утро!». Такого не бывает, когда смотришь на ходячего имбирного пряника, которого окунули в оранжевую, почти мандариновую, глазурь, а на его лицо щедро посыпали оранжевую посыпку — такой даже на куличах не увидишь, когда тебе в дом врываются со словами: «Христос воскрес!». Значит плохо закопали.       Эндрю убийственно медленно, медленнее за улитку, что выгнали из бара, и она теперь месяцами ползет к бармену, чтобы сказать ему заветное: «Пошел ты на…». Медленнее за черепашек в мультиках, что стереотипно медленно пытаются перейти в дорогу, но их на тот свет отправляют гоночные машины. Настолько медленно, сколько даже верблюд сухую траву не жует. Медленно, что это даже больно. Это медленно отдирающий пластырь, который въелся в кожу. Почти стал ее частью. А потом выстрел. Этот пластырь резко отдирают, а Эндрю неистово быстро кидает взгляд на часы.       00:12       Ага. Никакого утра. Никакого «доброго утра»!       Эндрю так же быстро — быстрее молнии, быстрее скорости света — возвращает свой взгляд на парнишку и пытается заговорить. Да вот только слово в горло не лезет. Он не знает, что ему сказать. В ответ доброго утра пожелать? Что? Не хотите ли вы купить книгу? Не хотите ли вы купить книгу за тридцать два доллара? Чай? Кофе? Горячий шоколад? Мое сердце?       Последнее не нужно. Последнее слишком неожиданное и неправильное. Это глупо и неловко. Не подходящее под обсидиановое выражение лица Эндрю. Его пальцы сжимают края стола, а губы даже не стараются поднять свои уголки в подобии улыбки. Он просто стоит и смотрит. Немного размыто и мутно, ведь очки спали прямо к кончику носа. И хорошо. Он не выдержит перьев у себя в легких, вокруг сердца и в желудке. Слишком липко. Слишком щекотно. Слишком… Это слишком.       — Но сейчас ночь, — неуверенно. Неловко и застенчиво, что на него не похоже, тихо проговаривает и мелко дергается. Парнишка вертит головой в разные стороны. Пытается найти часы — догадывается Эндрю и чувствует на языке вкус бисквита с корицей, он немного напоминает имбирь из-за громадного количества корицы. Ее все больше и больше, что приятный вкус превращается в огненную горечь.       — Оу-у-у, — тихо, как маленький ребенок, тянет Конопатик. Эндрю не мог его так не назвать. Такого количества веснушек нет даже у Кэмерона Бойса. — Тогда… доброй ночи? — активно хлопает-моргает ресничками. Хлоп-хлоп.       И Эндрю одобрительно кивает. Не отрывая своего размытого взгляда. Его плохое зрение не мешает видеть каждую маленькую деталь, что ярко искрится на этом парнишке. Он точно имбирный пряник. Коричневое пальто, коричневый свитер под неправильно легким пальто. И шарф. Тоже коричневый. Такое лёгкое пальто нельзя носить в снег. Это нарушение закона внутренностей Эндрю — по всем правилам, меткам, указаний и статей — не волноваться ни о ком. А он волнуется. Волнуется, чтобы это коричневое пятно в его глазах не простудилось. Поэтому он кивает увереннее:       — Да. И вам сладких снов.       Рыжий парнишка-имбирный-пряничный-человечек-Конопатик хихикает.       Он — воплощение каких-то неясных детских повадок. Стоит на носочках. Он выше Эндрю на немного, но по нему видно, что он совсем немного пошатывается. По-детски. Сначала встает на носочки, перекатывается на пятки, снова становится на носочки. Эндрю думает. Тянет эту мысль как тугую, почти рвущуюся карамель. Он думает, что этот парень — подросток. Да. Точно. Этому парню не больше пятнадцати лет. Это колит. Это настолько сильно укалывает Эндрю, что он чувствует себя отвратительным. Отвратительно что-то чувствовать к подростку. Это явно что-то неясное. Такое он не чувствовал лет… нисколько? Он никогда этого не чувствовал. Эндрю никогда не ел грейпфрут, но по рассказам Аарона он знает, что тот на любителя, сначала прикоснешься языком — сладкий. Вкусный. Надкусишь и чувствуется смесь каких-то красных али розовых ягод, будь то клубника, малина, может… вишня? Вишня — фрукт или ягода? Какая разница, если кусаешь грейпфрут. Вкус нормальный. Не терпкий, не приторный, не кислый, но и не сладкий. Нормальный. Но стоит случайно его посмаковать, как он становится горьким. Точнее его случайно съеденная кожура. Она ядовито горькая. Ужасная. Но настолько сильно прививает привыкание, что ты только сильнее хочешь почувствовать послевкусовую горечь. А потом. Потом она начинает приносить удовольствие и нечто родное. Чувство знакомого и любвеобильного. И именно эти чувства, которые он испытывает — это никогда не еденный им грейпфрут. Это то, что приносит ему горечь. Он это укусил, попробовал, оно вызвало ужасную горечь, и он к ней мигом привык. И ему хочется снова ее испытать. Снова хочется почувствовать на языке. Укол такой, как недозрелая хурма — укусишь маленький кусок, и рот склеится в терпком, ужасно-ужасно терпком извращении. Ты не сможешь ничего толком сказать, ни сглотнуть слюны, и будет только надежда на то, что его спасет вода. Облейте Эндрю водой. Он не сможет простоять здесь еще минуту-две. Он не сможет еще минуту-две чувствовать такой невероятный запах имбиря. Он не сможет еще минуту-две чувствовать, как горло наполняется песком, сердце усыхает, легкие трескается, а желудок скручивает вихрем бабочек. Нельзя. Не нужно бабочек. Говорят же люди: «Если чувствуешь бабочек в животе, это не любовь, это плохой человек, беги от него. Бе-е-е-е-ги-и-и!!!!!!!!!!!!!».       Да вот бежать-то Эндрю не может. Хочет, точнее будет — желает. Но не будет. Его тело не послушается. Он будет тянуть уголки губ. Желать хорошего прочтения, когда отдает проданную книгу. Будет с радостью советовать что-то к прочтению. Будет вежливо делать скидку. В сто процентов. В сто чертовых процентов. Да хоть весь книжный забери, но избавь меня от этих перьев меж органами!       Парнишка легонько стучит ладошками по краю стола. По самому краю, потому что вся свободная поверхность больше не свободная: она забита книгами, башнями книг, дорогами из книг, неприступными стенами из книг. Моргает. (Эндрю кажется, что у него и ресницы рыжие).       — Я хочу книгу, — уверенно, чуть ли не тихим вскриком говорит он, и неловко, очень неловко, виновато опускает плечи, спрашивая: — Могу ли я купить книгу?       — Да. Самое время для того, чтобы прочесть книги.       Эндрю хочется ударить себя по лицу. Он улыбается. Действительно. Это не сарказм. Это не злосчастное «убирайтесь из этого магазина, а не то я вас этой же книгой и убью». Это даже не вежливость. Это просто мягкая улыбка, которая подтверждается такой же мягкой улыбкой напротив — парнишка импульсивно кивает, чуть ли не подпрыгивает на месте. Он, кажись, ярче за все лампы в этом помещении. Эндрю неосознанно щурит глаза. Так укрываются от ультрафиолета на ярко-солнечных пляжах. Ему нужны солнцезащитные очки. Лучше сразу десять. Потому что одна пара очков не сможет уберечь его глаза от столь ярких лучей. Они расплавится под таким светом. Под таким ярким, счастливым светом. Многие люди сейчас сверкают улыбками, празднуют и веселятся. Их улыбки, все вместе взяты, никогда не сравняться с улыбкой этого парнишки, потому что она ярче за солнце. Она губительнее за солнце. Эндрю хочется укрыться чем-то, избежать и спрятаться от такого небесного взгляда. Глаза настолько голубые, что почти белые. Холодно-белые. Как чешуя дракона из горного королевства.       — Конечно! — задорно отвечает парнишка. — Видно, вы со мной в одной лодке, — он ненароком указывает на книгу с темной обложкой, на которой выведены златые буквы. И все же, Эндрю и вовсе забыл, что он собирался прочитать.       Смотрит на книгу. Смотрит на имбирного гостя. Кивает.       Парнишка кивает в ответ. Ему так же неловко.       — Не могли бы вы мне что-то посоветовать?       Нет. Эндрю, черт, Эндрю! Ты не библиотекарь, чтобы книги советовать! Ты не книжный блогер, что засирает и обсирает тупую главную героиню и до жути предсказуемый клишированный всеми клише мира сюжет. Эндрю. Эндрю, умеешь думать? Ну так подумай! Скажи ему четкое «нет». Ничего сложного. Давай Эндрю скажи ему…       — Да. Конечно… — тянет неуверенно он и добавляет намного твердое: — Конечно. Чтобы ваша душа пожелала?       — Хочу чего-нибудь такого, что поможет мне не чувствовать себя одиноким.       Эндрю хочется снять очки. Вздохнуть. И отвести этого мальчика куда-то... Или пригласить на чай. Эндрю трет переносицу. Устало. Так, словно его снова просят дать списать заданное на дом задание, над которым он семь часов батрачил. Как будто бы соседский пес снова нагадил в его кусты смородины. Он вздыхает настолько устало, даже заебанно, что улыбка на лице мальчишки медленно меркнет. Наверняка у него высокая эмпатия. Очень высокая эмпатия. Потому что эта усталость проклятием перелезает на его плечи. Но Эндрю просто корит себя. Он корит себя за то, что его желудок приятно скручивает от одного взгляда на этого парня, а язык сам поворачивает не направо, как было задано, а налево. Эндрю корит себя за то, что ему срочно нужно выпить успокаивающего травяного чая. Сесть в машину, проехать почти пять сотен километров, чтобы залезть ногами на мягкий удобный диван Бетси и рассказать ей, что его посетила неизлечимая болезнь, кою он даже в пубертатный период не испытывал. Ему хочется ударить себя по лицу. Ему хочется головой удариться об стенку. Но он лишь смахивает рукой, как будто говоря парнишке, что все с ним хорошо. Рыжик ему не очень-то и верит. Он ссутулится, и от него уже не исходят лучезарные лучи, от него веет темнотой. Той, которая витает в помещении. Она наполняется его хмурыми циановыми сапфирами, что словно грозовыми тучами потемнели, и он сливается со здешней темнотой. Эндрю хочет вырвать себе сердце. Он вновь улыбается, уже натянуто и тяжко и нервно постукивает пальцами по столу.       — Могу предложить вам… Могу предложить вам сходить в отдел с ужасами. Прочтете что-то, и вам точно не будет казаться, что вы одиноки.       Парнишка сжимает край стола. Поджимает губы и чуть-чуть натягивает виноватую полуулыбку. Он отрицательно, заставляя себя, кивает головой в разные стороны. Эндрю кивает понимающе.       — Не могли бы вы мне поподробнее прояснить свои пожелания? — просит Эндрю и пытается устоять на своих ногах, потому что они наливаются свинцом и ему хочется лечь на пол, распластав все конечности.       Парнишка молчит. Очень долго молчит. Целых тридцать две секунды, как та книга за тридцать два доллара «даже-не-в-твердом-переплете».       — Хочу чего-нибудь легкого.       Эндрю кивает. В голове выстраивается список с множества книг, которые имеются на этих книжных полках, позади парнишки.       — Без какой-то драмы и романтики.       Эндрю кивает. Список книг в его голове становится короче.       — Без любовной линии?       Эндрю кивает, сильнее сжимая стол. Список книг становится все короче и короче.       — Без смертей персонажей.       Эндрю кивает. Улыбка становится немного нервнее.       — И чтобы главный герой не был какой-то дряхлой плаксой.       Эндрю кивает очень-очень медленно.       — И что-то новогоднее.       Эндрю не кивает. Он замирает, потому что понятия не имеет какую книгу предложить этому рыжему-имбирному-несчастью.       — Может, будет проще включить «Один дома»? Его как раз крутят по всем каналам, — Эндрю немного (на самом деле много) стыдно, что он не может выдавить из своей памяти хотя бы одну книгу, подходящую под описание. Он хотел бы сам сейчас сесть, достать ноутбук, а может даже печатную машинку, произнести «one moment» и написать такую книгу, чтобы она идеально вписывалась в рамки желаний этого имбирного человечка.       Этот имбирный человечек брезгливо отказывается скутыми отрицательными кивками. Снова.       — Извините. Я не знаю книги, что могла бы подойти под ваше описание. Может предложить вам «Приключения рождественского пудинга»? — Эндрю выгибает бровь, дергает пальцами какие-то белые рычажки, которые мигом включат свет во всем помещении, что становится ужасно даже смотреть куда-то. Эндрю чуть щурится, трет глаза, и куда-то идет. Парнишка тоже трет свои глаза и часто моргает, пытаясь привыкнуть к освещению. Эндрю огибает стол, не переставая смотреть на посетителя. Он поворачивается вслед за Эндрю, когда видит, что тот стал полностью спиной к нему — спешит за ним. Эндрю стоит меж стеллажами, заваленными множеством изысканных и не очень книг, смотрит на имбирного человечка и понимает, что, да, тот выше его на пару сантиметров и это пальто… Это длиннющее пальто сидело на нем с идеальной точностью. Словно оно специально сшилось на него, будто бы из всех сотен али тысяч вариантов только этот хорошо подошел ему. Эндрю уверен, что, будь этот парнишка моделью — его бы хотели заграбастать немало агентств.       Парнишка отрицательно кивает на поставленный вопрос. И смотрит своими расширенными глазами куда-то в пол. Эндрю хочет одеть его в пуховик, потому что это было явно осеннее пальто, не предназначенное для снежного вихря на улице. На нем даже шапки нет. Только рыжие кудряшки. Эндрю хочет к ним прикоснуться и узнать, мягкие ли они? А может они вовсе сделанные из металла? А может из дерева? Он вытирает свое лицо ладонью, будто бы желая стереть эти мысли из собственного разума, но они уже въелись в него. Вдавились колом. Такой кол, такой жгучий и тянущий кол, только ведьмы вставляют ржавыми иглами в потрепанные куклы Вуду.       — «Ночь перед Рождеством»? — снова спрашивает Эндрю и приседает на корточки около длинного нижнего ряда книг. Он смотрит на корешки, но чувствует запах имбиря очень и очень близко. Чуть ли не около затылка.       Парнишка чуть нагнулся к нему и смотрит. Интересуется, любопытно склонив голову. Эндрю тянет с полки книгу-не-в-твердом-переплете за двенадцать-долларов-и-двадцать-семь-центов. Эндрю глядит снизу вверх на парнишку, а тот глядит в ответ. Их глаза расширенные. Никто не моргает, а стены помещения напрягаются — тянутся, как струны. И тут парнишка вновь отрицательно моргает, почти виновато.       Эндрю ставит предыдущую книгу на место, там, где ей и положено быть. Встает, тянется уже к верху, приподнимаясь на носочках, что вызывает небольшую милую улыбку на лице посетителя. Это не высокомерная ухмылка, не лукавая улыбка, не осколок, режущий чувством дури и вины. Нет. Это легкая блаженная улыбка, которая лелеет мягкими поцелуями, мягкими прикосновениями. Почти дурманит. Она блаженная и такая облачная, что Эндрю хочет простоять на носочках долго, дабы каждый раз вновь и вновь ощущать, как спину касается волновая дорожка желанного тумана.       Эндрю тянет книгу, не смотрит на парня, чуть ли не в грудь тычет эту книгу, потому что они стоят слишком близко, потому что его ноги его уже не держат.       — «Убийство на Рождество»— говорит, уже не спрашивает. Не смотрит. Не смотрит и не смотрит, пока чувствует, как циановые сапфиры, наконец, проясняются. Это больше не гроза. Это радуга после мелкого дождика. Это яркое солнце, когда на небе еще еле видные грустные тучки. Парнишка прищуривается, смотрит на обложку книги и отрицательно кивает. Эндрю хочет спросить, как его зовут. Не зовут же этого парнишку Имбирный-Пряничный-Человечек-по-имени-Конопатик.       Маловероятно.       Книга, с большим усердием снова становится на свое законное место. Эндрю испускает тяжелый вздох, потому что тянутся к такой высоте — ненавистное занятие. Он ненавидит то, что сам захотел такие высокие шкафы.       Парнишка смотрит на него. Не отводит взгляда. И Эндрю чувствует, что ноги не просто свинцом наливаются — они разваливаются. Это становится просто неимоверно тяжелым испытанием для него: он хочет сесть прямо сейчас на пол, или хотя бы на корточки, чтобы перевести дух, испустить тяжелым грузом хриплый вздох и уткнутся в это на вид очень мягкое пальто имбирного человечка. Его очки скоро упадут с кончика носа. Он небрежно поправляет их, и наступает вперед на парнишку. Тот сначала стоит и не понимает, что происходит, но резко отступает, когда пальцы Эндрю почти невесомо касаются его плеча, около которого стояла книга.       — «Зимняя сказка»? — только по корешку стучит, а после убирает свои пальцы, потому что так непристойно близко и долго он стоять не сможет. Задохнется в блаженном запахе. Парнишка часто-часто моргает. Его губы неловко подрагивают, и он неуверенно отрицательно кивает, потому что пальто не даст ему почувствовать этого мимолетного касания.       Эндрю трет нижнюю губу, и она ощущается чуть ли не наждачной, а его очки неистово, неправильно кажутся тяжелыми. Он снимает их, становится в задумчивую позу. Делает вид, что что-то да вспоминает, кусая кончик очков, задумчиво, по-умному. А на самом деле он хочет что-нибудь съесть. А именно одного пряничного имбирного человечка. Этот пряничный имбирный человечек наблюдает за ним, как ученик, что стоит и внимательно глядит в свою тетрадь, пока учитель распирается на тысячи осколков, паясничая ту или иную тему, которую тому стоит подогнать. А ученик смотрит в тетрадь и понимает, что мама сделает а-та-та, потому что в дневник летит жирная «ДВА» с подписью учителя на всю страницу. Но ученик смотрит на свою тетрадь с ужасом в зрачках, а этот имбирный пряник (да, господи, как же тебя звать-то) смотрит не с ужасом, а как-то… как-то… Любовно. Эндрю бросает и убирает резкие взгляды. Очень неловкие. Нервные. Взгляды. Как влюбившийся мальчишка в третьем классе, что дергает свою одноклассницу за косичку, желая, чтобы она взбесилась и обратила на него внимание.       — Хорошо, — резко выдает Эндрю, что Пряник дергается. — Сколько вам лет?       Эндрю не знает, зачем спрашивает. Ему удается в голове откопать аргумент. Достаточно правдоподобный для лжи. И все же, он не знает, почему ему резко захотелось узнать возраст этого парня. Ей Богу, лучше бы имя спросил.       — Сколько… Сколько мне лет? — кажись, эдакий вопрос и вовсе выбил рыжика из строя. Словно палки в колеса, он резво теряется, а глаза бегают по корешкам книг, будто бы у неопытного, не умеющего лгать убийцы спросили, убивал ли он человека.       — Да, — легко кивает Эндрю, снова натягивает очки и уже разворачивается спиной к парнишке. Садится на корточки и начинает водить пальцем по корешкам книг, что удобно ютятся друг с другом на самой нижней полке стеллажа. — Вот мне, например, двадцать шесть, — поясняет Эндрю и тянет какую-то книгу, тут же ставя ее вновь на место — не подойдет: она пропитана абы чем и постоянными повторениями того, что персонажа вечно пронизывает дрожь.       — А-а-а! — понимающе тянет парнишка и тут же понимает, о чем идет речь. Эндрю спиной чувствует, как тот расслабляется и слышит невнятный шорох одежды. Парнишка приседает рядом с ним в такую же позу, в которой находится сам Эндрю. Пальто аккуратно поджато, и краям ткани не грозит испачкаться об коричневые ботинки. — Мне девятнадцать, — с улыбкой произносит он, Эндрю поворачивается к нему, держит в руках открытую книгу и легонько улыбается в ответ.       — Хорошо, теперь я уверен в том, что вы не двенадцатилетний озабоченный школьник.       Парнишка хихикает. Снова это легкое и небрежное звучание, кое пробирается Эндрю под кожу и там же начинает пускать свои корни. Ему становится тепло, и это не от его белого теплого свитера, кой связала ему любезно Кейтлин. Это от тихонького смеха паренька. Он греет не только своим видом, но и своим голосом. Словно солнце, что поселилось прямо меж ребер Эндрю.       — Неужели я так молодо выгляжу? — улыбка прям-таки да расцветала у него на губах. Он не отрывал своего взгляда от Эндрю, который только подавал вид, что жутко занят книгами: достает, открывает, закрывает, ставит на место. На самом деле он боялся повернуть голову и столкнуться с взрывом посреди океана в глазах напротив.       — Я бы дал вам не больше пятнадцати лет. Мне же все-таки нужно знать, могу ли я вам выдать книгу за «двадцать один плюс», хотя, когда молодежь в пятнадцать останавливало читать книги с таким рейтингом.       — Вы абсолютно правы! — весело поддакивает парнишка, а после его будто бы пронизывает жгучий интерес: — Кстати, а как вас зовут?       Ну вот, Эндрю, это твой шанс.       Давай, Эндрю, назови свое имя и спроси, как же все-таки зовут этого имбирного пряничного человечка.       Эндрю поворачивает голову к нему, открывает рот в безвольном молчании и понимает.       Понимает, что забыл свое имя.       Ему хочется ударить себя по лицу, это должно привести в чувство. Он действительно забыл, как его зовут. Парнишка в ожидании моргает и не сводит с него своего пристального взгляда полного любопытства, пока Эндрю старается запустить в своей голове неработающий механизм. Он потерялся средь нескончаемого количества не движущихся шестеренок, пытаясь найти ту самую маленькую, которая сотворила глобальную поломку в его разуме. Он молчит, открыв рот, как рыба в воде, не в силах вспомнить свое имя. Эндрю где-то там, в лабиринте сломанного механизма, ищет недостающую деталь. Она выпала, исчезла или замерла, сливаясь со всеми другими шестеренками. Придется проверить каждую, дабы найти ту самую. Эндрю вспоминает нужный тоннель, мчится к нему и все же находит застрявшую маленькую шестерню. Он вспоминает свое имя. Аккуратно встает с корточек, выпрямляя нывшую спину, и выдыхает совсем тихое:       — Эндрю.       Парнишка излучает счастливые искры и резко встает на ноги, ровняясь с Эндрю. Тот уже и позабыл о том, что собирался найти какую-то книгу этому парнишке, потому что он смотрит на него нежно, и Эндрю не в силах отвернуться. Не в силах сдвинутся с места. Он просто расслабляет, опускает плечи и улыбается уголками губ, давая своим очкам спуститься к кончику носа. Это даст ему шанс не кануть в бездну морских глаз. Это даст ему надежду выжить средь минного поля, где мины — сапфиры этого парнишки. Он, парнишка, прям-таки цветет в этом магазинчике. Здесь нет цветов, нет ничего, что могло бы расцвести. Этот парнишка — та недостающая деталь в книжном магазине, которая цветет и заставляет цвести все вокруг. Все помещение наполняется жизнью, как и внутренности Эндрю, которые спустя десять лет наконец-то почувствовали умиротворяющее спокойствие. Оно всегда было с ним, но сейчас оно такое, какое он долго не чувствовал, о котором мечтал. Ему становится хорошо, неистово уютно и хорошо под улыбкой этого парнишки.       — Эндрю, — нежно повторяет, пробует на вкус имя и улыбается ярче. Это имя идеально ложится на язык, это имя идеально слетает с его губ, это имя было создано для того, чтобы этот парнишка проговаривал его. Чтобы сам Эндрю ощущал желание сжать его в своих руках. Чтобы Эндрю чувствовал, как щеки обливаются кровью. Как его сердце начинает ломать реберную клетку. — Кажись, я впервой встречаю человека, которому так идеально подходило бы это имя, словно оно специально было сотворено только для вас.       Эндрю не знает, куда себя деть. Он ощущает, как тело наливается чем-то уж слишком горячим. Невыносимо. Это не терпимо, это обжигающе невыносимо, когда тебя обливают литрами кипятка, но ты не в силах пошевелиться — кажется, это меньше того, что сейчас омывает Эндрю. Имя, как имя. Никто никогда даже не пытался сказать что-то о его имени. Обычное. Обычное имя, носящее теплый белый цвет. Искрится неясными солнечными зайчиками и покладисто ложится на ладони этого парнишки, который с нескрываемым восторгом тихо нашептывает себе под нос его имя, будто старается запомнить его, выжечь в стенах разума, будто собирается сотворить нескончаемое количество персонажей и каждому из них дать имя «Эндрю». Но персонажи будут жить счастливо и долго, без скверно плачущей предыстории.       Пальцы тоскливо перебирают подол вязаного свитера — теплого, с высоким воротником, кой любезно скрывает то, как алые пятна целовали белоснежную кожу шеи. Очки не помогают сфокусироваться и перед глазами все равно расплываются цвета. Они не смешиваются в болото, в грязь — лишь расплываются и исчезают, оставляя ярко оранжевое пятно, что, казалось, приятной аурой распространялось по всему помещению. Эндрю не дышит. Боится, что воздух разрежет его изнутри, или превратиться в огонь. Парнишка напоминал феникса такого же яркого, немного пугливого, но весьма изящного. Парнишка не смотрит больше на Эндрю. Поворачивается к книгам, делая вид, что увлеченно изучает корешки, а на самом деле пытается еще больше не смущать Эндрю. Впрочем, Эндрю берет себя в руки, отряхивает ладонями свой мягонький свитер и прочищает горло, ведь его голос постыдно дрожит.       — Спасибо…? — неуверенно говорит, тянет, Эндрю и глядит с-под очков на парнишку, который все же удосужился повернуть голову и ярко ослепить своей улыбкой. Кажется, Эндрю думает о книге. Кажется, он знает, какую книгу выдаст этому имбирному прянику. Но прежде, чем скрыться в стеллажах и найти ту самую книгу, он несмело спрашивает: — А тебя как зовут?       Эндрю не хотел обращаться к парню на «ты», с его стороны это бы невежливо, но, наверное, парнишке дела не было до того, как к нему обращаются. Наверняка он принял это с чистым сердцем, потому что Эндрю стар. Не просто старше на семь — о, Боже, — лет, а именно стар. Эндрю слишком часто слышит в свою сторону о том, что его одногодки успели трижды жениться и трижды родить. Он чувствует себя старым. И умрет он старым в одиночестве в компании своих книг, темного помещения и слепого света дряхлой лампы. Прямо здесь, прямо средь этих же стеллажей, потому что парнишка, явно стараясь ослепить своей улыбкой, подходит ближе и бархатно говорит:       — Нил.       — Нил, — нежно проговаривает Эндрю, и ему чудится, что этот же Нил сейчас распадется на тысячу маленьких солнышек, потому что так смотреть это… незаконно для и так бешеного сердца Эндрю.       Нил кивает, прикрыв глаза, а когда открывает, не видит перед собой Эндрю. Он удивляется и глядит по сторонам, пока Эндрю не касается пальцем его плеча, обращая на себя внимание. Держит в руках книгу коллекционного издания «Рождественской песни в прозе». Нил понятия не имеет, каким образом Эндрю, стоявший секунду назад перед ним без книги, оказывается у него за спиной с каким-то явно интересным и хорошим произведением.       Пальцы Эндрю ощущаются пылающими, потому что одного невесомого прикосновения к Нилу хватило того, чтобы его пальцы задрожали еще сильнее, и фантомный огонь ощущался болезненной грацией. Книга каким-то образом оказывается в немного дрожащих ладонях Нила, а сам Эндрю моментально скрывается за полочками, уходя куда-то к себе за стол, где на него не будут смотреть испепеляющие океаниды.       Нил пошел за ним. Эндрю еще не успел расслабиться и снова взяться за книжку, как его тело снова непредвиденно напрягается, явно не по своей воле, явно из-за того, что на него глядит мальчишка, неловко улыбается и сжимает песнь своими аккуратными пальцами. Они настолько худые, что почти изысканные. Не почти. Они изысканные. И Эндрю кратко поглядывает на книгу (пальцы), замечает, что тыльную сторону ладони так же укрывают созвездия ярко выраженных веснушках. Эти веснушки везде. Их слишком много. У Эндрю голова кругом. От восхищения. Он никогда не видал столь веснушчатых людей.       Эндрю на секунду хочется стать писателем, поэтом, сценаристом, да кем угодно — лишь бы показать, рассказать и на каждой страничке расписать все об этих головокружительных веснушках, что заставляют его сердце останавливаться из-за слишком сильных ударов. Грудная клетка ломается, заливается трещинами неясных, незнакомых чувств, и это приятно. Приятно ощущать, как ребра трескаются под этими циановыми глазами. Это ужасает. Но Эндрю это нравится. Он согласен остаться без костей, лишь бы продолжать наблюдать за этими глазами.       И все же. Он отводит взгляд, потому что он слишком легкий, нужно говорить — тяжелый, но нет, слишком легкий. Слишком нежный. Эндрю всегда тошнило от кремов для тортов, от зефира, не по тому, что он слишком сладок, а потому, что слишком легок. Воздушный. До тошноты. Но сейчас, воздушность эта пьянит, она не сладкая. Нет. Пряничная. Как самый настоящий имбирный пряник. И ему хорошо. Хорошо чувствовать эту облачность, но все же отводит взгляд. Отводит, потому что незаконно столь долго смотреть в горящие океаном глаза. В которые он начинает влюбляться все сильнее и сильнее.       А мальчишка стоит. Не знает, что сказать. Проходит всего-то пару секунд, а по ощущениям — бесконечная вечность. Такого не бывает, но все равно Эндрю это ощущает слишком ярко. Слишком выраженно, и Нил вместе с ним находится в этом одиноком новогоднем ночном спокойствии, разделяет тихое мнимое наступление новой главы в жизни и становится первым предложением на белоснежной странице. Эндрю уверен, что на этом предложении можно закончить всю книгу о его жизни, потому что это — конец. Конец его безграничного одиночества, безграничного умиротворения. И остается ему лишь смотреть на Нила и ощущать, как сердце все же ломает его ребра.       — Извините, Эндрю, могу ли я остаться здесь и прочесть эту книгу? — Нил неловко подергивает плечами. Эндрю замирает. Даже не моргает.       Он не библиотекарь. Он специально убрал из интерьера все, на что только можно было сесть (кроме пола и своего кресла), дабы покупатели надолго не задерживались у него в книжном. Диван, подаренный Аароном, (который должен стоять для посетителей), сейчас находился в помещении для работников. Эндрю понимает, что если скажет «да», ему придется вести этого мальчишку в служебное помещение, позволить ему заполнить его пространство, позволить ему разбить тонкие лед одиночества и заставит Эндрю сказать:       — Да… — тихо и неуверенно говорит он, а после резко поднимается и говорит уже более уверенно: — Да! Да, конечно… Конечно!       Эндрю поправляет очки, отключает главный свет в книжном. Помещение вновь погружается во мрак, который развеивает мягкое свечение настольной лампы. Эндрю наощупь ищет связку ключей, сразу находя подходящий ключ в ней, и украдкой кивает Нилу идти за ним. Тот успел понять, почему и куда Эндрю его ведет, потому что в этом помещении можно было сесть разве что на пол, книги, или небольшую лестницу, которую Эндрю все равно прячет, ведь однажды, пока он фасовал книжки по жанрам, к нему подлетела девушка и забрала лестницу, мол, посидеть. Эндрю нужно нанять работников. Одному не уследить за магазином — как говорит Аарон. Эндрю же выгибает бровь, заваривает чашечку кофе для Кейти и скептично глядит на своего брата, пока где-то в сторонке на удобном диване за ними наблюдает Кейтлин, посмеиваясь от их нелепых перепалок. Даже если Эндрю устанет, он просто возьмет и закроет магазин, приклеит листочек к двери «ЗАКРЫТО НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК» и будет отлеживаться у себя в кровати, пока не надоест. Он может себе позволить. Пока Аарон не начнет ему наяривать, он не будет слушаться Аарона, только его жену. Потому что Кейти всегда на стороне Эндрю. Иногда Бетси шутит, что она вышла не за того близнеца. Эндрю принимает это как шутку, но в душе осуждает (он волк одиночка, для счастья не хватает только полной изоляции). Но видно — жизнь его не любит, ибо подослала ходячего пряничного человечка, и Эндрю ноги родные не держат. От них нужно избавиться, ампутировать, чтобы они больше никогда не дрожали и не становились ватными.       Спиной Эндрю ощущает напряженное тело мальчишки, он немного волнуется, и это волнами передается ему. Казалось бы, Эндрю был больше всех нервный в этой ситуации, но стоило ему немного выдохнуть и расслабиться, как он заметил то, что Нил так же, как и он, был слишком взволнован. Эндрю делает глубокий вдох и выдох, а после включает свет в служебном помещении. Основной свет здесь был намного-намного ярче, нежели в главном зале. Это заставляет их обоих застыть у входа, пытаясь избавиться от неприятного ощущения в глазах. Нил сильнее прижал к себе книгу, и, заметив это, Эндрю почувствовал неприятный укол. Нет, не ревности, вовсе нет, или может совсем немного, потому что это был единственный экземпляр Рождественской песни в прозе у него на полках. Это первая и последняя эдакая книга, которая вообще имелась у него на полках. Он всегда прятал ее вглубь всего магазина. Аарон запрещал ему ее прятать у себя в столе, предлагал повысить на нее цену и наконец-то продать. Но Эндрю чувствует неприятное скольжение внутри себя, у него есть такой же экземпляр дома, но это книга, находящаяся у него в магазине, была словно его ребенком, самым любимым, самым дорогим. А он просто взял, не раздумывая и вовсе, всучил ее неизвестно кому. Да, он отдал ее этому ходячему прянику, но складывалось ощущение, что в руках Нила не просто книга, а дочь Эндрю. Отцы всегда оберегают своих дочерей от парней. Эндрю из последних сил держится, чтобы не украсть книгу из рук Нила и убежать куда-то подальше из магазина. Он отдаст этот книжный Кейти, она с удовольствием возьмется за него.       Эндрю протирает от яркого света глаза, тем самым убирает все свои сокровенные желание куда подальше, чтобы ненароком не показаться каким-то странным. Он поправляет небрежно свой свитер и глядит на Нила, украдкой. Почти незаметно. Уже хочет отвернуться, но тут их глаза встречаются. Эндрю чувствует, как его утопили в ледяном озере. Волна накрывает его, укрывает своей пеленой и заставляет ежиться от холода. Окна закрыты. Все закрыто. Теперь весь его магазин будет пахнуть имбирными пряниками. Новогоднего настроения для большей атмосферы не хватает. Мальчик похож на осень, да и сам одет по-осеннему, но никак не в зимнюю пору. Ему хорошо гулять по паркам в такой гамме цветов, когда листья начинают желтеть и опадать. Этот парнишка — боевик, но стоит расслабиться, как ты видишь, что он — воплощение осенней красоты. Эндрю немного дергает головой, будто заставляя все мысли улетучиться из головы.       — Вот здесь можешь присесть, почитать — Эндрю указывает на диван, расположен прямо посреди комнаты. В окошке виднеются столбы фонарей, и пролетающие снежинки, что садятся на стекло. В этой комнате по-своему уютно: стеллажи с книгами явно старых издательств, которые аккуратно стоят на своих местах. Здесь не пыльно, чисто. В углу стоит вешалка для верхней одежды, стоит небольшой обогреватель около кресел, которые стоят друг напротив друга, а посреди небольшой журнальный столик, где лежит недочитанная Кейтлин книга, а бумажечка, на коим месте она остановилась, виднеется из-за краев. Это больше походило не на служебное помещение, а на комнату отдыха, куда можно было прийти попить чай, почитать книжку и даже поспать, ведь на одном из кресел лежало около трех пледов, а сверху подушка. Эндрю подходит к креслу и берет эту подушку, взбивает ее, делаю более мягкой и кладет на край дивана, дабы читать было удобнее, упираясь на подушку. Он оборачивается и осторожно спрашивает: — Может кофе? Чай? — кивает в сторону небольшой тумбы, где стоит чайник и пара чистых кружек.       — Не нужно, спасибо вам большое, — он вежливо кивает, чуть ли не кланяется в знак благодарности и немного неловко подходит к дивану, Эндрю же наоборот начинает покидать помещение, напоследок кидая:       — Приятного прочтения, — но это было настолько тихо, что даже он свои слова кое-как услышал. Двери он не закрывает. Прикрывает, оставляя яркую полосу на полу, что сочится с помещения.       Эндрю снимает очки, протирает их с помощью свитера, ибо ни футляр, ни тряпочки он не имел. А зачем? Эти очки всегда у него на столе в книжном находились, протереть об одежду всегда удобнее, чем искать тряпочку специальную. А дома у него другая пара очков, поэтому он не нуждается в футляре. Эндрю уже собирается сесть в кресло, как слышит шуршание из служебного помещения. Он напрягается, ибо совсем забыл о том, что не один в книжном. Да. Он не один. Эндрю думал, что этот Новый год встретит в сплошном одиночестве в компании невкусных мандарин. Но тут ворвался какой-то мальчишка, из-за которого теперь книги пахнут не книгами, а имбирем. Каким образом этому парнишке вообще удалось найти духи с таким настоящим ароматом, да и еще ни намека на то, что могло выжечь глаза и носовые рецепторы. Ничего такого. Единственное, что складывалось ощущение того, что этот парень либо работал с огромным количеством имбиря, или слишком долго сидел в какой-то пекарне, где сейчас в самом разгаре имбирные пряники.       Он успокаивает себя, напоминает несколько раз, что не один здесь. В соседней комнате сидит парнишка, который немного странноват, но действительно прекрасен. Эндрю только сейчас прокручивает у себя в голове его образ и понимает, что да. Да. Этот парнишка по-своему восхитителен. Людей красивых Эндрю видал немало (Аарон не входит в их списки), но Нил казался ярче. Он казался оранжевой искрой в серой толпе, казался осенними листьями, что танцуют под дуновением ветра. Казался чем-то, что схожее на ходящее искусство, чья-то потерянная муза. Чья-то несбыточная мечта. Несбыточная мечта Эндрю.       За такие мысли он себя ругает. Нельзя так. Ему нельзя. Он уже стар, а у этого парнишки жизнь только начинается. У него все впереди, а Эндрю свое уже прожил. Ему двадцать шесть, но он уже готов сказать, что ему шестьдесят два. Он устроился в этой жизни. У него есть стабильная работа, стабильный заработок, стабильное жилище, стабильность. У него есть стабильность. Он окончил школу. Университет. Он устроил себе жизнь. Его главная задача окончена. Он больше ничего не требует. Ему хорошо. Было. Пока не появился этот имбирный пряник и оборвал ему всю горечь одиночества, сделал то, чего не сделал никто — скрасил жизнь Эндрю одним лишь своим неожиданным присутствием. Теперь Эндрю остается лишь слушать свое учащенное сердцебиение, и стараться слишком долго не задерживать взгляда на невыносимо веснушчатом лице. Он сможет такое пережить. В скором времени мальчишка пойдет домой, что позволит Эндрю выдохнуть.       Пойдет домой.       Почему он здесь, а не дома? Здесь, в книжном, в двенадцать часов ночи. Средь Нового года. Читает книжку. Читает книжку не дома ночью в каком-то книжном магазине. А еще желает доброго утра. Что происходит? Кто вообще этот странный парнишка? Одно Эндрю все же понятно — этот парнишка хоть и эстетически прекрасен, но в нем что-то да не то. Опасность от него не исходит — лишь запах имбиря и спокойствия. Он определенно не конфликтный. Чрезмерно… хорошенький. В плане поведения.       Эндрю трет переносицу, ибо очки все же любят оставлять после себя красные следы ему на носу. А после глядит на не начатую книгу. Та лежит себе нетронутой как и лежала, а он смотрит на нее и не чувствует того желания прочесть, которое было до этого, он лишь сгибается в три погибели на этом стуле, трет лицо от сонливости и путается в собственных мыслях. Впервые там царит беспорядок. Впервые ему хочется зарыться пальцами в волосы и свернуться в комок от незнания. Он не знает, что ему делать. Когда он думает о том, чтобы взять и почитать книгу — видит перед собой Нила, что неловко и бережно прижимает к себе книгу. Эндрю что-то колет. Укалывает. И он не знает что.       Не понимает от слова совсем ничего, как бы ни пытался пробраться за закрытые двери своего подсознания. Они закрыты. И закрыты на прочный замок. Такие взломать невозможно, не тогда, когда под рукой лишь клубок ниток — его спутанные мысли. Не тогда, когда совсем нет желания даже попытаться даже прикоснуться к ручке. Он просто сидит. Сидит и ждет. А чего ждет — никто не знает.       Снова потирает глаза, снова оказывается перед дверью своего подсознания. Выпрямляется на кресле. Чувствует боль в спине — сгибается. А потом ничего не слышит. Абсолютно ничего. Словно поток любого шума исчез. Линия его закончилась, а на ее месте возникла линия глухой тишины. Эта тишина была слишком тихой для него. Даже шум с улицы не мог просочиться в это помещение. Даже периодичный шелест страниц исчез. Все исчезло, и даже часы, которые уже приближались к четырем утра, казалось, подверглись этой тишине. Все было пропитано этой тишиной. И именно она заставила Эндрю потерять счет времени. Уже четыре часа утра. А он то выпрямляется, то сгибается в своем кресле. И думает. Постоянно пытается выбраться из лабиринта, распутать комок ниток, и снова оказывается около двери, что вела его в подсознание, где, возможно, можно было найти пошаговую инструкцию, как же распутать этот комок. И тут Эндрю понимает. Осознает.       Он не слышит шелеста страниц, совсем не слышит. Замирает. Настраивается на звуки, что исходили из служебного помещения и понимает. Понимает, что оттуда долгое время не исходят никакие звуки. Совсем.       Эндрю аккуратно встает, словно его кресло, издав один невинный скрип, взорвется, а за ним и все здание, если Эндрю встанет громче. Он чувствует, как затекшая спина чуть ли не зудит, почти ломится и рассыпается в прах. Неспешно идет к двери. Осторожными шагами — боится издать лишний шум, а после глядит в щель, приоткрывая дверки. Он видит, как парнишка сопит, совсем тихо и неслышно, пока книга ютится у него в некрепких объятиях. Эндрю выдыхает. В этот момент он понимает, что его сердце было слишком взбешено, слишком громким для такой тишины, а все тело расслабилось, будто оковы были сняты, стоило увидеть спящего Нила. Он был спокоен, явно чувствуя себя комфортно. В помещении было тепло из-за работающих батарей, а не зимнее пальто лежало на одно из кресел. Парнишка был в обуви, и его ноги тяжело спадали с дивана, а голова мирно лежала на мягкой подушке. Ресницы лишь немного дрогнули, стоило Эндрю зайти в помещение без единого скрипа дверей. Шаги были тихими и глухими, хоть и тяжелыми, немного нервными и испуганные. Эндрю побаивался разрушить хрупкий сон Нила.       Он отключает основной свет и включает настольную лампу. Ее лампочку давно пора сменить: свет вовсе толком ничего не освещал, слишком мягкий и желтый, слишком глухой и смутный. Походил на детский ночник. Эндрю включал его только тогда, когда глаза уже подолгу уставали от столь яркого белого света. Он зачастую заваривал кофе под этот блеклый свет. Атмосфера казалась домашней, будто бы он вновь оказывается у себя в квартире под светом вытяжки и делает себе кофе ранним утром в шуме просыпающегося города. Он выдохнул. Вновь и вновь. Этот выдох казался чем-то успокаивающем. Он сдувается как надувной шарик, а после опускается в кресло напротив. Это кресло пустое, подальше от дивана, но нацелено на него, на соседнем — подушки и пальто паренька. Эндрю садится в пустое кресло. Сидит и нарывается на грядущий сон. Он уже видит со стороны себя: засыпает, а проснувшись, осознает, что все его книги были украдены. Или хуже, его украдут и начнут пытать. Будут заставлять чистить бракованные кислые мандарины с пятью косточками в одной дольке. Он хочет кофе, но чайник запрещено включать. Он сам себе таковы законы прописал. Ну… а вдруг разбудит Нила?       Эндрю, ты вообще каким образом умудрился ставить себе вопросы? С каких пор тебе не плевать?       Но Эндрю видимо начал новую жизнь. Новую жизнь с чистого листа, потому что ему действительно было не плевать на то, что он разбудит спящего паренька, потому что если он включит чайник, эгоистично требуя кофе, он действительно потревожит сон Нила. А ему этого не хотелось. Был бы на месте Нила — Аарон, Эндрю бы вообще завел обезьяну с тарелками и устроил бы здесь фестиваль фейерверков, свет-шоу и светомузыку.       Сидит в кресле и пытается не заснуть. Не заснуть. А перед глазами лежит имбирный пряник, он так близко, но так далеко. Хочется встать и узнать, мягкие ли эти рыжие кудряшки. Ощущаются ли они бархатом под пальцами.       Эндрю с затаенным дыханием наблюдал за тем, как Нил проваливался в сон все глубже и глубже. Смотреть на подобное доводилось ему впервой, никогда он не видел, чтобы человек спал настолько спокойно и умиротворенно в каком-то незнакомом месте, но Нил был спокоен: его тело расслабленно развалилось на краю дивана в неудобной позе, пока легкие размеренно вздымались от крепкого сна. Возможно Нил устал, он был до этого слишком напряжен, а сейчас его тело наконец-то ощутило то, что желало уже давно — отдых. Эндрю больше не может сидеть и глядеть на то, как книга была почти в шаге от того, чтобы свалиться с тела Нила. Эндрю вновь аккуратно встает и тихими, аккуратными шагами направляется к парнишке. Стоит. Смотрит. А в голове слишком много мыслей. И они все в одном вихре. В одной буре. И буря эта не единственная: она создает штормовые ураганы, и их слишком много. И они слишком разрушительны. Рука сама рефлекторно тянется к книге, нельзя позволить ей упасть на пол, нельзя позволить ей испортить свои же собственные страницы. Эндрю аккуратно поддевает пальцами середину книги, а после тянет ее на себя, смотрит на какой странице остановился парнишка, а после глядит на тумбу, где лежат стикеры около чайника и настольной лампы.       Эндрю напоследок глядит на Нила, на его подрагивающие ресницы и пухленькие губы, которые из-за сна стали немного бледнее. А после идёт к тумбочке. Где-то за сахарницей валяется ручка, и Эндрю тянется за ней. Он не понимает для чего это делает и что двигает им, но ему хочется это сделать. Ручка черная, отлично виднеется на светлых разноцветных стикерах, правда какого они цвета — различить не может, ибо глаза устали, а блеклое освещение и вовсе не даёт отчетливой картины. Эндрю чуть ли не по памяти выводит буквы, соединяя их в слова. Он пишет аккуратно, несмотря на плохие условия для этой элегантно написанной фразы: С Новым годом.       А рядом рисует котика с фейерверком. Немного думает. И рисует пряничного человечка, который смущается, думает о чем-то неловком. Эндрю несколько секунд глядит на то, что нарисовал и раздумывает столько же, стоит ли это делать. Он переводит взгляд на книгу и вкладывает туда стикер, так, чтобы краешки бумаги немного выглядывали из-за краев, а после закрывает и оставляет на столе, глядит на последок на спящего парнишку и выходит из помещения. Тихо, почти неслышно закрывает плотно дверь, перед этим отключив свет.

***

      — Добрый вечер…       Взгляд рефлекторно движется в сторону тихого голоса, за которым следует теплый, немного по-утреннее сонный вид парнишки. Ему явно стоило бы глянуть в зеркало да причесаться. Волосы, и так кудрявые, стали более кудрявыми и небрежными, давая парнишке вид подростка, который вот-вот опоздает в школу. Нил выглядывает из-за двери, совсем как ребенок, который в чем-то да и провинился, а после глазами встречается с Эндрю, который наконец-то сел за книгу, которую не мог начать читать из-за неожиданного гостя, и вот это снова случилось: парнишка лишь показался в его поле зрения, как Эндрю сразу же закрыл книгу, даже не взглянув на какой страничке остановился. Он лишь легонько кивает в знак приветствия, немного недоверчиво косится на настенные часы и тихо говорит:       — Утро доброе.       Нил легонько улыбается, а после более увереннее движется к столу Эндрю. Тот приподнимается, встаёт даже. Это не похоже на него. Эндрю всегда даже ленился взглянуть на человека,который покупал у него книги, он не мог иногда даже толком потянутся к тому, чтобы отдать покупателям их чеки, вместо этого заставляя их самих эти же чеки самостоятельно добывать. А здесь он встаёт. Встает и смотрит на Нила. Аарон будет на полу валяться, если узнает, что у Эндрю есть такой клиент, к которому он относится так особенно. (Он даже позволил ему в помещение служебное зайти, туда даже Аарону дорога по большей части закрыта).       — Утро, — немного неловко кивает головой Нил, и Эндрю кажется, что на его лице стало еще больше веснушек. Все помещение освещается дневным светом семи утра, и Нил кажется ярким. Слишком ярким для глаз Эндрю, которые не привыкли к такому слишком ослепляющему свету. Нил, словно ангел, сияет лучистым светом из окон. Что Эндрю приходится часто моргать, дабы окончательно не ослепнуть. На нем и так очки, а казалось, что такой свет сейчас и вовсе заставит их треснуть, ибо это слишком ярко. Это слишком неправильно в серой жизни Эндрю.       — Как тебе книга? — спустя вечную, долгую минуту молчания, спрашивает Эндрю. Его пальцы сами по себе хватаются за край стола, начиная сжиматься. Не только он нервничает — Нил так же начал вновь покачиваться на ровном месте. С пяток — на носочек. И так каждый раз. Вперед — назад.       — Спасибо вам, что вы мне ее показали, я и подумать не мог, что мне она очень понравится. Книга чудесная!       — Я рад, — уголками губ улыбается Эндрю и замечает, как Нил закусывает губу, стараясь подобрать слова для следующего шага к разговору. И Эндрю ждёт. Он поглядывает на веснушчатое лицо, наспех одетое пальто, кудрявые волосы, скрывая желание прикоснуться к ним, ощутить каждую веснушек у себя под пальцами, узнать, каково это звёздное небо на ощупь.       — Я… должен заплатить за нее. Да, точно! Заплатить, — мнется он на ровном месте, а после увереннее выдает: — Сколько она стоит?       Эндрю не думает. Нет. В его голове нет ни одной мысли, кроме этой неловкой улыбки Нила, он не шевелится, не дышит и не тянется к книге, чтобы глянуть ее цену. Он лишь легонько кивает головой в разные стороны и поправляет очки:       — Нисколько. Считай это подарком на праздник.       Парнишка удивленно смотрит на него всего-то секунду, но Эндрю думает, что между ними тянется вечность. Он почти подкашивается, хочет сесть, упасть на кресло и выдохнуть тяжёлый воздух из лёгких. Он слишком тяжёлый, слишком невыносимый, и Эндрю отводит взгляд от парнишки, потому что это невозможно выдержать. Голубые глаза врезаются в него до глубины души, смотрят слишком далеко, освещают самые закрытые участки и сбивают дыхание. Эндрю вновь и вновь тяжело дышать. А все из-за этого паренька, который покраснел не то от смущения, не то от стыда, потому что явно не привык к таким жестам. Нил никогда не получал подарки. Этот — определенно был первым. Книга в чужие руках была как в оковах. Нил сжимал книгу, прижимал к телу и дрожал. Не понимал, как ему реагировать, что говорить и как быть дальше.       — Извините, — тихо начинает он. Эндрю с интересом наблюдает, ждёт. Он немного склонил голову, сам того не понимая, показывая, что внимательно слушает Нила. — Я никогда не получал подарки… Не знаю, что сказать. — А после стоит. Стоит и не понимает ничего. Он забывает, что только что сказал,забывает обо всем. Забывает сколько сейчас часов, какой сегодня день, месяц, год. Он забывает все на свете,потому что Эндрю улыбнулся. Слишком искренне и ярко, засверкал сильнее летнего жаркого солнца, заполняет внутреннюю пустоту Нила своими уголками губ. И Эндрю скрывает эту улыбку за ладонью в считанные секунды, ведь замечает, как Нил замер с восхищенным видом. Это дурманит,сводит с ума и пленит. Нил приходит в себя, резко восклицая: — Спасибо! Спасибо огромное вам за этот подарок.       Нил чуть ли не кланяется. Эндрю это очень озадачивает и он начинает утихомиривать мальчишку, потому что Нил не прекращал повторять слова благодарности.       — Ты не дочитал ее, так что, приятного прочтения. Наслаждайся ею, а если закончишь читать — мы тебе новую найдем.       — Спасибо! Могу ли я спросить, какое вам по вкусу кофе? — Нил расслабляется, и Эндрю тоже. Эта атмосфера больше не подходит на тревожный разговор, будто ты пришел впервой на собеседование. Теперь меж ними нет ничего такого, что вызывало бы хоть каплю какого-никакого смущения. Оно мигом пропало, стоило Нилу наконец-то остановиться, сказать заключительную благодарность и принять подарок. Эндрю же рад тому, что ему удалось сесть в кресло. Ноги уже не держали, а он ещё и не спал всю ночь.       Он недолго думает, сначала удивляется подобному вопросу, а после на секунду задумывается.       — Любое, лишь бы сладкое.       — А мороженое вы любите? — Нил теребит книгу в своих руках, постукивает пальцами и сам себе кивает, словно в голове у него список, который все пополняется и пополняется.       — На самом деле очень. Могу я поинтересоваться? Зачем ты спрашиваешь?       — Хочу приготовить для вас Глясе. Я тут работаю неподалеку в одном кафе, решил отблагодарить за подарок, как найдется время зайдите, пожалуйста, я вас угощу.       Эндрю и думать не стал. Для чего? Он и слов-то разобрать не мог, уж слишком сладостно звучал голос парнишки. Робко, слегка в быстром темпе. Он хотел сказать информацию быстро и ловко, чтобы в конечном итоге получить от Эндрю небольшой кивок. Хрупкий и незаметный, лёгкий, но такой желанный. Нил радуется тому, что Эндрю согласился. Его радость искрилась звёздами в небе, ярким солнцем где-то между планет.       От паренька не осталось и следа. Только аромат имбирного печенья почти незаметно преследовал Эндрю ещё некоторое время. Этот запах продолжал расплываться по всему помещению. Сколько людей не заходили бы в книжный, занося свои запахи, все равно он преследовал его. Даже когда Эндрю закрыл свой магазин. Даже когда покинул здание. Когда шел по заснеженных дорогах. Когда проезжали машины, даже когда дул сильный ветер… Он не переставал чувствовать запах имбиря и видеть сияющую улыбку.       Даже в квартире стоял запах имбирного печенья.

***

      — Что ты здесь делаешь? — Эндрю хмурится при виде собственного брата. Аарон, казалось, сейчас превратиться в настоящий красный шарик, настолько сильно его возмутило то, о чем Эндрю и вовсе не хотел слушать. Он до сих пор помнит, как его любимый братец подсунул ему просто ужасные мандарины. Вспоминать о них было тяжело, потому что Эндрю передёргивало при одном упоминании того,сколько же косточек было в одной несчастной дольке (слишком много).       — Это какой-то ужас! Я стоял, никого не трогал, ждал Мэтта, а вышел какой-то… Я не понимаю, куда делся Мэтт, на его месте был какой-то рыжий, он на меня так смотрел, что, будь у него лопата в руках, я бы уже был бы мертв! — слишком уж эмоционально Аарон рассказывал про свой каждодневный поход в кафе, Эндрю не слушал, пока не услышал то, что заставило его все-таки прислушаться. Он продолжал делать суровый вид и что не рад тому, что Аарон тут крутится. Аарону было плевать, он продолжал жаловаться на то, как подозрительно на него пялился тот бариста из кафе. Эндрю начал подозревать, кто именно это был.       Эндрю облокачивается на стол и продолжает молча взглядом прогонять Аарона. Но тот только начинает ещё больше возмущаться на произошедшее и снимать из себя пуховик, ибо если он этого не сделает, он точно сольется с чем-то красным. Эндрю не смотрит на Аарона. Он смотрит на дверь, как будто бы сейчас должен кто-то войти в нее. Сейчас девять утра, и кроме близнецов в книжном не было никого, но Эндрю все равно продолжал смотреть на дверь. Уже прошла неделя с тех пор, как он познакомился с Нилом, но больше не видел его, он заходил в каждое кафе по близости, даже в то, которое постоянно посещает Аарон, он только сейчас услышал из уст Аарона про какого-то рыжего бариста. Эндрю не мог ошибиться. Это точно был Нил.       В дверях книжного магазина показалась рыжая макушка, которая переливалась золотом из-за яркого солнечного света. Солнце сегодня светило неимоверно ярко и красочно, несмотря на то, что на улицах стелился мягкой пеленой снег, образовывая сугробы. Эндрю глядел на входящего гостя, коим оказалась Кейтлин. Она улыбчиво поприветствовала Эндрю своими искрящимися глазами. Он на секунду видит Нила и не может оклематься, пока Кейтли не ставит перед ним стаканчик с чем-то и не тянется к нему за приветливыми объятиями.       Эндрю приходит в себя, понимает, что перед ним Кейти, и настроение улучшается, он легко улыбается ей в ответ и тихо приветствует. Кейти заключает его в свои руки, она одета в искусственную шубу барашки из-за чего ее объятия становятся слишком теплыми и мягкими, девушка ладонями потирает спину Эндрю. Ему становится чутка щекотно и улыбка сама расползается на лице. Он помогает ей снять шубу, и Кейтлин становится легче дышать. Она садится в кресло Эндрю, тянет один из двух принесенных ею стаканчиков и отпивает.       — Это Глясе, — говорит Кейти, кивая на стаканчик чего-то неясного, где было мороженое, а сверху эспрессо. Мороженое. Самое то в холодный зимний день, однако Эндрю это не расстроило, он только сильнее заинтересовался. Кейти лишь улыбнулась слегка и договорила: — От Нила.       Ее улыбка приобрела несколько иную интонацию, в то время как Аарон перестал болтать на фоне и замер. Эта резкая ощутимая тишина ударила по ушам, пока у Аарона не вырвалось:       — Что ещё за Нил?       — Милый, ты о нем последние несколько минут возмущаешься. Бариста. Тот рыжий бариста. Ты туда вечно ходишь, а его не знаешь, он уже там год работает, между прочим. Просто он в основном по вечерам после пар там работал, а ты туда по утрам ходил, когда был Мэтт, а сейчас Нил постоянно там тусуется, вот ты и попал на него. Смотрел он на тебя так убийственно, потому что он с Эндрю знаком, а с тобой — нет.       — Надеюсь это не очередная причина, чтобы выкинуть тебя в окно, — Аарон подозрительно поворачивается к Эндрю и смотрит на его невозмутимое лицо. Эндрю уже откуда-то нашел чайную ложку и стоял лакомился тающим мороженым, которое ему приготовил Нил. Эндрю думал лишь о том, чтобы сходить в кафе и снова встретиться с Нилом. Снова посмотреть в его глаза, посчитать веснушчатый звездопад на его улыбчивом лице. Снова почувствовать запах имбиря. Аарон с Кейтлин принесли лишь лёгкий аромат печенья, Эндрю требовал эпицентр этого запаха.       — То, что ты назвал «очередной причиной» было десять лет назад, угомонись, и вообще, какого ты всё ещё здесь стоишь, я запретил тебе ступать в этот магазин, — с ложкой во рту начал говорить Эндрю. Он хотел звучать грозно, но почему-то сбоку послышалось хихиканье Кейти.       — Я ел из-за тебя оливье всю неделю!       — Те отвратные мандарины я тебе никогда не прощу.       — Я куплю тебе новые.       — От тебя я больше ничего не приму.       Эндрю неосознанно прижимает к себе стаканчик с мороженым. Он чувствует себя снова настолько хорошо, а с сердца снова сцепные петли слетели, прямо как тогда, когда он впервые встретил Нила. Снова эта лёгкость на душе, и снова тяжесть в теле, и снова этот запах имбиря, который продолжает и продолжает преследовать его на каждом шагу, на каждой улочке и в любом помещении, после закрытия книжного стоит зайти в то кафе и разузнать, когда Нил там пребывает. Эндрю надеется, что пребывать он будет и тогда, когда Эндрю нагрянет в кафе.       — Я куплю вам обоим хорошие мандарины, договорились? — Кейтли поднимается из-за стола и постукивает ногтями по столешнице, чтобы отвлечься от атмосферы между близнецами и немного ее разрядить. — Оливье, между прочим, вкусное, будешь себя плохо вести, буду ведрами давать тебе его.       Аарон только хотел что-то возразить, но перед его лицом возникла Кейтлин. Она с укором виляла указательным пальцем, тем самым заставив Аарона замолчать. Тот не мог пойти против нее, поэтому закатил глаза и продолжал обиженно молчать, пока Кейтлин нежно не поцеловала его в щеку, заставив щеки покрыться алым румянцем. Сколько бы лет не прошло, Аарон всегда продолжит краснеть от нежных поцелуев. Эндрю глядит на них и чувствует внутри тепло. Он счастлив знать о том, что его брат счастлив.       Но он все равно обижен на те отвратительные мандарины.

***

      Эндрю стоит напротив здания, которое ввысь уходит в жилой дом. Оттуда исходит уют. Казалось, что из-за двери по-змеиному выходят дорожки приятных ароматов. Они смешиваются. Они теплые. Манящие. Но Эндрю продолжает смотреть на двери. Стеклянные, но за ними ничего не видно. Только лишь его отражение: неуверенное, скованное.       Ладони глубоко в карманах. Там, где холод к ним не доберется. Под ногами стелется свежевыпавший снег, ещё ровен, без погрешностей, без изъян. Белоснежное утро встречало его теплыми запахами из кафе. Они лились оттуда сплошной тропой. И Эндрю ничего не оставалось кроме того, чтобы идти по ней.       А он не шел.       Стоял на месте, пока в отражении дверей не заметил силуэт. Сзади него стоял Нил. В коричневом фартуке с лисой на груди и бэйджиком рядом. Он только в свитере. Таком… неимоверно подходящем ему — древесным. Нил воплощение осени. Стоит и с удивленной улыбкой глядит на растерянного Эндрю, ведь тот бегает глазами повсюду. По одежде. По лицу. По зданиям, что возвышались за спиной Нила.       А Нил мягко говорит:       — Рад вас видеть, Эндрю, — голос намного тише. Тише обычного. Такой тихий, словно Нил боялся разбудить застывшие улицы, где не было ни людей, ни птиц, ни машин, никого, кроме них. Но Нил не хочет рушить тишину, он хочет уберечь ее в тепле. А Эндрю это тепло чувствует. Ему не холодно стоять в зимнее утро без шарфа, в пуховике, кое-как согревая свои руки в карманах. Ему достаточно взглянуть на Нила, чтобы тепло тут же окутало его, целовать щеки, греть шею. Нилу не холодно. Он раздет, без шапки, шарфа, своего осеннего пальто. Он не дрожит так, как подрагивают ноги Эндрю. Нил замечает это. — Прошу, проходите внутрь, не мёрзнете.       Он проходит вперед, открывает двери в кафе с помощью ключа, распахивая их настежь. Он первым пропускает Эндрю, а после так же закрывает двери за ним. Эндрю не может смотреть на Нила. Что-то не даёт ему это сделать, но он отчетливо слышит, как тот возится с дверью, что ведет на заднюю сторону здания. По звукам Эндрю определяет, что та заклинила, ведь Нилу, чтобы назад попасть в кафе, потребовалось идти через передний ход. Поэтому они столкнулись.       Эндрю смотрит на часы, висевшие прямо около меню под потолком и понимает, что пришел слишком рано.       Сейчас полседьмого утра. А кафе открывается в полвосьмого.       Это было слишком рано.       Эндрю неуютно находиться, стоя рядом с кассой. Он пытается отвлечь себя от внутренних неудобств тем, что рассматривал интерьер. Но ничего не запомнил. Сколько бы он не глядел на столики с деревянным узором, застелены кленовой скатертью, сколько бы ни пытался рассмотреть изображение на салфетках на каждом столике, где красовалась лиса, он не мог запомнить. Не мог запомнить, что было в меню, хоть и перечитывал его несколько раз. Он ничего не мог запомнить, даже если до этого делал это резво. Он не может перестать одновременно глядеть на Нила, но и прятать от него взгляд.       Как же ты низко пал, Эндрю…       Между ними столешница, между ними пространство, между ними воздух и взгляды, приятные ароматы имбирного печенья.       Теперь Эндрю знает, почему Нил так отчётливо и сильно пахнет имбирными пряниками, он на самом деле не имбирный человечек (хоть и выглядит как он), он просто… печет печенье. Это заметно по муке на его фартуке, это заметно по закатанным рукавам и рукам, которые крепкие, сильные. Это заметно по впалым щекам, темным кругам под глазами и постоянного почесывания носа. Нилу явно уже не нравится этот вечный запах имбиря. Казалось, он должен был привыкнуть к нему и перестать ощущать, но все ровно наоборот, и он вечно смешно дергает носом, пытаясь избавиться от запаха.       Ему он явно не нравится.       Эндрю все равно продолжает видеть перед собой ходячего пряника.       — Я наверное рановато… — начинает Эндрю, но Нил только отрицательно кивает, начиная утверждать что все хорошо.       — Неважно, рано-не-рано, я все равно здесь с пяти утра, так что все в порядке. Вы наверное замерзли там? Какой кофе желаете? — Нил не смотрит ему в глаза. Ищет нужную чашку и готовится слушать пожелания да они никак не озвучиваются. Эндрю хмурится недолго, все же пауза и тишина между ними настолько просачивается к костям, что ему неважно что пить, только лишь избавиться от молчания.       — Чего-то сладкого, на твое усмотрение, — он поджимает губу и не знает, куда деть руки. Кажется, ему становится жарче.       — Что насчёт Бичерин? Белый шоколад с черным, эспрессо, а сверху взбитые сливки, — Нил стучит по столешнице слегка задумчиво, но не успевает он подумать о ещё некоторых вариантах, как Эндрю одобрительно кивает.       Эндрю ничего не услышал. Нет, он прекрасно слышит голос Нила, мягкий и спокойный, но не слышит слов. Просто доверяет Нилу. Делает это почти неосознанно, потому что Нилу можно доверять, это понятно по его же лицу. Веснушчатое. Так много созвездий из веснушек Эндрю ещё не доводилось видеть, но ему хочется изучить каждое из них. Запомнить каждую веснушку. Они есть даже на ладонях Нила. Это ему к лицу. Аккуратные худые пальцы с еле заметными веснушками.       — Ты сказал, что здесь с пяти утра? — решил он разбавить неловкую тишину, что повисла во всем помещении.       — Ну, на самом деле я и не ухожу отсюда. Сейчас зимние каникулы в университете, общежитие закрыто, поэтому я здесь почти всегда. Сверху квартира Ваймака, владельца этого кафе, он позволил пожить у него, пока общежитие не откроют, — Нил пожимает плечами, устало улыбаясь. В этой улыбке виднеется немало того труда и усилий, которые он прикладывает к этой работе.       — У тебя нет дома? Или нет средств? — Эндрю не уверен в своем вопросе, он кажется слишком резким, за что тут же мысленно дает себе щелбан за такие некомпетентные вопросы. Но Нил лишь улыбается.       — Нет надобности, — он ставит перед Эндрю чашку кофе, а тот в ответ дает ему купюры и чаевые, из-за которых улыбка на лице Нила приобретает не такой уж и сильно усталый вид. — У меня учеба занимает полдня, а потом еще и работа до ночи, так что… Мне достаточно общежития. На аренду квартиры было бы слегка затратно, а дома у меня нет.       — Когда ты жить успеваешь? Не говоря уже о домашке в универе, — искреннее интересуется Эндрю, рассматривая уже кофе, а не веснушки Нила.       — Жизнь у меня вертится вокруг работы и учебы, большего не дано, а домашку делаю сразу в универе или иногда здесь во время перерывов.       — Достаточно плачевно, — тихо говорит Эндрю, но тут понимает, что это знакомо.       В свои студенческие годы он все время сидел только за учебой, не видя никого и ничего. Эти годы были самыми незапоминающимися в его жизни, о которых он и вовсе успел позабыть.       — К подобному привыкаешь, — снова повисает тишина между ними, но она уже не такая неуютная. Не такая неловкая и сдержанная, больше спокойная и комфортная. За окном светло, идет небольшой снег и Эндрю чувствует себя как нельзя лучше. Словно его потревоженный покой одной ночью приобрел то, чего Эндрю даже желать не мог все эти серые годы — ярких красок в своей жизни. Эти яркие краски совокупились в одном человеке, который смотрит на него с вопросом в глазах, а после пару стуков по столешнице начал говорить: — Хотел спросить, а у вас случайно нет брата-близнеца? На днях утром здесь был молодой человек, очень похож на вас, но другой… А с ним была девушка, она говорила, что к вам в книжный собирается наведаться, поэтому я попросил занести вам кофе.       Нил при упоминании Кейтлин явно напрягается, как будто бы ему было неловко об этом говорить. Он был тих и не уверен в своих словах, даже в глаза Эндрю резко перестал смотреть. Эндрю стучит по кружке кофе, поглаживая ее края кончиками пальцев, опираясь подбородком на ладонь. Он смотрит прямо на Нила, пытаясь найти причину резкой запинки и неловкости того, но лишь вспоминает о том кофе, которое принесла ему Кейти недавно, а также о брате, который до сих пор не хочет идти в это кафе из-за взглядов Нила.       — Да, мой брат и его жена. Часто сюда наведываются, вроде как, — Эндрю аккуратно отпивает кофе, когда замечает, что напряженные плечи Нила начали расслабляться.       — Наверное по утрам заходили, ибо я только недавно взял утренние смены.       — Скука на каникулах? — спрашивает он, а после продолжает: — Спасибо, теперь кофе буду пить только здесь, — он двигает пустую кружку к Нилу, кивая в знак благодарности. Он в кафе редко ходил, потому что кофе в них ему никогда не нравились, но кофе, сделанное Нилом, запало ему в самое сердце, потому что там, казалось бы, идеальное сочетание кофе, сахара и взбитых сливок и шоколада. Ни горько, не приторно, и вкус доставляет удовольствия.       — Да, нечем заняться, поэтому решил помогать Мэтту с утренними сменами, пока есть возможность. Рад, что вам нравится, — искреннее улыбается Нил, забирает кружку, отставляя ее в сторону, — кофе в других заведениях вам не нравится?       — Отвратительное, если быть честным.       — Быть может зачастую используют несвежие зерна, такое часто бывает. Или дешевый сорт.       Эндрю морщится лишь при воспоминаниях о том, какой ужасный вкус кофе ему доводилось встречать в своей жизни.       Они пару минут еще обсуждают некоторые сорты кофейных зерен, а так же деляться какими-то небольшими историями из своих жизней. Так Эндрю узнает, что Нил не совсем одинокий, у него есть дядя, который в Англии. Нил рассказывает о том, что родителей своих никогда не знал, рос в приюте, пока дядя не нашел его, а после Нил решил вырваться из оков опекуна и вернулся из Англии обратно в штаты. От дяди он узнал, что оба его родители мертвы, но тот так и не желает рассказать каким образом. Нил и несильно-то желал знать. Ему хорошо быть одному, но одиночество порой нависает над ним тенями. Чудовищными руками, что тянуться душить его. Он иногда устает от собственного одиночества, поэтому старается все заглушить учебой и работой. Его не так сильно заботит оно, но иногда бывает такое, что накатывает его с головой, потому что стал сближаться с людьми. Привык, что на работе около него всегда еще кто-то с кем можно поговорить и обсудить посетителей. Побыть в приятной тишине, и просто не быть одиноким.       Нил признается Эндрю, что рад тому, что тот пришел в кафе так рано. Нилу было ужасно одиноко с самого раннего утра, от ужасного чувства внутри даже занятость работой не позволила ему сбежать. Он все время нуждался в собеседнике и в этом его проблема. Он всегда был одинок, одиночество было для него спокойствием, но теперь оно обволакивает его удушающими чувствами.       Он рад, что Эндрю пришел, но тому пришлось уйти открывать книжный. Нилу было хорошо после разговора, он думал, что снова будет чувствовать себя слегка одиноко, но не успевает Эндрю выйти из кафе, когда на него с порога заваливается Мэтт, который чуть не сбивает его дверьми, громко оповещая Нила о своем приходе. Но, видя ошарашенного и слегка напуганного Эндрю, Мэтт резко начинает извиняться:       — Простите меня, сэр, я вас не заметил, давайте я вам кофе в качестве извинения сделаю? — Эндрю глядит на высокого парня и недоумевает, как такой, на вид грозный, может быть так взволнован из-за обыкновенного столкновения.       — Не стоит, все хорошо, спасибо, — он слегка кивает, открывает двери и останавливается, оборачиваясь к Нилу: — Спасибо за вкусный кофе, увидимся, Нил.       Он уходит, даже не взглянув на немного встревоженного Мэтта, который смотрел в его спину до тех пор, пока Эндрю не скрылся. Уходя от кафе, Эндрю чувствовал, как от него снова что-то отрывается в душе. Частичка, которую он так бережет, снова от него скрывается. Снова заставляет его чувствовать тот холод зимнего утра.       Мэтт снимает с себя верхнюю одежду, и даже не относя ее в подсобку, сразу направляется к Нилу.       — Нил, признавайся, у тебя дэдди кинк что ли? — шепчет Мэтт так, как будто бы его подслушивают завянувшие цветы в углах заведения.       — Нет, — выгибает тот бровь, недоумевая. — С чего ты вообще это взял?       — Твой этот парень, — указывает он на выход, где несколько минут назад стоял Эндрю, и шепчет еще тише: — Похож на босса немецкой мафии, серьезно, ему на вид лет двадцать, но в паспорте явно сороковник. Погоди, а это случайно не Аарон? У него же вроде как жена есть, — Мэтт жмурится, а после чуть ли не на все помещение кричит: — Ты спишь с женатым мужчиной?       — Так, во-первых, он… — запинается Нил, прокручивая все слова Мэтта у себя в голове, — он не мой парень! А во-вторых ему двадцать шесть и это брат-близнец твоего Аарона, и он не босс мафии. Тебе стоит перестать читать дешевые романы по рекомендациям Элисон.       — Не знал, что у Аарона есть брат-близнец, как его зовут-то?       — Эндрю, а еще он владелец того книжного неподалеку, и я попрошу его, чтобы он больше не продавал никому из вас дешевые мафиозные романы, они плохо на тебя влияют.       — Ты жесток, Нил, — дуется Мэтт, тихо уходя в подсобку. Растения в углах заведения решили еще больше завянуть от его возгласов.

***

      Эндрю сидит в книжном с самого раннего утра. Вечером он слишком много заговорился с Нилом. Ему было настолько хорошо в компании этого парня, что книги, которые он собирался перед закрытием расставить на свои места, так и остались в коробках. Прошлым утром был завоз новинок, которые многие заказывали именно у его книжного. Он с самого утра поднял своего брата на ноги, чтобы тот помог ему с книгами, из-за чего тот ворчал, что его в его же заслуженный выходной жестоко запрягли. Эндрю вбивает каждую книгу и количество экземпляров в базу, просматривая жанр книг, складывая их по отдельным стопкам. Очки снова и снова сползают на кончик его носа, а пустые стаканчики с-под кофе скоро заполнят его книжный больше, чем сами книги.       — У меня лишь один вопрос, разве ты не должен был сделать это еще вчера вечером? Эндрю, семь утра, я сейчас бы нежился в объятиях Кейти в теплой постели, а не в детективах Агаты Кристи, — Аарон недовольно упирается на свободный уголок стола, глядя на то, как его брат клеет ценники на книги с такой осторожностью, будто бы покупателям не все равно под каким углом наклеена наклейка с циферкой деньжат, которые они оставят в этом помещении.       — Чем тебе Агата не угодила? — Эндрю умалчивает о том, что почти заснул в том кафе, под мягкий голос одного рыженького баристы. Он выглядывает с-под очков на одну из книг в стопке и аккуратно сует ее Аарону, говоря: — Прочти, говорят, детективы мышление развивают.       Аарон берет книгу в руки, в голос читая ее название.       — «Смерть лорда Эджвера»? Серьезно? — выгибает он бровь, а после на некий миг замолкает, что-то обдумывая, — это случайно не эту книгу ты читаешь сейчас?       — Ага, — не задумываясь, отвечает Эндрю и даже не смотрит на Аарона, лишь слышит, как тот листает страницы книги. Слишком быстро листает, но Эндрю не обращает на это внимание, а продолжает раскладывать книги по жанрам у себя на столе, оскверняя их ценниками. Он почти дочитал ту книгу вчера вечером, но ему резко помешала нужда в кофе и в том, чтобы увидеть Нила, поэтому книга осталась не прочитана у него на столе.       — Убийца — жена лорда, — как ни в чем не бывало говорит Аарон, закрывает книгу и возвращает в стопку детективов Агаты Кристи. Эндрю так и замирает с прилипшим на пальцах ценником. Он снимает очки и смотрит на брата так, словно прямо сейчас подорвет это здание.       — Спасибо, дорогой братец, пойди сходи за кофем и попроси Мэтта или Нила, чтобы тебе подсыпали яда. А твоим детям я всю жизнь буду напоминать о том, какой же ты засранец, — наигранно улыбается Эндрю, скрывая свою легкую злость. Он хотел узнать убийцу из книги, а не из уст брата, но зато он уверен в том, что угадал убийцу.       — Ну, дети у меня будут нескоро, так что успеешь забыть.       — Я жду племянников, между прочим, — остывает Эндрю и снова натягивает на себя очки, поправляя их средним пальцем специально для Аарона.       — Жди еще, Кейти не хочет, чтобы дети, точнее ребенок, в будущем потом думал, что он результат жаркого Нового года, а еще Кейти не хочет рожать в жару летом и не хочет ходить в жару с огромным животом, а еще она не хочет, чтобы ее ребенок рождался в холодную пору, в итоге она хочет родить весной и желательно где-то в середине, когда не холодно, не жарко, не так много праздников и чтобы ребенок родился овном.       — А она случаем не уже беременная с такими желаниями? — моргает Эндрю слегка ошарашен, потому что такого он еще не слыхал в своей жизни, а после спрашивает: — И почему именно овном?       — Говорила что-то про силу, страсть, уверенность, энергию и еще что-то, я еще удивился, что она не задумала рожать первого апреля, — Аарон берет из миски пряники, которые прямо перед его лицом уже все утро соблазняли его своим вкусным видом. И теперь наконец-то у него появилась минутка отдыха, чтобы их опробовать, его руки слегка побаливают после стопок книг, но он с удовольствием тянется за одним пряником.       — Это для посетителей, — недовольно глядит на него Эндрю, а после задается вопросом: — Зачем женщинам так важны знаки зодиака? Мы же скорпионы и не отбитые на голову, как любят говорить. Хотя про тебя я бы поспорил.       — Иди к черту, и я твой единственный посетитель так что не ерничай, — Аарон кусает пряник, но тут же воет: — Это что за кирпич? — он недовольно осматривает пряник, который даже не надломился, но, кажись, у Аарона отломился кусочек зуба. Он стучит пряником по столу, а от него даже крошки не сыпятся. — Из чего они сделаны?       — Не знаю, купил по акции в какой-то дыре, абы было, — Эндрю даже не смотрит в сторону недовольного Аарона, который разочаровался в на вид прекрасных пряниках. Правду говорят, не суди книгу по обложке.       — Они явно сделанные из моих мертвых нервных клеток после интернатуры, — почти брезгливо морщится Аарон, — пойду куплю кофе и нормального печенья заодно, а это выкину.       — Не забудь попросить, чтоб тебе яда подсыпали. Да побольше.       Эндрю даже не смотрел в след уходящего Аарона, но явно чувствовал, что тот ему средний палец показывал.

***

      Со знакомства Нила и Эндрю прошло больше трех месяцев. Нилу вошло в привычку покупать Эндрю кофе и заходить к нему в книжный до начала пар. Но, как бы часто они не общались, Нил никак не мог отвыкнуть от того, чтобы не обращаться к Эндрю на “вы”. Нил пытается, старается, но всегда неосознанно проваливается. Он продолжает каждое утро наведываться в книжный и, вместо доброго утра, он желает доброго вечера, а вместо спокойной ночи — желает доброго утра. Эндрю до сих пор не мог понять, почему он это делает.       Сегодня Эндрю справился с завозом новых книг намного быстрее, чем в обычные дни. Он полностью погружается в свою работу, никто и ничего не отвлекает его. Тишина помогает ему потерять счет времени и просто уйти с головой в работу. Его движения резкие и быстрые, он смотрит на часы и даже удивляется тому, что справился к восьми вечера. Обычно у него всегда уходит столько сил и времени, что домой он добирается только поздно ночью.       Март встречает его дождливыми днями и прохладными вечерами. Он накидывает на себя пальто, оставив дождевик в помещении, а после, отключив свет в книжном, оставляет книги в тишине да в одиночестве, дает им того спокойствия, в котором нуждались те еще с загруженного утра. Эндрю несильно то и любит весну за ее частые дожди и перемены в погоде, потому что ходить с книгами в коробке под дождем — отдельный вид издевательств.       Он на выходе захватывает зонтик, потому что где-то вдалеке слышится гром, а хмурые тучи стремительно оскверняют светлое небо, из-за чего восемь часов вечера кажутся почти глубокой ночью.       Идти по мокрых дорогах он так же не любил, как и сырость.       Он любит дождь, любит грозу, но только тогда, когда он дома в теплой постели отсыпается после работы, а не идет по лужам под зонтиком на работу. Ему хочется прямо сейчас взять и вернуться в теплое помещение, но желание окунуться в свою кровать превышает его, поэтому он продолжает идти домой, вдыхая мокрый после дождя воздух. По тротуару ходить всегда он не любил во время дождливых дней, уж больно сильно любят машины устраивать весенний душ прямо посреди дороги. Поэтому он почти прижимается к зданиям.       Ему остается пройти небольшой парк и выйти в жилой район, но идя по каменной тропе, редь одиноких деревьев и пустых скамей он замечает знакомую копну волос, которая при малейшей влажности завивается сильнее обычного. Этот затылок Эндрю никогда не спутает, потому что только при виде этого рыжего огня его сердце начинается испепеляться. Сгорать этим же пламенем, а тело неуверенно подрагивать. Но он всегда идет к этому рыженькому пареньку. Даже после того, как новогодний сезон закончился, Нил не прекратил пахнуть имбирными пряниками. Даже сквозь дождь, сквозь расстояние и мрак, Эндрю почувствует этот имбирь. Стоит ему лишь увидеть в толпе копну рыжих волос и циановых очей, как в нос тут же врезается запах имбиря, и с каждым таким разом Эндрю начинает влюбляться в него все сильнее.       Вечер сегодня прохладный, но стоит Эндрю двинуться в сторону Нила, как ему становится неимоверно тепло.       Сегодня воскресенье, и Эндрю удивляется тому, что Нил не в общежитие. Оно ведь наверняка закрылось час назад, как и кафе.       Он идет к Нилу со спины, тот наверняка его не слышит и не видит. Он подходит сзади, по пути раскрывая зонт, потому что начинает идти дождь. Нил удивляется тому, что над его головой образуется зонт, который не дает каплям дождя попасть на него, а зонт держит Эндрю, который приветливо улыбается Нилу. Они виделись только утром, а Нил, кажется, уже успел соскучится. Он ярко улыбается.       — Утро доброе, Эндрю, рад вас видеть. Уже закончили дела в книжном?       — И тебе доброго вечера, Нил, — он слегка расстраивается тому, что Нил даже не попытался себя поправить и обратится к нему на “ты”. — Да, домой вот собирался, а ты чего здесь? — интересуется Эндрю, но не присаживается рядом. Он продолжает стоять за спиной Нила, упираясь в спинку скамьи, держа над ними зонт, пока дождь начинает лить все сильнее. Нил не перестает радоваться встрече с Эндрю, но не смотрит на него: глядит на голые деревья, которые мягко покачиваются в стороны от дуновения ветра.       — Вышел прогуляться, да задумался, не успел опомниться, как общежитие закрыли, — он вздыхает, но этот вздох не кажется тяжелым или разочарованным, наоборот, как будто бы с него упал груз. Тяжелый. Почти неподъемный.       — О чем же ты так задумался? — Эндрю смотрит на его волосы и испытывает ужасное желание к ним прикоснуться. Они не так часто прикасаются друг к другу, но каждый раз сердце Эндрю начинает трепетать так, словно у него скоро сердце остановится. В его-то возрасте такие щекочущие колебания очень травмоопасны, но тем не менее, ему нравится их чувствовать.       Он аккуратно прикасается к волосам Нила, ладоней утопая в ощущении немного влажных локонов. Эндрю чувствует, как тело Нила становится расслабленнее, тот позволяет ему зарываться в кудряшки. Он позволяет это Эндрю, потому что чувствует себя неимоверно хорошо. До нельзя хорошо. Холодный дождь не мешает ему испытывать тепло. Оно разливается внутри него и никакая погода этому не мешает.       — О вас? — Нил как ни в чем не бывало больше спрашивает, нежели говорит, а рука Эндрю так и замирает в его волосах. Всего на миг. Всего на пару секунд. Нил слышит, как сверху доносится хмыканье, а после голос Эндрю становится тише.       — Когда ты так говоришь, у меня чувство, будто бы я профессор, что совращает молодых студентиков, — он треплет Нила по волосам, обходит скамью и становится прямо напротив парнишки, который глупо улыбается, ногами виляя туда-сюда. — Не желаешь зайти на чай?       — Я тебе три месяца готовлю кофе, чтобы ты предложил мне чай? — его улыбка приобретает вид ухмылки, он задорно встает со скамьи, и подходит к Эндрю под зонтик, не желая промокать. — Хорошо, но можно взять тебя за руку?       Эндрю не может пошевелиться от этого вопроса, он смотрит на Нила и понимает, что тот наконец-то обращается к нему на “ты”, но желание взять Эндрю за руку было столь искренним и ярким фейерверком, что плескалось в его глазах. Отчетливо. Слишком ярко и видно. Эндрю нравится то, как уверенно и беззаботно улыбается Нил. Эндрю даже не отвечает на вопрос Нила. Он сам делает к нему шаг ближе и берет за руку. Трепетно и осторожно, так, как он смотрел на него в новогоднюю ночь, впервые встретив это солнце средь снегопада. Эндрю в одной руке держит зонт, а другой поглаживает тыльную сторону ладони Нила, он смотрит на его ладонь. На выступающие венки, пока Нил продолжает улыбаться.       Сердце Эндрю бьется все быстрее и быстрее. Он аккуратно приближается лицом к Нилу, слишком близко, неимоверно близко, чувствуя запах имбиря, и шепчет в самые губы:       — Могу ли я поцеловать тебя?