Уроборос

      После радости — неприятности по теории вероятности.       Это Мулерман очень точно спел. Жаль только, Рома так и не смог понять, где же в его жизни была настолько огромная радость, что теперь неприятности падали на чернявую макушку булыжниками, разбивая голову в кровавую кашу. Роме казалось, что извилины перегорели, накалились до предела. Хотелось вскрыть череп, достать их и хорошенечко промыть под холодной водой, а потом засунуть обратно. Глядишь, котелок бы соображать стал.       Из рассеченной брови хлестало, многострадальный нос тоже кровил, саднил уголок губы. Рома, возведя на Фатиму, занимающуюся обработкой его ран, лихорадочно блестящие глаза, выдавил подобие улыбки. Получилось плохо — Фатима нахмурилась.        — Ну что ты? — голос просел. Рома терялся между болью физической и душевной. Последнюю отвергал. — Сам справился бы. Не малой уже.        — Сиди уже. Не малой он, — Фатима, махнув на Рому рукой совсем как на какого-нибудь шкодливого пацанёнка, закрыла домашнюю аптечку. В тёмных глазах раздражение перемешалось с материнским волнением. — Перебитый весь, как собака дворовая. Так до гроба меня доведёшь, Роман. Не стыдно тебе?       От мягкого поглаживания по широкой спине прошлись мурашки, под сердцем болезненно кольнуло. Рома упёрся локтем в колено, прижался лбом к ладони и устало глаза закрыл, поджимая сухие губы. В голове, ещё недавно гудящей мыслями-пчёлами, стало удивительно пусто. Будто Фатима своей материнской лаской забрала внушительную часть тревоги, что тяготила душу. У Фатимы, по мнению Ромы, дар какой-то был: после нахождения в её обществе ему нешуточно становилось легче.       И даже сейчас, когда ласковые прикосновения скользили по лопаткам, обтянутым олимпийкой, Роме хотелось одного: растечься по дивану, как пригретый солнцем кот, и купаться в нежности, цепляясь за неё всеми конечностями. Рома — болезненно-изломанный, уставший — не просто нуждался в человеческой ласковости. Он был готов вырывать её с плотью и кровью, требовать.       И не собирался отказываться, когда её отдавали так — даром.        — Ни разу.       Детство у Ромы было отвратительным: льдистым, приправленным горькой обидой и болью в коленях от постоянного стояния то на горохе, то на гречке. Горох запомнился как-то больше.       И задница от ремня тоже постоянно ныла, куда ж без этого?       Гульфия Ильгизовна воспитывала сына хорошим человеком. Как можно было воспитать хорошего человека? Кнутом и пряником. Правда, материнский пряник иной раз был настолько жёсткий, что зубы Ромы превращались в мелкую крошку, а дёсны бесконечно кровили. Рома харкался ярко-красной пеной, как глупая бездомная дворняга, проглотившая буханку хлеба со стеклом внутри, и сильно-сильно хотел вырасти.       Вырос — лучше не стало.       Отец год за годом продолжал прикладываться к бутылке, — однако умудрялся работать — вёл себя тише воды, ниже травы. Материнская хватка сжималась всё сильнее, перекрывая кислород всем жителям тринадцатой квартиры. Рома, теперь не маленький мальчик, а «взрослый пацан», в свои тринадцать смотрел на отца с досадливой озлобленностью: таких, как он, одноклассники и соседские ребята венчали зычным «каблук». Рома не хотел быть сыном такого человека.       Рома хотел задать родителям тысячу и один вопрос, но вместо этого закрывался сильнее. Рома хотел бежать и бежал — на этаж выше, в теплоту и понимание.       Годы шли, а ситуация не менялась: Фатима каждый раз принимала его у себя без лишних вопросов, и Роме казалось, что он не человек даже, а приблудившаяся к чужой двери собачонка. Собачонку выкормили, собачонка выросла и заматерела, стала псом: огромным таким, чёрным, с подпалиной белой на боку, со шрамами на крупной морде.       Но сколько бы Рома от себя ни бежал, а истина оставалась неизменной:       Маленькая собака до смерти щенок.       И дело было не в размерах — вымахал Рома ого-го. Психологически он остался где-то там: на уровне тринадцатилетнего пацанёнка, который сидел в чужой квартире на чужом диване и морщился, отворачивая голову, когда его звала играть мелкая девчонка. Смешная такая, с двумя косичками и в цветастом платье. Она смотрела на него неунывающе-задорно, и у Ромы под перебитым сердцем что-то шевелилось.       Боль чесала разбитое лицо когтями. Девочка тоже выросла, а вместо задорного взгляда в Рому теперь впивались две тёмные бусины, сверкающие тревогой. Дарина в кресле вся сжалась, подогнула под себя ноги и проводила уставшую Фатиму коротким «я за ним присмотрю» прямо в спину. Будто Рома дитё какое. Будь он не таким помятым, не вылизывай ноющее чувство рёбра — треснули, что ли? Не приведи Господи, пусть пройдёт — обязательно бы что-то ответил.       Например, что лучше бы за собой смотрела. Это не он сейчас трясся, как лист осиновый, и боялся дотронуться.       Он вслушивался в неприятные хрипы на каждом вдохе-выдохе и кривился. Точно что-то треснуло. Или вообще сломалось. Последнего хотелось меньше всего.        — Не боишься когда-нибудь просто не вернуться?       Рома раздражённо повёл плечом. Дарина лезла туда, куда лезть было не нужно. Чёрная марь глубоких глаз прибивала Дарину к креслу, на котором она сидела, и Роме думалось, что в Бахтияра — своего отца — Дарина пошла не только внешне: разрез зенок, по-лисьи прищуренный и узковатый, придающий внешности нечто азиатское, довольно неплохой показатель родства, но характер — временами несносный настолько, что голова взрывалась — был решающим параметром.       Дарина определённо приходилась Бахтияру родной.       Рома её батю запомнил хорошо. Мужик он был суровый, но справедливый. Часто разрешал мелкому Роме ютиться в гараже, пока сам возился с «Москвичом». Рома наблюдал с интересом, почти восхищением и, как любой нормальный мальчишка, мечтал о приобретении машины — самой-самой крутой и никак иначе!       Рома вырос. У Ромы появилась машина.       Пропала детская беспечность, растворилась в проблемах взрослой жизни, изрешетилась пулями моджахедов. Рома посмотрел на Дарину из-под густых бровей сурово и неодобрительно. Она и так связалась с Ленкой — девчонкой одного из Хадишевских — так что не вякала бы лишний раз. Но Дарина, судя по всему, этого факта из жизни своей рыжей подружки не знала. Рома нервно облизнул губы. Болела правая часть лица.       Этому уроду из Киноплёнки, хорошо приложившему Рому башкой о землю, и правда нужно было отрезать яйца. Рома хотел, очень хотел, даже нож вытянул — хороший, финский, — но Цыган всю малину обломал. Оттащил едва ли не за шкирку, как нашкодившего кутёнка.       У Ромы съезжал чердак.       Видеть его на разборках — лицезреть поножовщину во всей красе. Рома, весь в крови — своей и чужой — не стал идти к матери и сестре. Пришёл к Фатиме, как делал всякий раз: здесь точно примут. И не будут говорить, что лучше бы он умер там, под афганским палящим солнцем. В глаза людям было бы проще смотреть, будь сын бравым героем, павшим за честь страны, а не отпетым бандитом.       Спасибо, мама.        — Я знаю, чем ты занимаешься, — Рома нахмурил брови. Дарине определённо стоило бы прикусить — откусить — язык. Болтала она много, действовала на распалённые нервы. Недовольство гнездилось в подреберье. — Это ни к чему хорошему не приведёт.       Закройся.        — Себя в могилу сведёшь. И остальных.       Ну кто тебя просил-то?        — Матушку, тётку мою, сестру…        — Схлопнись, — Рома рыкнул, как разъярённое животное, которому на раненый бок сыпали соль вперемешку с горячим пеплом. Рома хотел извернуться, убежать от слишком правдивых, вскрывающих глотку слов, но сил хватило только на то, чтобы укусить побольнее. — Закрой, блять, рот и не дёргайся. Речи она мне тут толкает. Давно такой умной стала?       Дарина замолчала так же резко, как и вывалила на Рому весь поток того, что она думала на самом деле. Роме плевать, у Ромы вместо эмпатии кривые, страшные рубцы, и Дарина, прикоснувшись к ним, осознала: Рому она боялась намного сильнее, чем ненавидела или любила. Ненавидеть его она не могла — не за что было, любить — и подавно. Преступников нельзя любить. С ними можно либо безудержно трахаться, — если везло и преступник оказывался по совместительству хорошим любовником, — либо избегать.       Дарина — ни рыба ни мясо. Произошедшее под действием «Столичной» она не собиралась ни детально разбирать, ни тем более с кем-то обсуждать. Роме в последние дни не до этого: он где-то пропадал, возвращался потрёпанным. Дарина, на чью голову свалился присмотр за Диной — Рома сам ни о чём не просил, но она не могла оставить его домашних на произвол судьбы — тяжело вздыхала и качала тёмно-шоколадной макушкой каждый раз, стоило лишь до боли в глазах знакомой машине припарковаться под окнами.       Гульфия Ильгизовна, привыкнув к присутствию Дарины в квартире, не сдерживалась в выражениях:        — Примчался, паршивец.       Дарина, счищая с картошки кожуру, участливо кивнула.       Что мать, что сын друг друга стоили: мысль укреплялась в сознании всё сильнее. И сейчас, смотря на Рому, Дарина чётко понимала одно: правы были люди, когда говорили, что от осинки не родятся апельсинки и что яблоко от яблони недалеко падает.       Дарина хотела уйти: страх вылизывал плечи шершавым языком, похожим на наждачку, и пускал мураши. Тело не двигалось. Дарина не находила в себе сил — смелости — встать и выйти. Для этого пришлось бы потревожить затихшего Рому. Он сидел, продолжая прижимать ладонь ко лбу, скрючился весь, но Дарина была готова поклясться: правая часть его лица опухала. Нужно было что-то предпринять, иначе симпатичную, но покоцанную рожу разнесёт окончательно.        — Я подойду сейчас. Здесь жди.       Встать всё же удалось. Дарина ловкой мышкой выскользнула из комнаты, а Рома, на кровать улёгшись, устало прикрыл глаза. Мысли вязли в противный, неподъёмный ком. Он бы предпочёл ни о чём не думать, не любил рефлексию ни в каком её проявлении, но чем старше становился, тем чаще начинал осмыслять.       В этом крылась проблема.       Мысли не пестрили весёлостью и с каждым годом всё сильнее напоминали клубок змеюк. Рома ощущал себя Горгоной из мультфильма «Персей». Только у неё змеи были на голове, не внутри. Что из этого лучше?.. Рома считал, что хреново и так, и так — не выкрутить.       Лёгкая полудрёма подкатывала к сознанию вопреки всему. Измученный, перебитый организм требовал отдыха. Рома вцепился в возможность поспать всеми конечностями, постарался улечься так, чтобы не ныл ушибленный бок. На грани сознания скользнуло: Фатиме нужно будет спасибо сказать. Дарине, в общем-то, тоже.       Она, конечно, с шилом в заднице, но всё же… Неплохая. Пойдёт.       Изменилась. Не та бойкая заноза, какой была в подростковые годы. Роме очень хотелось думать, что это от набранного за годы ума, а не от приобретённой ссыкливости. Судить он не брался, но надеялся. Обидно будет, если всё-таки от ссыкливости: для Динки не лучший пример, а мелкая уже привязаться успела.        — Ты уснул, что ли? — вспомни солнце…       Рома нехотя оторвал голову от подушки.        — Нет.        — Не дёргайся. Сама подойду.       Со вздохом облегчения Рома улёгся обратно. Стало совсем спокойно.        — Поспать тебе всё же надо, — наплевав на боль, Рома сморщился, когда кожу опалило холодом. Дарина уселась рядом.       Она больше ни слова не сказала, но так было даже лучше. Рома нуждался в тишине.

***

      Раздражение ныло оскоминой на зубах. Рома упёрся чернотой глаз в девчонку перед собой, сжал в пальцах гранёный стакан и совсем по-собачьи склонил голову. Девчонка эта — Айгуль же? — напоминала забитого зверька, загнанного в угол и готового обороняться: со стороны картина смешная, и Рома почувствовал, как пересохшие губы растянуло улыбкой-оскалом. Она боялась его, вцепившись хиленькими ручонками в видеомагнитофон, то и дело посматривала глазами своими голубыми на крупную Ромину фигуру, чего-то ждала.       Рома тоже чего-то ждал. Над барной стойкой деловито возвышались настенные часы, и он вслушивался в их незамысловатое тиканье, гоняя мысли по углам тяжёлой головы. Со спины Айгуль почти что ангел: тонкая и маленькая, в школьном фартуке — глаза от его белизны выедало — запуганная, но пытающаяся до последнего храбриться. В хрупком теле — кости наверняка сломаются, если сжать сильнее нужного — крепкий внутренний стержень. Она не поворачивала головы, и так даже лучше: у Ромы по глазам расползалась пугающая чернота, а в грудине мозжило отвратительным жаром.       Рома был зол — хорошо, что не агрессивен — и опасен. У Ромы ладони чесались от желания выплеснуть куда-то застывшее комом напряжение. Он не считал себя воспитателем и не горел желанием присматривать за мелкой соплячкой, едва ли не трясущейся как осиновый лист. Вместо этого хотелось на Пески: в самый эпицентр зарождающегося безумия, в такое родное и знакомое состояние.       За последние дни навалилось слишком много всего: Киноплёнка вспыхивали в воспоминаниях незатухающим огнём, и на подкорке сознания скользила мысль, что Цыган тогда остановил зря: нужно было сделать евнухом того борзого типа, преподать урок.       Голову дробило неприятным осознанием: когда-нибудь и Рому найдут на окраине города с потрохами наружу. Домбыт с каждым годом всё меньше интересовался улицей: уходил в бизнес. Война с киноплёновскими за Московский рынок неумолимо набирала обороты, засасывала, как трясина, и Рома не чувствовал удовлетворения даже от того факта, что им удалось отжать у Киноплёнки часть автомобильного завода. Они нехило так потеснили ребят: старшие такое на самотёк не пустят.       С рынком — золотой жилой — просто точно не будет.       Но Рома лицо исполняющее, и дело его простое. Это Цыган, заделавшись правой рукой Жёлтого, поддерживал его открыто и, как пить дать, метил на место главаря банды. С губ сорвался короткий смешок — Айгуль дёрнулась.       У Фархада, сколько Рома его помнил, всегда была нужная лидерская жилка. Глупо отрицать: он — достойная замена, если с Жёлтым что-то случится.       У Ромы желания проще: чтобы купюра в кармане хрустела. Этого добиться можно и без высокого статуса: делай, что говорят, лишний раз не суйся никуда.       Сказали за школьницей смотреть — смотри.        — Сюда дай, — он забрал видеомагнитофон без особого труда: Айгуль, испугавшись внимания к своей персоне, даже пискнуть не успела и теперь глазела на отобранный видик грустными глазами. Рома, обернувшись на неё, усмехнулся дымчато-едко. Он был готов на что угодно спорить: она думала о том, как оправдываться будет перед теми, под кем ходила. Универсам, по мнению Ромы, место ненадёжное, но не заявлять же об этом ей. Пусть думает, что они способны защитить от всего. — «Кто подставил кролика Роджера» смотреть будешь.       У Айгуль между лопаток расползлись мурашки, а внутренности перетянуло липким страхом. Она молча наблюдала за тем, как кассета исчезла в недрах видеомагнитофона, а Рома отошёл куда-то в сторону — она не решилась повернуться.       Время тянулось карамельной нугой. Развалившись за барной стойкой и отхлёбывая периодически хороший грузинский коньяк, Рома и сам стал глазеть на мелькающие комедийные картинки. Чернота глаз с интересом поглощала сюжет. Айгуль, как подметил Рома, расслабилась и даже не заметила, что креманка с мороженым, любезно отданная ей где-то в середине просмотра, очень быстро опустошилась.       Коньяк в стакане тоже постепенно уменьшался, растекаясь на языке приятной смесью вкусов: шоколадно-ореховый, плавно перетекающий во что-то виноградное. Фархад иной раз смеялся и шутил: говорил, что Рома должен не бандитскими делами заниматься, а сидеть в дорогущем ресторане, разодетый в костюм по высшему классу, и работать сомелье. Рому каждый раз пробивало истеричным смешком.       Рома вгляделся в дно стакана, прищурился и мотнул головой. Глупости. Куда ему до ресторанов?       Он сидел так, может, час, а может два, но уже начинал клевать носом, когда в окне блеснул свет фар и послышался звук подъезжающих машин. Рома выровнялся, отставил в сторону стакан и спрыгнул с нагретого местечка, чувствуя мелкие иголки волнения, протыкающие кожу. За своих, хотелось этого или нет, а переживать приходилось всегда. Рома глянул в сторону растерянной Айгуль, встрепенувшейся, как упавший в лужу воробушек, и почти по-командирски выдал:        — Сворачиваем кинопрограмму. Собирайся, — она — испуганный зайчонок — поставила на ближайший стол пустую креманку и неловко передёрнула плечами, сползая со стула. Её заторможенность уже не раздражала: коньяк действовал не так, как водка. Не разжигал, а притуплял.       Холод больно укусил открытые участки кожи, стоило лишь покинуть помещение. Рома столкнулся с курящим Цыганом едва ли не нос к носу и шумно втянул обжигающий лёгкие ночной воздух. На серьёзном лице не обнаружилось и намёка на раны: Цыган смотрел в ответ пристально-пристально, и если бы Рома не был с ним знаком, то напрягся как минимум. А так он знал: цыгановская хмурость — явление обычное.       Пока остальная часть банды стремилась побыстрее ввалиться в кафе, чтобы отогреть кости, Рома остался на улице.        — Где эти шапитошники? — одного кивка головы хватило, чтобы Айгуль, успевшая продрогнуть, едва ли не опрометью кинулась к зелёной «восьмёрке». Выбора у неё, в любом случае, не было: не сядет сама — затолкают силой. Повторять подобный опыт ей вряд ли захочется. Если не дура, конечно же.        — Жёлтый их отправил, — Цыган укутал шею в клетчатый шарф и шмыгнул покрасневшим кончиком носа. — Сидят, черти, у себя. Раны зализывают, — Рома ответил на короткий рассказ лёгким кивком. Взгляд бездонно-тёмных глаз зацепился за Волгу, но оно и понятно: как на такую красавицу не смотреть? Рома не успел и рта раскрыть, как Цыган пояснил: — Это компенсация. За моральный ущерб.       Рома не считал себя к кому-то или чему-то привязанным, но чувствовал, как по грудине разливалось тягучее, словно засахаренный мёд, ликование. В глубине души было приятно осознавать: свои вернулись не только с правдой, — оказались сильнее, — но и сорвали крайне неплохой куш. Под руководством Жёлтого Домбыт рос и развивался. Рома наблюдал за этим со стороны и чувствовал себя деталью огромного механизма.       Но насколько нужной деталью?       Рома старался об этом не задумываться. Если Жёлтый держал его рядом и не стремился гнать взашей, значит Рома был нужен и выполнял свою работу хорошо: слишком сердобольных или отлынивающих от обязанностей в Домбыте не держали.        — А у тебя что? — Цыган кивнул головой в сторону машины, где на заднем сиденье ютилась Айгуль, и поправил козырёк кепки. — Сильно тебе их алюра по мозгам поездила?        — Смеёшься? — Рома запихал замёрзшие ладони в карманы кожаной куртки и зябко поёжился. Смешок встал в горле давящим комом. — Мышкой сидела. Не разговорил, — губы сжали сигарету, услужливо протянутую чужой рукой. Рома, затягиваясь «Стюардессой», блаженно прикрыл глаза. — Чё ж не Мальборо?       Цыган коротко усмехнулся:        — Да ты, я посмотрю, совсем зажрался.        — Мы теперь люди солидные. Соответствовать надо, — глаза уставились на фонарь, освещавший улицу тёплым светом. По широкой грудине разливалось иррациональное спокойствие. Рома, примяв сигарету губами, заученным движением приподнял кепку. — Ну чё, к ним её закину, — раз Жёлтый об изменениях не заявил, значит всё оставалось как есть: Айгуль нужно вернуть целой и невредимой.        — Потом обратно кати. У Жёлтого разговор есть.        — По поводу?        — Универсамовских.       Рома оставил Цыгана без ответа. Он добрался до «восьмёрки» и спешно забрался в неё, желая отогреть замёрзшее тело. Айгуль, вжавшись в сиденье, затравленно зыркнула на Рому, а он сверкнул теменью глаз и бросил на неё взгляд через плечо. В полумраке салона Рома казался ещё страшнее. Этот страх густел, впитывался в одежду и застывал на окнах. Машина тронулась с места. Стараясь поменьше глядеть в сторону своего водителя, Айгуль прижалась виском к холодному окну, а Рома, не отрываясь от наблюдения за дорогой, включил магнитолу.       И откуда у него «Секрет»? Иногда Рома сам удивлялся количеству кассет в бардачке, иной раз забывал где нарыл ту или иную. Он вслушался в приятную мелодию, расслабился. «Моя любовь на пятом этаже» в исполнении бит-квартета вносила в душевный раздрай спокойствие. Пусть песня и была вполне себе прямой: про юношу, влюблённого в девушку, живущую на пятом этаже, но мотив казался каким-то мягко-печальным.       Либо Роме, выпившему хорошего алкоголя, хотелось везде видеть двойные смыслы.       Он мазнул по Айгуль беглым взглядом, на мгновение обернувшись назад. Прищур обсидианово-чёрных глаз вырисовался сам, стоило лишь увидеть, как пухлые губы шевелятся, беззвучно повторяя слова песни, разносившейся по салону. Коньяк, ударивший в голову, атмосфера, внезапно ставшая приятной, дорога — всё расслабляло. Рому тянуло на разговоры:        — Нравится тебе? — он кивнул в сторону магнитолы. Айгуль мгновенно смолкла. — Песня, спрашиваю, нравится?        — Припев хороший.        — А куплеты?        — И куплеты.       Разговор не вязался. Рома видел, что она едва ли не тряслась, вжавшись худой спиной в спинку сиденья, и глазела на него так напряжённо, что загривок стали кусать мурашки беспокойства. Рома не боялся мелкую девчонку. В конце концов, это было бы совсем глупо, но в глубоких голубых глазах, похожих на два оледеневших озера, застыло что-то, что заставило Рому впереться взглядом в пустующую дорогу и замолчать. Под ложечкой неприятно тянуло.       Рома не стремился утверждать, но начинал подозревать у себя наличие паранойи. Айгуль ничего ему не сделала и не смогла бы: машина его, он знал здесь каждый угол и помнил, что среди нескончаемого количества кассет в бардачке хранился тот самый финский нож, который Рома хотел бы припрятать куда подальше и никогда не доставать, а Колик очень ценил: он удобно ложился в руку, никогда не подводил и, в отличие от тех же «бабочек», не мог заклинить.       Но даже с осознанием, что холодное оружие в зоне досягаемости, спокойнее не становилось. Рома покрепче сжал рукой руль.       Бит-квартет продолжал разбавлять пением неудобную тишину, а Рома внутренне выдыхал: универсамовская территория всё ближе.       Адидас выглядел жалко: весь перебитый, куртка-аляска замызгана кровью. Глаза, потерянно-дикие, лихорадочно сверкали. Рома, не вылезая из машины, дёрнул бровью. Жёлтый с пацанами хорошо его отделали — в свете фар было видно едва ли не каждое из увечий. Рома обернулся назад, наткнулся сначала на растерянный, а буквально через секунду — испуганный взгляд Айгуль. На дне тёмных зрачков тысяча эмоций пронеслась со скоростью света. В Коликовской душе что-то полыхнуло радостным огоньком. Смотри, мол, дурочка, с кем связалась.       Она вылетела из машины без единого слова — не выпорхнула изящной птичкой, а сорвалась с места запуганным зверёнышем, готовым дверь царапать — только бы выпустили. За дальнейшей сценой воссоединения Рома не наблюдал: отъехал назад, провернул руль, разворачивая «восьмёрку», и умчал восвояси: его дело было выполнено, нахождение на чужой территории давило морально, и всё его пацанское существо рвалось отсюда поскорее.       В родной Снежинке легче и лучше, спокойнее. Её стены калечили, разрывали глотку и заставляли захлёбываться в крови, ломали рёбра и выкручивали в обратную сторону локтевые суставы, но Рома возвращался туда снова и снова — стокгольмский синдром? — без исключений.       У Жёлтого глаза обманчиво-безразличные: голубизна — острее ножа — смягчалась под водкой.        — Садись, — и Рома, как самая послушная из всех зверюг, сел. Рука потянулась к пустому стакану.       Разговор обещал быть долгим.

***

      Рома помнил почти каждого, кто перед ним появлялся. Чаще всего это были бесплотные фигуры — сгустки черноты — с неестественно вытянутыми конечностями, белыми провалами в районе глазниц и скрюченными пальцами, похожими на ветки деревьев. Иногда они замирали у его кровати, иногда — садились на самый край и касались ног, а иногда лезли на стену, как огромные пауки, и смотрели на него долго-долго. В грудине у Ромы расползалась тревога, трансформировалась в страх, сдавливающий внутренности и грозящийся расплющить.       Бывало, что фигуры перевоплощались в конкретных людей: девочку, над которой надругался Сашка; первого убитого моджахеда; погибшего сослуживца. Рома со временем привык. До него дошло быстро: первым делом — успокоить себя. Убедить, что происходящее — плод разыгравшегося сознания.       Перед ним стоял один из Киноплёновских. Тот самый, с пробитой головой. Лысина поблёскивала кровью, на пухлых губах, перепачканных алым — улыбка. Во все тридцать два: щёк не было, ряды зубов в полумраке виднелись отчётливо. Рома вперился в него глазами, не имея возможности пошевелиться, и постарался отсчитать до десяти.       У меня тошнота от бессилия, тысячи ртов — они все голодны…       За бьющимся из-за бесконтрольного страха сердцем мелькал здравый смысл. Роме знакома эта безысходность с кровавым привкусом во рту: кисло, сладко, горько, привычно. Рома пытался сделать хоть что-то: разомкнуть губы, пошевелить мизинцем, повернуть голову — не получалось. Тело — кусок металла — потяжелевшие кости, не двигалось. Всё, что было подконтрольно Роме — сознание, играющее с ним злую шутку.       На «семь» Киноплёновский резко развернулся — у Ромы в ушах застыл треск ломающихся костей. Рома разглядел дыру в затылке. Из неё, падая на узорчатый ковёр, валились опарыши. Они были белые, жирные и плюхались прямо друг на друга, расползались, заполняя пространство комнаты. Страх перекрывал адекватность.       Прояснить сознание. Прояснить сознание. Прояснить…       Счёт перевалил за пятнадцать. Рома, вглядываясь в мелкие детали, подметил странность: походка у нежданного гостя была покачивающаяся, будто тот изрядно выпил. Обнажённые до этого ряды зубов стали закрываться кожей: у него нарастали щёки.       Он бродил по комнате туда-сюда и не делал ничего конкретного. Рома следил за каждым движением.       Двадцать…       А потом всё внезапно кончилось: Киноплёновский исчез, будто его здесь никогда не было, и клубящийся мрак в углах комнаты пропал вместе с ним. Рома обнаружил, что может пошевелиться: правую ногу удалось согнуть в колене. Успокоенный таким простым действием, он завалился на левый бок и несколько раз глубоко вдохнул. Бешеный стук сердца замедлялся. Мысли, рассыпавшись на мелкие кусочки, собирались в целостную картинку. В первые разы было совсем страшно: с непривычки картинки казались ярче, происходящее — реальнее. Стекающие по потолку капли чего-то вонючего и вязкого, падающие в итоге на лоб, до сих пор будоражили сознание воспоминанием.       Роме тогда подумалось, что ум заплыл за разум и пора оббивать пороги местной психушки, но всё прошло самостоятельно. Он никому об этом не сказал, побоявшись реакции, и с каждым прожитым днём всё сильнее убеждался, что это решение было правильным. Парни попрут его из банды только так, узнай о том, что происходит; мать, не приведи Господи, наверняка запретит общаться с Диной и выставит из дома.       Фатима на порог не пустит.       Перспектива остаться одному, как Ларра, не привлекала. Человек — не зависимое, однако нуждающееся в других существо. Рома сам себя обманывал и убеждал в обратном, но куда ему переть против природы? Само осознание, что можно прийти хоть к кому-нибудь, спасало.       Он не хотел скитаться без возможности где-то остановиться. Терять приобретённые контакты было ни в коем случае нельзя.       Холодный пол обжёг босые ноги. Шаркая и особо не скрываясь, Рома ввалился в тесную кухоньку и присел на стул. По спине, скрытой под белой майкой, поползли неприятные мураши. Рома воздерживался от желания покурить, обводя привыкшими к полумраку глазами очертания пузатого чайника, и пропускал через себя тысячи мыслей, не принимая попыток распутать причудливый клубок. У затылка стягивалась ноющая боль. Желание закрыть глаза сопровождалось глупым и иррациональным страхом: а вдруг всё повторится сначала?       Рома всё же поднялся. Движения отточились до автоматизма — такая ночь далеко не первая: — встать, достать спички из навесного шкафчика, зажечь конфорку, поставить чайник и ждать. Наблюдение за голубоватым пламенем успокаивало. Рома коснулся другого чайника — заварочного — обвёл пальцами изогнутую ручку и о чём-то крепко задумался. Чем проще была мысль, тем спокойнее. Рома всерьёз размышлял о том, нужен ли ему сахар, и практически сразу же заключил: нужен.       По-другому чай Рома не пил.       Это было в какой-то степени забавно: чем старше он становился, тем больше была тяга к сладкому. У нормальных людей обычно наоборот.        — Рома, — он развернулся на собственное имя, дёрнувшись всем телом, и тревога, на миг поднявшаяся внутри морской волной, схлынула: доверчивые глаза, в полумраке похожие на два чернющих провала, неотрывно смотрели на него. — Почему ты не спишь?       Рома улыбнулся расслабленно и мягко. Позади был не призрак, не демон и не какой-нибудь упырь: всего-то проснувшаяся Дина. Она стояла в дверном проёме, теребя свою ночнушку, и не выглядела недовольной. Скорее, искренне заинтересованной.        — Я тебя разбудил?        — Нет, — ловкая и вёрткая, как змеёныш, Дина взобралась на стул, где не так давно сидел Рома, и стала болтать ногами. Рома был вынужден повернуться к ней спиной: чайник закипел. — Я тоже хочу, — на лице показалась искренняя улыбка, когда Рома достал вторую кружку: в половину меньше своей, ярко-красную. Дина недовольно насупилась. — Тебе чая жалко?        — Не бубни, — перед Диной оказалась кружка. Дина поёрзала на стуле, усаживаясь поудобнее, и обхватила посудину двумя руками. Громкое сёрпанье заставило Рому поморщиться. — Нормально пей.        — Ты сам слишком горячий налил.        — Под носом ветер есть.       Рома повозился ещё пару минут: налил чай себе, достал конфетницу со сладостями, отыскал пилёный сахар и только потом уместился напротив Дины. С неподдельной, но едва заметной улыбкой он наблюдал, как Дина отправила в рот уже вторую конфету. В груди, за рёбрами и колотящимся сердцем, мёдом разливалось тепло. Свою мелкую он бесспорно любил. И если бы перед Ромой поставили выбор между любым аспектом его жизни и Диной, он бы без промедлений выбрал её.       Успел привязаться, полностью взвалив на себя ответственность за дитё в первые месяцы адаптации матери к новому положению, и теперь привязанность крепла, прорастая внутри. Дина была беспроблемным ребёнком, и Рома это очень ценил. Вредничала она в силу непростого характера — сразу видно чья сестра, верно? — но ничего критичного не вытворяла. Воспитатели не жаловались, соседи тоже, а что до поразительно острого языка — так то Ромина заслуга, и он это понимал.        — Много не ешь. Высыпет, — Рома, сжав ручку подстаканника, сделал большой глоток. Горло неприятно обожгло, глаза зажмурились. Корень языка ныл болью. Не концентрируясь на ощущениях, Рома вытянул из конфетницы ириску и, избавившись от бело-красной обёртки с изображением кошки, закинул сладость в рот. Ириска прилипла к зубам почти моментально.       Рому пробило на смешок, когда он понял, что одним лишь языком избавиться от ириски не получится. Не лезть же в рот пальцами. Не перед Диной точно.       Пришлось сидеть так.       Мрак больше не казался таким беспросветным. Дина — кусочек яркости, доброты; светлячок — спасала. Ей даже делать ничего не нужно было: одно осознание возможности прийти на кухню и сидеть с ней вот так — уютно, семейно, непривычно — вытягивало Рому из бесконечного водоворота опасной бандитской жизни. Дина заземляла, была напоминанием, что отправляться в места не столь отдалённые рано, а складывать кости в сырую землю на радость конкурентам — и подавно. Рома хотел уберечь её, защитить и спрятать, но с каждым прожитым днём всё сильнее понимал, что такая возможность крошилась под пальцами чужими костями.       Рома пытался не втягивать во всё происходящее никого из тех, кто играл в его нормальной жизни не последнюю роль, и не давал тем, кто фигурировал в её изнанке, подобраться слишком близко. Параллельные прямые не должны пересекаться.       У Ромы не было чувства защищённости внутри семьи, но была благодарность — пульсирующая, как свежая рана; у Ромы не было близких, но было желание жить на широкую ногу и потребность выплёскивать скапливающуюся агрессию.       Рома ловко балансировал.       Вскользь ему подумалось, что он счастливчик — и рыбку съел, и на хер сел, — и смешок не заставил себя долго ждать. Дина посмотрела на Рому так, как не смотрят даже на завсегдатаев психбольницы. В глубоких карих глазах застыло непривычное, неправильное для ребёнка волнение.        — Ты чего? — надкушенный пряник отправился на стол. Рома выглядел со стороны жутко — аппетит отбивало.        — Не, ничего. — у Ромы голос смягчился, стал непривычно рокочущим, как отзвук морской волны. — Тебя не обижают в группе?       Дину прорвало клубком невысказанных слов и искреннего, но такого беспечного возмущения. Она не замолкала: говорила и говорила, жаловалась на какого-то Стёпку. Из всего рассказа Рома запомнил одно: Стёпка этот рыжий, как таракан, и очень противный. Под рёбрами закипало негодование.       Решение вопросов словами через рот Роме всегда давалось тяжело. Дипломатия, переговоры — удел Фархада или Жёлтого. У Ромы всё работало куда проще: не доходит через голову — постучи в печень. Схема была стара, как мир, имела животные задатки, но работала безотказно. За два года своего нахождения в банде Рома лишь сильнее убедился в том, что хорошо люди понимали один язык: язык боли. И никакие «языковые барьеры» не могли стать преградой. Китаец, американец, индус — до любого доходит быстро, получи он пару раз по роже.       И совет оказался вполне примитивным:        — Если пацаны обижают — бей промеж ног, и дело с концом.       Глаза Динки, будучи и без того большими, стали похожи на два блюдца.        — Нурай Акдамовна говорила, что драться нельзя.        — Можно, если достают, — Рома повернул голову: за окном дребезжал рассвет. — Давай, чай дохлёбывай и в кровать тихой поступью. Тебе до садика всего ничего осталось.

***

       — Мечтаешь о чём-то в новом году?        — Сама как думаешь?       Шампанское размывало мысли и приводило к состоянию весёлости. За окном громыхали салюты, в соседней комнате ёлка мерцала разноцветными огоньками, а на душе было удивительно безмятежно. Рома оглядывал стол, заставленный едой, и растягивал губы в расслабленной, довольной лыбе. Нутро сжималось от подобия счастья, надежды на лучшее и планов на будущее. Рома мало о чём мечтал, в чудо не верил в силу возраста и приобретённого скептицизма, но сейчас, прокручивая в пальцах вилку, испачканную салатом, ему только и оставалось мечтать. Мечты были не детские, в ближайшем будущем рисковали стать целями.       В голове осталась тягучая пустота. Рома откинулся назад, растекаясь по дивану, и мельком посмотрел на Дарину. Она сидела рядом, улыбчивая и солнечная, скрашивала возникшую тишину. Рома поправил пальцами ворот рубашки, неприятно натирающий шею, выдохнул. Вся официальная часть прошла: обращение прослушали, бокалами чокнулись, с праздником друг друга поздравили, посидели-поболтали. Фатима — ранняя пташка — отчалила спать первой. Рома не удивлялся: картина из года в год одна и та же. Привычная.       Сначала своих домочадцев поздравить — бегло, чисто символически. В квартире Николаевых праздники с большим размахом не проходили очень давно, — затем забежать к Фатиме — само собой разумеющееся. Уже потом, если останутся силы, можно и в кафе к своим заглянуть. Рома не ставил банду на последнее место — скорее не находил сил, чтобы кутить ещё и с ними. Да и от громких возгласов вперемешку с грохотом хлопушек по хребту иной раз ползли неприятные мураши.       Не приведи Господи в башке что-то щёлкнет — тогда что?        — А я вот мечтаю, — Дарине шло это платье: приталенное, нежно-розовое, с рукавами-фонариками. Рома наклонил голову вбок и, не выпуская зажатый пальцами воротник рубашки, прищурил глубокие чернильные глаза. Дарина сжала наполненный шампанским бокал. Взгляд её стал предельно внимательным. — А о чём — не скажу, — морок серьёзности померк. В тёмных зрачках заиграла насмешка.        — А чё там такого в мечтах-то твоих? Прибавка к зарплате?        — Может и прибавка. Меньше знаешь — дольше живёшь.       Рома кое-как сдержал рвущийся наружу смешок. Уж кому как не ей знать, что его век, усеянный костями, весьма короткий? Каждый день рисковал стать последним, а Рома давил улыбку — горько-острую, зубастую — и старался дышать ровнее. Тревога медленно, но верно жрала душу. Пальцы леденели, когда Рома задумывался о том, насколько незавидно его положение. Казань — тот же Афган. Появление оружия у банд — вопрос времени. Уже ходили слухи, что Хади Такташ разживаются огнестрелом.       Жёлтый собирался тоже — не единожды об этом говорил.        — Мне на Дину Светлана Георгиевна жаловалась, — может, в новогоднюю ночь плохой идеей было говорить о таких вещах, но Рома был рад перевести тему. Более того, он знал, о чём Дарина будет рассказывать. — Динка мальчика ударила, прости меня, в причинное место, — она отправила в рот кусочек торта, запила шампанским и продолжила, возвращаясь к убежавшей мысли. — Света сказала, что с тобой разговаривала, но не уверена, что это принесёт плоды. Решила действовать через меня.       Рома подумал о двух вещах: о том, что женский коллектив, всё-таки, тот ещё гадюшник — наверняка Дарине все кости перемыли из-за почти каждый день подъезжающей к детскому саду машине — и о том, как же прочно этот разговор с заведующей засел в голове…        — Роман, понимаете… — грузная женщина, поправляя на переносице очки в тёмной оправе, подалась вперёд, сомкнула руки в замок. — Такие вещи недопустимы, — голос её стал заметно тише, будто Роме вот-вот откроется вселенская тайна. — А если он, прошу прощения, после таких травм не сможет ничего? Инвалидом останется?       Рома, рассиживая по другую сторону стола, участливо хмыкнул, зарываясь рукой во взъерошенные волосы. В этом разговоре он не находил для себя ничего интересного и считал, что бездумно тратит время, выслушивая чужие претензии. Если Дина так сделала — значит на то были причины. Рома хотел, чтобы она научилась защищаться. Мир — место холодное, враждебное и играющее острыми гранями. Если Дина не научится элементарным вещам, если не заимеет нужной толстокожести — её перекрутит в фарш и выплюнет кровавым месивом.       Рома этого не хотел. Он этого боялся.        — Если девочка проявляет такую… — Светлана Георгиевна на миг замолчала. — Агрессию уже сейчас, то что будет дальше?       «А дальше вся группа будет ходить без яиц», — вместо этого Рома примирительно улыбнулся. Природное обаяние и симпатичная мордашка, пусть покоцанная, но уже заживающая, всегда делали своё дело. Рома был уверен: исключения не настанет.        — Вы, Светлана Георгиевна, главное не переживайте, — тёмные глаза оглядели женщину с головы до ног. В них дымкой залегло понимание ситуации; разделённая с заведующей детсада позиция. — Я обязательно поговорю с Диной и всё ей объясню, — сидеть здесь становилось невыносимо. Рома стал поправлять рукав кожаной куртки пальцами. — Думаю, она поймёт.        — Вы уж постарайтесь, — Светлана Георгиевна глубоко вздохнула. — Девочка такая хорошая, воспитанная, а тут…       У хорошей и воспитанной девочки появлялись коготки: обязательный для спокойной жизни атрибут. Рома Диной гордился.        — И чё? — Рома поудобнее уселся на диване. Он подцепил полупустую бутылку шампанского, отхлебнул с горла. Водка, что удивительно, осталась нетронутой. — На мозги мне капать будешь?        — Да больно ты мне нужен, — Дарина отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и взглянула в сторону окна: раздался грохот хлопушки. Кто-то из соседей подготовился к празднику основательно. Глаза, полные беспокойства, впились в Рому. Он сидел, нахмурив тёмные брови до появления морщины, нервно тёр запястья, расстегнул пуговицу манжеты. — Нервничаешь?       Не нужно быть гением, чтобы знать что напоминали Роме громкие звуки. Дарина испытывала липнущий к рёбрам страх за него. Когда Рома вот так смурнел, становясь похожим на грозовую тучу, это не сулило ничего хорошего. Дарина испытывала желание спрятаться, продиктованное чем-то глубинным, животным, впитавшимся в кровь от начала человеческого рода, и неизменно оставалась на месте.       В такие моменты Рома и правда выглядел опасно. Любое животное — не столь важно, реальное или существующее только в пределах сказок и легенд — рядом с ним не стояло. В воздухе густела оторопь, проносилась морозом по коже. Те бабочки, что в животе, оказались сожраны тараканами из головы.        — Нет, — на широкую грудь, спрятанную под чёрной тканью рубашки, давило. — Не нервничаю.       Рома и правда не нервничал. Для него чувство сжатия в горле, глубокие вдохи в попытке ухватить воздуха и внезапно оледенелые, почти по-мертвецки холодные пальцы — явление нормальное. Он вскинул голову, разворошил пятернёй аккуратно приглаженный ёжик волос и растерянно улыбнулся. Вся грозность рассыпалась в пыль. Чёрные глаза мутнели лёгким опьянением.        — Устал? — Дарина выкидывала варианты как игральные карты. Выбери понравившийся.        — Чёт около того, — Рома оказался непривередлив. Головой упёрся в спинку дивана, сомкнул веки.       Он — сталь, и он вовсе не знает, зачем его закаляли.