Заткнись и смотри.

«Пока не поздно,

Пока нас не нашел

Холодный воздух

Забывай со мною, что…» Nizkiz — Никому

«Ну вот и вали тогда нахер». Антон не совсем уверен, что именно эта фраза прозвучала из-за захлопнувшейся прямо перед носом двери. Хотя, в целом, очень похоже. Видимо: «Просто потрясно», — было недостаточно для настолько нарядного платья. Видимо, макияж был резковат или какие-то левые заебы не позволили выдать длиннющую оду красоте своей (уже бывшей) невесты. Видимо… Все давно шло по пизде ровным строем. Только заметить это нужно было раньше, а не в восемь вечера тридцать первого, сука, декабря. Нахер — это достаточно далеко. Сначала ехать через лес из огромного, специально арендованного дома отдыха. Потом по трассе. Потом ещё по одной. Потом на куранты можно будет посмотреть, стоя на самой Красной Площади. Даже. Если пробки будут не особо сильные, и такую огромную тачку получится припарковать. Ну и ещё с десяток «если», в которые включается возможность раскаяться после половины бутылки джина, сидя в своей неубранной и вовсе не праздничной хате. Написать слезливое сообщение. Позвонить и поплакаться, если Кузнецова не сбросит. Извиниться в моменте, конечно, помешало желание избежать заинтересованных взглядов каких-то друзей других друзей, которых Шастун знать не знает. И знать не хочет. Начало знакомства уже получилось такое себе. Дальше будет только хуже, ведь выносить дверь на глазах у двух чужих людей — откровенная тирания… да и нахуй нужно? Нахуй нужно. На первом этаже и в прихожей, да даже уже на лестнице, до носа дотрагивается своей заурядностью запах классического советского оливье. С докторской колбасой. С луком маринованным или обычным. Ничего, бывает. Можно Новый год провести и без символизма. И без отношений. И без ощущения этого самого Нового года его тоже провести можно. В целом, он рад, что не поддался уговорам Димы выпить по первой и второй, и ещё больше счастлив тому, что сейчас Позов слишком увлечен своей женой и разглядыванием огромной ёлки с сыном, а соответственно рефлексивного побега лучшего друга он не заметит. Не в ближайший час уж точно. А часа хватит на половину дороги? Нет, примерно на треть. Но вот на полное осмысление того, что ночь с тридцать первое на первое для семьи Шастун своеобразно проклята — этого времени будет ну сто пудов достаточно. Тахо заводится легко, ворота открываются автоматически, курящие на улице стоят почти неподвижно. Курение — вредно для здоровья. Антон достаёт пачку «Парламента» и поджигает первую сигарету, параллельно подсвечивая зажигалкой пятилетнего себя, стоящего на табуретке перед Дедом Морозом. Конструктор, полученный из рук в огромных варежках. Ссору матери с отцом, после которой он навсегда уходит. Тогда ещё Антоша не совсем понимал, какие эмоции он испытывает. Сейчас уже Антон Андреевич может определить это, как тотальный ахуй. Дальше — больше веселья. Четвертый класс — ночь, он за столом с матерью, выбитые фейерверком окна и стекло в селедке под шубой. Седьмой — перелом ноги, врачи, запах спирта от ваты и коньяка — от хирурга. Одиннадцатый — расставание с прекрасной девушкой Ниной, потому что в первый и самый ответственный раз по закону жанра шампанское сказало половому сношению уверенное: «Не сегодня, брат». Третий курс — новости об измене в наглядном формате, и, кстати, было, на что смотреть. Если бы Шастун имел кинк на подглядывание, то точно задержался бы возле открытой двери дольше, чем на минуту. К сожалению или счастью — данное извращение у него отсутствовало. И сейчас тоже не прорезалось, не подумайте лишнего. Двадцать два года — увольнение. Двадцать пять — отравление паленым алкоголем и три дня в стационаре. Двадцать семь — разрыв помолвки? Да, наверняка. Ира — серьезная, целеустремленная умница-девочка. Просто так не ругается и слов на ветер не бросает. Ветер, кстати, ебейший. Лобовое стекло заносит крупными снежными хлопьями нереально быстро. И нет, виной этому не сто десять километров в час на неосвещенном участке. Нихуя подобного. Тут Антон хоть голову на отсечение может дать. Или не совсем прям может… Просто готов, окей? В ней все равно сейчас нет ничего толкового. Тем не менее, скорость Шастун сбрасывает до пятидесяти, дабы поставить музыку, соответствующую настрою. Проигрываемые весь день джингл-беллсы порядком заебали и навязались, как оскомина на горбу. Дорога ровная, деревья прямые, черный BMW впереди — удивительно черный. И удивительно близко. И удивительно, что избежать столкновения было невероятно легко, но… Не получилось. Ghostemane, орущий из динамиков, не грубее вырвавшевшегося, до предела отчаянного: — Какого хуя! — Антон бьется лбом о значок Шевроле и так и задерживается в этом положении. Продолжительный гудок вызывает реакцию: дверь машины, жопу которой Шастун раскурочил вместе со своими фарами и передним бампером, медленно открывается. Новый Год продолжает радовать! Даже набирает обороты! Просто вау! Действительно сказка! Хотя то, что другой водитель также не пострадал, действительно приносит около-волшебное облегчение и отлепляет Антонову бесполезную бошку от руля. Он морально готов выслушать поток восьмиэтажного мата в свой адрес, а физически — получить пару раз по морде, поэтому спокойно опускает окно, позволяя дозе морозного воздуха пропихнуть себя в салон. Но вместо этого обеспокоенное лицо, разглядывающее его до остроты внимательно, считает адекватным свой вопрос: — С вами все в порядке? — Не совсем, — хуй знает, что именно расположило Шастуна подключить самую правдивую правду. Спрашивали же про травмы, ушибы, сотрясения, а не про эмоциональные перекосы и разбитое сердечко. Наверное, всему виной по-ледяному голубые глаза, смотрящие куда-то сквозь тело. Больше в такой кромешной темноте не видно ничерта. Надо свет включить. Антон тянет руку и щелкает рычажком на потолке. Ещё раз. Ещё раз. Ничего не происходит. — Она у вас уже не заведена, — подмечает «пострадавший». А, ну да, блять, конечно. Как же ещё вообще могло сложиться? Не заведена. И не заводится. С первого раза. Со второго. Совсем. — Блядство, — Шастун подхватывает телефон и светит фонариком прямо в лицо своему собеседнику, что, несомненно жестоко по отношению к нему и его встревоженности. — Так вам нужна какая-то первая помощь? — он что, из стали? Бледная кожа, будто мраморный. Статный, уже меньше испуганный, с ровной осанкой. Без шапки — на снег похуй. И на фонарик этот яркий до дикости — тоже похуй. — Нет, все окей, — и Антона весь этот образ выбивает из колеи напрочь. Он вообще удивлен, что смог ответить. Ещё больше удивляется только тому, что продолжает говорить: — Давайте вы сейчас на меня наорете, а потом спокойно полицию вызовем? — А вы хотите, чтобы я на вас наорал? — А вы разве нет? Незнакомец тушуется, пытается собрать воедино, видимо, все свои предъявы и преобразовать их в комок злорадства, застыв на какое-то время. А после — он наступает ногой в сугроб, отшатываясь от двери, ведь Шастун решает тоже выйти. Смысл сидеть, как в окопе? Тачка мертва. Пусть будет подарен Господом мир её праху… до ближайшего сервиса обслуживания. А дальше… ничего, бывало и хуже. Пройдёт. И вот, здесь, кстати, через первоначальное впечатление каменного идеала прорезается русский человек, ведь он слышит сдавленное: «Да еб твою», — и почему-то улыбается. Хотя нет, стоп. Причину своей улыбки Антон знает точно. Теперь можно со спокойной душой сказать: — Мы здесь замерзнем к хуям, — и получить кивок в ответ. Правая рука в перчатке протягивается сама, рот сам представляется: — Антон Шастун. — Арсений Попов, — очень резкий и громкий выброс имени не сочетается со слабым рукопожатием. Оно и ясно — пальцы у него уже краснющие. Хули вы еще хотели? Минус двадцать пять по цельсию. Уже известный Арсений демонстрирует как-то ненавязчиво, что в его машине свет ещё не погас, и это — сигнальный огонь. Призыв к действию. Шастуну похер, что он полные ботинки снега нахватал, пока добирался до двери пассажирского. Вообще поебать. Тепло бьет по щекам оплеухой и даёт шанс на великий камбэк: — Так что там с криками? — Да с чего вы вообще… — Я разбил вам машину, потому что искал подходящий под моё отвратное настроение трек, — Антон ощущает себя вымогателем агрессии и почему-то начинает закипать сам. — И? — а вот Попов как-то удивительно спокоен, потирая наверняка покалывающие ладони. — Вас пропесочить за невнимательность, Антон Шастун? Извините, но допустим, что у меня по отношению к этому «отвратное настроение». Он поворачивается к окну и долго смотрит куда-то вглубь чернеющих сосен за пределами соседней обочины. — Тогда звоним в ГАИ? — Шастуну больше нечем крыть, да и Арсений этот чуть подбешивает. — Необязательно. — В смысле? — подбешивает. — Новый год. Мы просидим здесь до утра. Хотя знаки я бы выставил, — Попов так и не отрывается от окна, будто в машине совсем один, а диалог ведёт с галлюцинацией. — А лучше прав лишиться, да? — очень подбешивает. — Мы можем самостоятельно оформить ДТП для страховых компаний. Никто не пострадал, все живы-здоровы. Это законно. — У меня тачка не заводится, — бесит. — Но багажник же открывается? — Арсений наконец оборачивается и смеряет Антона настолько безэмоциональным взглядом, что после подобного, выскочить обратно на холод — заебись идея. Шастун выставляет аварийный знак на положенные два метра, оглядывает свою работу и так, и сяк, стараясь задержаться подольше, но мороз кусает за жопу, и он все же возвращается в прогретый салон с ненавязчивым запахом ванильного ароматизатора. — Давай все же позвоним, — это просьба? — Они тебе пиццерия что ли? — вбрасывает цельнометаллический Попов. — Что? — Сообщат, типа: «Ждите доставку ментов через час-полтора. Приятного вам сидения в машине, которую въебали»? У Антона есть возражения. До ебени матери возражений, но он открывает рот и резко ощущает, что проигрывает по балансу знаний. Гугл подтверждает слова Арсения. Сука. Должно же быть… — …нанесенный ущерб не превышает трехсот тысяч, — что-то вроде спасительной соломинки для несчастной Антошкиной совести. Вот она. — Извини, но ты видишь у меня в глазах какой-то оценочный сканер? Может, датчик? М? — когда это стало на «ты» — неясно. Да и похуй, в принципе. Честно признаться, ничего, кроме тонко проглядывающей ярко-голубой радужки Шастун, хоть убей, не замечает. Честно признаться? Честно признаётся: — Нет. — Ага. Верно. Допустим, что ущерб не превышает. Тишина повисает на пару минут, за которые Антон уже открывает номер Позова и сам же себя отговаривает нажать на кнопку вызова. Прерывает молчание, неожиданно, сам Попов: — Так ты нашел ту песню, которая соответствует паршивости твоего состояния? — завернул, блять, как профессор. Хотя вопрос интересный. И не к месту. Ну, сука, вообще. — Да. — Послушаем? Пижонское пальто, костюм и дорогие часы Арсения намекают Шастуну, что стоит сказать: — Тебе не понравится. — Кто знает. В голове пролетает отмазка на миллион: — Интернет не ловит. — Но ты же нашел где-то про триста тысяч. — Блять, давай просто поговорим? — и нахуя ты это предложил, Антош? Оправдывайся теперь: — У нас дебильная ситуация знакомства, у нас с тобой наверняка нихуя общего, и нам сидеть здесь дохера и больше. — Ты виски пьешь? — Пью. — Первое из общего, — Попов перекидывается на заднее сидение, обдавая Шастуна дорогим парфюмом. Возвращается он уже с бутылкой «Jim Beam». Не лучший, но и не худший вариант. — Прям с горла? — это смущает. — Я не успел накрыть фуршет, — язвит Арсений, и пить из горла уже действительно хочется. — А ты? — Пока не время. Ебать, как загадочно. Вот жаль, что он не такой простой, как пробка от бутылки, которая с характерным звуком скрипа металла покидает горлышко. Въехал бы Шастун в какую-нибудь жигу, вышли бы с мужиками, попиздились бы на дороге, отсидели бы празднично в изоляторе. А тут: «Пока не время». Нихуя себе! Такие ответы мутные, сложные, как будто… — Ты, случаем, не препод в универе? — Случаем — уже нет, — и вот здесь Антон фиксирует первую эмоцию: удивление. — У меня въевшиеся в кожу до основания следы от мела? — Не-а, ты просто ведёшь себя, как дед, который топил меня на философии, — первый глоток дает нихуевой такой смелости. — И давно это было? — вторая эмоция: заинтересованность. — Давно. Но такую херню не забудешь. — И то верно. Диалог обрывается как-то тягуче, будто скатывается в кювет на огромной детской плюшке, но вот мыслительный процесс у Шастуна херачит уже на реактивной тяге. Тот дед — действительно был не из приятных персонажей. Он принёс в беззаботную студенческую жизнь кучу проблем, и вспоминаются даже слёзы. Не постоянные, нет. Всего-то разочек было, а один раз, как говорится, — не пидорас. Так что почти не считается. Почти. Но спроецированный образ философа сейчас безучастно ковыряет руль указательным пальцем, и почему-то начинает казаться, что Попов тотально виновен во всех бедах по всем статьям и бескомпромиссно виновен в том, что Антон наверняка очень быстро накидается, если будет так стараться налегать на обжигающе-сладкий виски без запивки или льда. И виновен в том, что почти каждый Новый Год — ебаный кошмар. И в том, что: — Меня сегодня невеста бросила, представляешь? Арсений как-то меняется в лице, но Шастун лица читает плохо, ему надо ртом говорить, а не вот это всё. И Попов говорит: — А, получается, ты решил, типа, пошло оно к черту, разобьюсь насмерть? Эгоистично. — Нет, это ты какого-то хрена решил встать посреди леса. Да и какое насмерть при моей скорости?! — Вполне вероятное. И не «какого-то хрена»... Есть причины, — ну понятно. И снова конец беседы. Антон расстегивает дутую куртку, ощущая, что если вкинет ни к чему не обязывающее: «Какие причины?» — то буквально залезет Арсению под кожу. Акт болезненный. За такое и из тачки могут выпиздить. Только и только поэтому он импульсивно тычет пальцем в Яндекс.Музыку, уже давно поймав коннект с машиной по блютузу, и объявляет, как ведущий на совковском корпоративе: — Ghostemane — Fed up. Две минуты тридцать одну секунду BMW разрывается изнутри басами, Шастун трет кольца на пальцах, усилители бьются в агонии, как и уши Попова, кажется. Благо, кровь из них не идёт. Чудом. Кстати, удивительно, но Арсений не выглядит злобным и даже смеется, когда все затихает: — Да, ты был прав, не понравилось. — А что слушает ваше высочество, когда хуево? — Надо прям реперов назвать? — Нет, можно начать от Ростроповича, — ну выглядит он так, ну что поделать? Снова смеется. Смех у него, к слову, тихий, будто он его прячет намеренно, а улыбка красивая. Прям до ужаса. Ему бы на обложки журналов или в инста-модели. Ему бы не сидеть тут с несуразным огромным Антоном. Ему бы не говорить: — И где ты так накосячил, что тебе прилетело в Новогоднюю ночь? — А ты где? Пауза. Все, конец эпизоду веселья. Арсений долго разглядывает освещенный фарами снег, и Шастун вовсе не рассчитывает услышать: — Мы с женой развелись уже два года, как. Наша дочь вчера заболела, я не смог привезти её сюда, поэтому ждать сияния остался один. Традиция. Привычка. — Блять, при всём уважении, в Москве из «сияний», только Кубриковский фильм в прокатах для «не таких, как все», — Антон не то что бы прям эксперт в области кино, кстати, но его правоты это не отменяет. — Ага, а я тебе напомню, что мы в лесу. И до Москвы нам ещё два часа минимум, — важный, как хуй бумажный. Но, кажется, дело знает, и этим самым задевает в Шастуне кнопку режима ожидания: — А оно во сколько? — Вот точного графика у меня нет. Ещё недостаточно темно. Может, через минуту, а может и через тридцать. — И ты приехал романтично в одиночестве посмотреть? Остановился на неосвещенном участке дороги и такой: «да, отсюда сойдёт»? Пиздец. — Именно, — Попов нахохливается и подключает к своему ровному голосу сучьи ноты: — Потому что раньше по этой дороге никто в слезах с празднования не съебывал. Это обидно? Ну, вообще-то, да. И вообще-то…: — Я не съебал, а тактично удалился. Может, я бы даже и вернулся с половины пути, — почему язык уже подзаплетается? — Это вряд ли, — почему так уверенно? — Да ты вообще меня не знаешь! — Мне достаточно слушать, — Арсений поворачивается и всё. Вот он голову так запрокинул, ухмыляется так по-ублюдски, а Антона резко охватывает ощущение наготы и беззащитности. Ну-ка, собраться. Никаких падений в экзистенциалочку! Быстренько все склеили и доебались: — Ты психолог? — А похож? — Тогда маньяк? — Наверное, нет? — с хуя ли это вопрос? — Так, — Попов выдыхает, опуская руки на руль, — у тебя есть только две профессии: маньяк и психолог? — Три, — Шастун решает все же отставить бутылку виски на пол. Ну его. — Препод же уже был. — А, точно, — и Арсений вздрагивает от смешка. Напряжение рассасывается, куртка с Антона снимается, а по пути своими длиннющими конечностями он задевает все вокруг. Правой рукой — стекло, что реагирует неровным стуком. Левой — Попова, который реагирует буквально никак. — Вот знаешь, ты криповый. — Это ещё почему? — Арсению действительно важно знать. — Наверняка, существует куча мест, где ты мог бы время провести. Да в конце концов, банально надраться. — Проблема как раз-таки в том, что… — …это банально, да. А ты типа весь такой «исключительный». Криповый. — Да ебать! — Попов случайно жмёт на гудок и, кажется, лес за окном отражает в унисон. — Я просто приехал провести время так, как привык, а меня анализирует парень, который не смог проконтролировать свои негативные эмоции и пошёл на поводу у механизма избегания. Блестяще! Действительно блестяще. Шастун примагничен происходящим за лобовым стеклом. Даже придвигается: почти прилипает к нему носом. Его завораживает и притягивает первый зеленый перелив на ночном около-беззвездном небе. — Что самое интересное, — почему-то игнорируя все вокруг, продолжает разгоняться Арсений, — я тут делаю доброе дело: пускаю тебя в машину, не устраиваю истерику, так как сил на неё нет абсолютно, а мне при этом всем говорят… — Извини за грубость, но… — Антон не хочет отрываться от увиденного, да и что делает — не ведает совсем, но тем не менее, перехватывает ладонь разозленного Попова своей и дергает того вперёд: — Заткнись и смотри. И полупрепод-полуманьяк превращается в маленького мальчика, тщательно вглядывающегося в куски синего и зеленого над верхушками деревьев. Похуй на высказанное. Похуй, что Шастун вообще ему не доверяет. С чего бы и должен? Похуй, что на фоне все ещё тихо проигрывается что-то американское, тяжелое и до тошноты мрачное. Вообще на все похуй, кроме действительно реального северного сияния. Которое, кстати, может быть продуктом токсичных выбросов в атмосферу. Страшных последствий светового загрязнения. Нарушений в безразмерном и бесконечном пространстве космоса. Десять минут вот так, держась почему-то за руки, двое несовместимых в любой из параллельных вселенных людей вглядываются в отголоски одной из них. И это: — Охереть. — А я говорил, — в голосе — непрошибаемое превосходство. Наконец, Антон понимает, что надо бы клешню свою бестолковую убрать. Как и понимает, что её, видимо, также бездумно обхватили, и… не хочет. Сияние ведь не закончилось? Не-а. Хрен там. Ещё есть время. Пусть будет хоть и странно до безумия, но спокойно. Он всегда был жадным к тактильности, всегда был вспыльчивым, всегда был каплю безрассудным. Что сейчас-то не так? А ни-че-го. Всё в порядке. Всё нормально. Всё небо мутно-синее. Всё небо ярко-голубое. Снова зеленое. Последний легкий всполох оставляет ощущение… — …новогоднего чуда. А не это ваше: «Я хотел айфон, и мне его подарили». Выкупаешь? — кажется, Арсений уже давно что-то рассказывает, но Шастун был далеко не здесь, поэтому успешно все проебал. Хотя с услышанным согласен. Какая же невероятно ироничная штука: двадцать семь лет страданий и тут вдруг — чудо. Кому скажешь — засмеют. А кому о таком рассказать? Наверное, про подобное молчат. Вот и он смолчит. Поднимет виски, руку все же отпустит, застесняется и вкинет: — Прости, поддался моменту, да и надо было как-то остановить твой поток умного и заносчивого… Попов осматривает свою кисть очень странно. Проворачивает, потирает. Опускает на руль. Кстати, руки у него нежные такие. Точно не на заводе хреначит от звонка до звонка. Есть ещё догадка: — Психотерапевт? — Хах, попал, — у Арсения с чего-то щеки красные, хотя он даже глотка не сделал. Жара от печки, видимо. Молчание раскалывается только новыми и новыми глотками уже и не такого крепкого алкоголя. Антон теперь уверен, что накачается. Да и насрать как-то. Не обычный же день все-таки. — Хочешь ещё одно чудо? — головоломка на миллион. — Валяй, — чего теперь ожидать, Шастун не знает, поэтому, даже если ему сейчас прилетит нож в сердце, и его прикопают тут, в снегу, до весны, он просто смирится с ситуацией. — У тебя скорее всего некоторые контакты вылетели от того, что фара почти висит. Это полчаса времени, если посветишь. — Я напился, — враньё. — Позвонишь друзьям. — Я вызвал эвакуатор, — пиздеж. — И живешь один? — Абсолютно, — правда. — А в самой хате грязно, темно и никаких гирлянд или ёлок. Но вообще, ты бы лучше со своей машиной сначала разобрался. Попов дергает ручник и демонстративно проезжает пару метров вперёд. — Все это время… — Антон не знает, почему возмущен. Ощущение, как от наебки в «стаканчики», где ты выбрал неверный, хотя всю игру тщательно следил. — Я хотел посмотреть на северное сияние, — спокойно декларирует Арсений, — а уж тебе это было просто жесть, как необходимо. И сейчас бы не согласиться, но: — Шаболовка, сорок три. — Это…? — хотя Попов уже заходит в навигатор. — Адрес. — И что мы будем делать? — Арсений прям на этом вопросе стопорится, но «маршрут построен». — Отмечать, — Шастун пожимает плечами. — Праздник же. Объективно не поспорить. Уже в дороге, пролистав кучу: «где ты?» и «нам надо поговорить», Антон блокирует телефон. Он оставляет Диме короткое: «Я, блять, чувствую себя Гарри Поттером. С Новым Годом!» и сбрасывает себе в заметки локацию Тахо, уже наверняка занесённой снегом до ужаса, просто чтобы не забыть, где она. Ведь сегодня, он будет в ноль и на этот ноль уже составлен список планов: 1. Слушать загадочные истории загадочного «Арсения Попова с обочины», дебильно шутить и дебильно смеяться. 2. Ловить эти лазурно-голубые глаза с отмашкой на простую притягательность эстетики. 3. Не ложиться спать до утра по причинам или без. 4. Не понимать нихуя. Может, даже салюты не покажутся раздражающими? Поживём — увидим. Поживём по-новому. В новом, скорее всего, не проклятом году.