Так звучит боль

CABEITHA — SXULTAPE VISION

Radiant — STS-51L feat. BLESSED MANE

      Мы с девочками уже битый час тренируем танец, но мое состояние после двух, а то и более, ночей дает о себе знать. Ария то и дело хмуро и недовольно смотрит на меня, ведь я не могу уловить, запомнить, повторить такие простые, как она говорит, движения, а я... и не стараюсь изо всех, потому что, кажется, что все это надоело, стало однообразным и таким чужим. Мне просто хотелось есть, спать, а еще выплакать боль и скопившуюся злость, но отчего-то не могла сделать этого, не могла найти нужное плечо. Даже сестра, с которой мы были близки, — когда-то были, — стала далека от меня, а что касалось Кастиэля... я и так надоела ему своими проблемами.       — Союн, тебе плохо? — задала вопрос Ария, когда я осела на пол после очередного прогона танца.       Девочки столпились возле меня, а я смотрела в пол поникшими глазами. Ну и как мне нужно было ответить? Всем плевать, что мы, айдолы, недоедаем, боремся с депрессией, боремся с головными болями и мигренями, которые сопровождают нас утром, днем, вечером и даже ночью, из-за чего не можешь уснуть, а просто мечешься по кровати и думаешь, как было бы хорошо чем-нибудь заткнуть эту постоянно гудящую боль, а, может, и вовсе отключиться...       — В порядке, просто нужна небольшая передышка, — ответила я, но эмоций в голосе не было совершенно никаких.       — Хорошо, давайте отдохнем, — согласилась Ария и отошла к зеркалу, где стояла колонка, чтобы выключить ее, — музыка тоже действовала на нервы, хотя всегда приносила удовольствие. Раньше. Так было раньше.       Сестра присела рядом со мной, потому что я не намеревалась вставать, чтобы поменять свое местоположение — и так было нормально. Лишние телодвижения только еще больше травмируют голову, которая то и дело кружится.       — Ты сегодня ела? — спросила Джиюн, протягивая мне воду.       Конечно, нет.       — Немного, ты же знаешь, в последнее время я мало ем, кофе стал моим лучшим другом, — пожала я плечами и наклонила бутылку, когда притянула стеклянное горлышко к губам, хотя бы воду надо было выпить.       Сестра не успела ничего сказать против, потому что вошла госпожа Пак с таким видом, будто готова была нас убить прямо на месте. Мы с девочками испуганно переглянулись и тут же встали на ноги, — находиться на полу было плохой идеей, если у менеджера было плохое настроение.       — Союн, — громко произнесла госпожа Пак мое имя, и я нахмурилась, хотя за последние несколько недель довольно часто бывала у нее в кабинете, — тебе нужно пройти со мной, — Джиюн хотела возразить, но менеджер устремила на нее самый злой взгляд, который был в ее арсенале.       Я знала, о чем, скорее всего, хочет поговорить госпожа Пак, но в голове было настолько все перепутано, что я могла с легкостью ошибиться. Бросив на девочек последний взгляд, я молча покинула нашу студию и скрылась за дверью.       Госпожа Пак ничего более не говорила, лишь быстрым шагом шла впереди меня и иногда оглядывалась, наверняка, думая, что я могу свернуть не туда, хотя такое поведение точно не про меня.       Мы остановились у дверей кабинета господина Кима, и я кинула вопросительный взгляд на менеджера, но она лишь пожала плечами. Мне не доводилось еще говорить с господином Кимом, хотя, наверное, все к этому шло. Не услышав никакого внятного ответа, зачем мне здесь находиться, я потянулась к ручке двери и нажала на нее. Аккуратно заглянув, увидела лишь длинный стол и стулья, поэтому вошла внутрь, затем услышала, как дверь за мной захлопнулась. Госпожа Пак не прошла за мной, оставила наедине с темнотой, из которой быстро появился господин Ким. Он лишь кивнул мне, а я поклонилась ему, хотя он никогда мне не нравился.       Господин Ким начал с расспросов о моем здоровье и о группе, но правда ли его интересовало только это, если вообще интересовало. Я могла догадаться, зачем госпожа Пак привела меня к нему — отношения с другим айдолом, а именно с Кастиэлем. Конечно, никаких отношений между нами и не было, кроме как дружеских, но все воспринимали наше близкое общение не так. Они все видели лишь то, что хотели видеть, и этим разрушали не только мою репутацию, но и репутацию Кастиэля, хотя ему не занимать этого, у него и так она хромает. Госпожа Пак не может справиться со мной по этому поводу, сколько бы она не говорила со мной на эту тему, ничего не выходит, наверное, поэтому она решила, что господин Ким сможет до меня достучаться, но что, если я сама больше не могу достучаться до себя?       — Союн, скажи мне, зачем ты водишься с этим парнем? Его репутация бежит впереди него! — господин Ким повысил голос.       — Нас связывают лишь дружеские отношения! — не выдержав, грубее ответила я. — Я хочу иметь друзей, а не только работу, как вы не поймете? — я действительно хотела приходить сюда и хоть у кого-то искать поддержки, а Кас стал именно тем, к кому я могла прийти и поплакаться. — Работа айдола стала занимать слишком много времени, у нас нет личной жизни, нет даже и минуты, чтобы поговорить с кем-то кроме вас, госпожи Пак или девочек из группы!       — Ты действительно хочешь снова поговорить о том, что работа слишком много отнимает времени? — господин Ким резко обернулся и стал вглядываться в мое лицо. — Союн, ты успешная, ты популярная, тебя любят люди, но если продолжишь в том же духе, твоя репутация опустится ко дну, твоя жизнь будет разрушена, ты этого хочешь?       Я лишь хочу нормальной жизни. Именно жизни, а не гонок!       — Прекрати общаться так близко с другими айдолами, особенно с Кастиэлем и Миён, — так он и ее сюда приплел. — Мне сообщили, что вы с ней часто уходите вдвоем в ее студию, что за секреты?       — Господин Ким, вам не кажется, что вы переступаете черту? — я встала со стула, потому что больше не могла терпеть этот разговор.       — Все, что касается вашей жизни, должно быть открыто! — он ткнул пальцем в меня.       Не выдержав, я натянула маску на лицо, потому что обжигающие слезы вот-вот готовы были политься из глаз, и, не ответив ничего, вылетела из кабинета господина Кима, боковым зрением улавливая, что кто-то стоял неподалеку и наблюдал за мной, может, даже подслушал этот разговор, но сейчас было плевать.       Я пулей летела из здания, на бегу буквально спотыкаясь о людей и о собственные ноги, но чья-то рука поймала меня и резко потянула на себя, отчего дыхание сбилось, грудную клетку больно свело от неожиданности.       — Кас? Что ты делаешь? — увидев его возле себя, спросила я, но он лишь отвел меня в сторону, чтобы нас никто не увидел вместе, но слухи уже давно гуляли о наших отношениях; как бы мы ни старались объяснить, что между нами только дружба, люди пытались выдать это за тайную любовь между айдолами.       — Это я должен спросить у тебя, Союн, — твердо произнес Кастиэль, когда мы спрятались за углом. — Что происходит? — он потянулся к моей маске и снял ее. — Ты плачешь? — густые брови свелись к переносице.       — Все нормально, просто… устала, — смахнув остатки слез, тихо ответила я и пожала плечами.       — Союн, ты можешь открыться мне, помнишь? Твое «устала» ничего не дает мне, никогда не давало, — теперь он двумя руками сжимал мои плечи. — Я могу помочь тебе, — нет, не можешь. — Мы можем обсудить все вечером, в спокойной обстановке, как тебе идея?       — Хорошо, но я буду не в квартире с девочками, — Джиюн не оценила бы, если бы Кас пришел к нам. — Ты знаешь, где меня искать, — Кас кивнул и отпустил из стальной хватки.       Сестра знала, что я могла уединиться в своей одинокой маленькой квартире, но не понимала этого. Да вообще никто меня в последнее время не понимал. Миён даже казалось, что я больна, потому что мое настроение ужасно скакало. Конечно, я и сама замечала это. То я смеялась, то резко замолкала и смотрела в одну точку, будто что-то внутри меня сломалось. Но… так и было. Что-то поломалось, разбилось в дребезги, и теперь осколки впиваются во все тело, доходя до груди, доходя до сердца.       Мне нравилась забота обо мне. Нравилось, если спрашивали о том, как себя чувствую. Но в последнее время эти вопросы были настолько частыми, что я невольно срывалась на тех, кто их снова и снова задавал. Да что они привязались?! Да, синяки под глазами не мог скрыть макияж на лице. Да, у меня дрожали руки. Нужно просто пережить. Нужно просто понять, что работа айдола стала слишком сложной для меня лично, стала занимать слишком много времени. Я не успевала жить, есть, спать, дружить, любить. Разве этого в действительности хотелось, когда мы с Джиюн воплощали в реальность нашу общую мечту? Ответ — нет.       Джиюн… Моя сестра. Мы с ней так похожи, что, бывало, нас путали, а если делали один и тот же макияж, так вообще, как две капли воды. Но вот характеры у нас разные. Я яркая, открытая, озорная, всегда пытаюсь показать себя. Она тихая, спокойная, закрытая, и всегда в моей тени. Я чувствовала вину за то, что затмевала ее. Так не должно быть. Мы вместе шли к этому, поэтому мне казалось, что должны быть на равных. Джиюн часто повторяла, что ее это не беспокоит, что я лидер нашей группы, и это нормально, что я выбивалась, но иногда в ее взгляде и поведении можно было увидеть, что она хотела бы стоять со мной рядом, возможно, даже быть мной. А хотела ли я быть собой?       На удивление я добралась до своей квартиры, не привлекая никакого внимания. Обычно меня и в маске могли узнать, и в капюшоне, но, может, я просто слишком быстро улизнула от любопытных глаз. Если и так, то я была рада. В таком состоянии, в котором я выбежала из кабинета господина Кима, фанаты точно не должны были меня видеть.       Как только дверь за мной закрылась, я прижалась к ней спиной и сползла на пол. Мне бы хотелось разрыдаться, но, кажется, слез больше и не было, — пролила все ночами, пока девочки спали, а я не могла уснуть, хотя Джиюн тоже говорила, что мучается от бессонницы, однако, никто из нас двоих не приходил друг к другу по ночам, и я не знала, почему так происходило. Может, мы давно уже потеряли нашу сестринскую связь? Или это все из-за меня?       В квартире было темно, я лишь зажгла лампу, что стояла на меленьком столике возле дивана в гостиной, когда смогла подняться на ноги. Мне не хотелось яркого света, потому что во мне самой больше не было света. В последнее время лишь одно притворство, которое едят мои фанаты, да и близкие люди рядом. Наверное, только Кастиэль более менее в курсе моего состояния, и именно с его поддержкой я до сих пор... держалась. Дер-жа-лась.       В голове играла какая-то монотонная депрессивная песня без слов. Может, это была и вовсе не песня, а мой крик, который прямо сейчас вырвался из груди, когда я стукнула по кухонному столу ладонями в надежде хоть что-то почувствовать, в надежде прийти в себя хотя бы на несколько часов. Однако мои голосовые связки были в полном порядке, поэтому я продолжала кричать и при этом метать вещи по комнате, швырять на пол все, что попадается под руки, бить посуду, наступая на осколки ногами, но было плевать, настолько плевать, что я невольно засматривалась на собственную кровь на полу и думала, откуда она...       Я упала на пол, оперлась спиной о шкаф на кухне, подтянула к себе колени и обняла их, затем опустила тяжелую голову на них и сморщила лоб так сильно, что между бровями начало покалывать, а лицо сводило. Я пыталась заплакать, зарыдать навзрыд, как маленькая девчонка, но я давно перестала быть той малышкой, которая радовалась всему на свете, которая была открыта ко всему, что ей предлагал мир. Во мне точно что-то сломалось, но определенной причины я не могла понять. Неужели это все из-за работы айдолом? Неужели я, как лидер группы, не справляюсь более со своими обязанностями? Ладно... с ними, но не справляться с собственной головой?..       Нужно было принять ванну. Она должна меня расслабить. Возможно, я могла успеть до прихода Кастиэля.       Наконец, поднявшись с пола, на ватных ногах прошла в ванную комнату и повернула сначала кран с холодной водой, затем с горячей, чтобы набрать воду. Налила немного пены для ванны и стала стягивать с себя одежду.       Я давно не смотрелась в зеркало. Мне было неприятно видеть свое худое лицо и хрупкое тело. У меня всегда были небольшие щечки, за которые Джиюн меня то и дело трепала, а тело никогда не страдало от анорексии, но сейчас, повернувшись к зеркалу, полностью обнаженная, я увидела, насколько все стало плохо. Кажется, каждый день частичка меня умирала, но внутри я уже была мертва, а вот внешне эта пустота начала проявляться только несколько недель назад. Мое тело, лицо, глаза, скулы, худые руки и выпирающие ребра буквально кричали: «Помоги нам, Союн». Но я не могла им помочь, потому что не знала — а надо ли?       Приложив руку в зеркалу, я будто ощутила импульс, который прошел сквозь меня, сквозь руку, будто по ту сторону стояла такая же девушка, — так сильно похожая на меня, будто она тоже пыталась зацепиться за невидимую нить, чтобы выбраться из своей тьмы, которая ее засосала, но разве можно спастись без чьей-либо помощи? Без помощи близкий и друзей?       Они не поймут... Никто из них не поймет мои страхи, мою боль, мои чувства, потому что я сама выбрала этот путь, потому что я хотела этого. Меня осудят. Меня возненавидят. Фанаты не поймут. Я больше не видела ни в ком поддержки. Это пройдет?..       Я даже не могла улыбнуться себе в зеркало. На лице было глубокое безразличие или... злость, которую я так тщательно скрывала последнее время. Она никогда не была мне присуща, но теперь стала моей самой близкой подругой, впрочем как и печаль. Печаль и боль укутали меня в свои объятия, и, скорее всего, я не хотела, чтобы они выпускали меня.       Вода бурлила уже слишком громко, поэтому я развернулась и увидела, что ванна успела набраться. Потрогав рукой воду, я поняла, что она той температуры, которая была для меня комфортна, поэтому переставила с пола сначала одну ногу, затем вторую. Медленно опустилась всем телом в воду и откинула голову назад, теперь смотря в белый потолок, а свет, что лился из маленьких круглых лампочек заставил закрыть глаза, потому что иначе они бы прожгли зрачки.       Спустя несколько минут телефон, что лежал возле ванны на стиральной машинке, звякнул, оповестив о входящем сообщении, и я еле как раскрыла глаза, чтобы увидеть, куда протягивать руку. На экране светилось имя Кастиэля, поэтому я тут же разблокировала телефон, чтобы прочитать, что же он написал.

Союн, я задержусь, кажется,

наш менеджер снова не в духе.

Кастиэль.

      Задержится...       Я отбросила телефон снова на то же место, не ответив на сообщение. Думаю, он поймет, почему.       Мой взгляд вдруг зацепился за приоткрытую дверцу в небольшом шкафчике напротив стиральной машинки, и я решила посмотреть, что же там лежит, потому что не помнила, однако, в памяти всплыл один момент, когда я... Мои руки достали маленькую коробку, которую можно было спрятать в ладони, если сжать руку. Затем я перевернула ее и на картинке было нарисовано лезвие. Когда я... купила лезвия и положила их сюда. Черт.       В этот момент мой мозг будто окончательно поломался, и я дрожащими руками стала открывать коробочку, затем аккуратно и медленно достала одно из лезвий, а коробку откинула на пол, — остальные лезвия в ней немного звякнули от удара об плитку. Может, вот оно? Это ли не спасение? Это ли не помощь самой себе? Сколько можно страдать? Сколько можно истязать себя и других? Ничего ведь не поменяется, потому что никто не поменяется. Как бы кто ни говорил, что ему не плевать на нас — ему плевать. Они все просто делали вид, что заботятся о нас, когда спрашивают, что мы ели сегодня или ели ли вообще. Они все носят лишь маски. А я устала носить свою. Я больше не та, кем была. И вряд ли стану снова. Сломанную куклу починить довольно сложно.       Я снова оперлась спиной о ванну, но теперь села в ней, а не легла, потому что мои глаза были прикованы к рукам, в которых я крутила лезвие, а оно немного резало подушечки пальцев — такое острое. Одна из капель из тонкого маленького пореза упала в воду, отчего она на несколько секунд окрасилась вокруг красным цветом. Я все это время смотрела на это, как завороженная. Честно, я никогда не думала о самоубийстве, потому что знала, что это принесет боль всем, кто любит меня, но сейчас, в этот самый момент, во мне окончательно что-то разбилось вдребезги, и я не могла терпеть эту колющую, ноющую боль внутри себя, а, смотря на острый предмет. Я видела в нем свое спасение от всего, что происходит вокруг и внутри меня.       Я тяжело вздохнула, оглядела комнату еще раз, затем вытащила одну свою руку из воды и положила на бортик ванной, в другой руке, между пальцев сжимала лезвие. Может, стоит попробовать порезать сначала маленький участок кожи? Вдруг это больно? Конечно, это больно, но больнее ли той боли, что сжирала меня изнутри? Мне казалось, что нет.       В итоге я и правда решила сделать небольшой порез на запястье, чтобы понять, вообще, какого это, когда металл касается твоей кожи, тем более, когда ты сам причиняешь себе боль. Признаюсь, что это было неприятно, но вид пореза и крови, которая медленно появлялась в разрезе, снова заставил встать в ступор, поэтому я несколько секунд наблюдала за тем, как красная дорожка скатывается по руке.       У меня не было времени и дальше просто сидеть, наблюдать, поэтому я сильнее сжала лезвие между пальцев, на котором уже были маленькие капли крови, и приблизила к руке. Как там надо резать, чтобы умереть? Вдоль? Черт... это ведь еще больнее.       В ванной комнате было довольно душно и жарко, наверное, от горячей воды, в которой я сидела, но лезвие, которое прикоснулось к коже было по какой-то причине холодным, и это даже приятно. Я на мгновение закрыла глаза и попыталась пролистнуть все счастливые воспоминания, которые все еще остались у меня в голове, попыталась запомнить улыбку Джиюн, недовольное лицо Арии, нежный румянец Ёны, ехидную ухмылку Кастиэля. Они были всем для меня, а что значила я для них?       Лезвие вонзилось в кожу. Оно протыкало, разрывало ее на части, от этого я открыла глаза и увидела, что порез не был достаточно глубоким, поэтому нажала сильнее, и кровь тут же хлынула из него, а я продолжила вести лезвием вдоль руки — иначе зачем я это все делаю? Мягкая бледная кожа теперь покрывалась темной кровью, которая хлестала из руки, из глубокого пореза, который неистово болел, обжигал руку, но я переложила лезвие из одной руки в другую — нужно было сделать точно такой же на другой руке, пока меня не вырубило окончательно или я не сошла с ума от болевого шока.       Вторая рука легла на бортик ванной. Лезвие снова коснулось идеальной ровной кожи. Рука надавила на лезвие, и оно рассекло кожу, раскрывая ее, будто это был бутон цветка, который медленно открывается миру, показывая то, что у него внутри. Я стиснула зубы до скрежета, но продолжала вонзать в руку острие, пока кровь, наконец, не появилась из пореза.       Резать. Резать. Резать.       Вдоль. Вдоль. Вдоль.       Я отбросила лезвие на пол ванной, когда поняла, что больше не в силах ничего сделать. Обе руки больше не слушались меня. Они лежали на разных бортиках по разные стороны от меня, а кровь стекала в воду и на пол. Я следила за тем, как вода медленно окрашивается в кровавый цвет. Красный никогда не был моим любимым цветом, но этот заставлял задуматься, потому что именно он спас меня.       — Союн? — чей-то голос отвлек меня от полудрема, в который я входила. — Союн, где ты? — это Кастиэль?       Несколько быстрых и громких шагов. Я повернула голову из последних сил. Кастиэль появился в дверях. Все, что я увидела в его глазах — страх, боль, непонимание, злость, и ни капли надежды.       — Союн! Какого черта?! — он подбежал ко мне и стал хватать за руки, но перед глазами плыло, а сердце с каждой секундой стучало медленнее обычного. — Нет, этого не может быть! Я спасу тебя, Союн! — Кастиэль попытался обхватить мое тело руками и вытащить, но потом остановился, может, понял, что все это бессмысленно.       Он отодвинулся от меня, и я в последний раз взглянула в его глаза, — в них были слезы. Его руки хватали мои, пытаясь перекрыть порезы, но все было тщетно. Кровь заполняла почти всю ванну, а вода буквально превратилась в кровь. Я не могла понять, что конкретно чувствовала в этот момент, но одно знала точно — Кас не должен был найти меня такой. Я не хотела для него такой судьбы.       Последнее, что я видела, как Кастиэль сжимает мои руки, пачкая свои руки в моей крови. Последнее, что я слышала, как он просил прощения за то, что не смог увидеть мою боль, распознать плохое настроение, которое означало не просто, что мне грустно, а означало, что я готова была наложить на себя руки. Но Кас точно не виноват. Никто не виноват. Я просто устала. Я просто не была создана для того, что делала. Слишком слабая. Слишком открытая.       Слишком, слишком, слишком.