Боевая павана

Castle in the snow

Гасион не понимал людей на уровне их концепции, даже если его самого создал человек и вписал когда-то в его карту памяти всевозможные знания и создал его саморазвивающийся интеллект. Порождение человеческого разума всё же не могло понять их. Он смотрел на них исключительно издалека, пытаясь вычислить в чём заключается их так называемое превосходство, позволяющее им называть себя вершиной эволюции. Гасион считал, что существо, подверженное неисчислимым количествам рисков, не может зваться чем-то большим, чем обычным мусором. С самого рождения им необходимо несколько лет, чтобы обрести базовые навыки для выживания, в то время как большинство детёнышей зверей справляются с этим за месяцы, недели, а то и с самого появления на свет начинают бороться за жизнь. Рукотворный Гасион, быть может, и не имел права так рассуждать, потому что он даже не рождался, но он следил за людьми несколько сотен лет, пытаясь осознать их. Некогда собранный лишь как прототип оружия для ведения войны, Гасион не должен был изначально иметь такую функцию как мышление. Он считал так же: было бы куда проще за пару-тройку тысяч лет сгнить в инженерном бункере, как старое ведро, чем продолжать осознавать происходящее. Однажды робот даже решил именно так и сделать: он нашёл место, где его никто не смог бы найти и решил выйти из строя, но так он лишь познал то, что люди называют скукой. Стоило признать, что создавали его на совесть, он не подвергался коррозии, износу или истираниям, и даже спустя века, когда умерли все, кто знал о его существовании как об объекте военного предназначения, он продолжал функционировать не испытывая никаких трудностей. Наблюдая за окружением, он успел приобрести разные навыки, изучить много информации, что не была внесена в его архивы. Но люди… Кажется, люди были не тем, что можно понять. Они убивали и горевали по погибшим, истощали землю и страдали от голода, истребляли животных и призывали к их защите и сохранению видов. Гасион мог бы смотреть на это вечно, но по их собственной глупости их вид и сам понемногу исчезал. Войны, болезни, голод — всё, к чему эта вершина эволюции в итоге пришла, слишком слабая и хрупкая, не осознающая своей собственной дурости. Даже машина разочаровалась в них в итоге. Их становилось всё меньше со временем, и наступила пора, когда Гасион, бесцельно бродящий по Земле, мог встречать лишь останки и продукт их труда — тотальную разруху. В какой-то момент найти среди горсти костей и пыли человека было для него настоящей неожиданностью. Он увидел подростка во время дождя в заброшенной католической церкви, окна которой скалились торчащими из рам осколками витражей, словно их вынесло взрывной волной. Огромное, воистину исполинское распятие было сломано и валялось осколками по полу, словно в ярости кто-то низверг и разрушил бога за то, что произошло с человечеством. Гасион имел знания о религии и находил их весьма забавными. Люди любили винить других в своих бедах, и даже опускались до того, чтобы обвинять абсолютно эфемерный феномен. Сначала ему показалось, что найденный им человек мёртв. Он лежал на одной из уцелевших скамеек, с которой ритмичными каплями срывалась и стучала кровь, образовывая лужицу на полу. Всё вокруг человека было усыпано разноцветным стеклом, из которого ранее были составлены лики святых, и его глаза были точно такими же стеклянными. Гасион только подойдя ближе понял, что парень ещё жив — об этом говорила неравномерно поднимающаяся грудь, из последних сил втягивающая и выталкивающая воздух. Робот чуть склонился, обнаружив отсутствующую чуть ниже локтя руку, из которой и стекала кровь. Выше она была крепко затянута ремнём, видимо, чтобы избежать быстрой кровопотери. Гасион взглянул в глаза человека и присел, но тот не отреагировал на движение, балансируя на грани потери сознания. Он даже прикоснулся к человеку, но тот лишь медленно моргнул, не пытаясь фокусировать взгляд. Люди всегда цеплялись за жизнь, их тело было готово на всё, чтобы сохранить её: ежедневно поддаваться испытанию в виде хронических заболеваний, лишаться конечностей и даже органов, испытывать психологические проблемы, быть парализованным, находиться в коме… Вопреки многим вещам, они отчаянно пытались жить. Машине вроде Гасиона, что стремилась к разрушению, которое не могла обрести, этого было не понять. Он сидел перед человеком несколько минут, ожидая, когда тот умрёт. Гасион видел сотни похожих картин, умирающие, уже умершие, те, кто умрут через мгновения. Осознание на их лицах, страх, реже — облегчение. Люди боялись смерти, но неизменно принимали её, но этот человек отличался, он не собирался принимать неизбежное так быстро. Когда он уже закрывал глаза и казалось, что они больше не откроются, он боролся несколько секунд и снова открывал их, инстинктивно цепляясь за свою жизнь. Когда Гасиону наскучило, он решил уйти, но на полпути остановился. У него был шанс никогда не выйти из строя, существуя так невообразимо для человеческих мерок долго. Он не мог сломаться сам, не мог сойти с ума — его системы работали без малейших перебоев, тело было слишком крепко, чтобы быть разорванным на кусочки любым взрывом. Но если его создал человек, разве человек, что уничтожал всё на своем пути, не мог уничтожить и его? Гасион вернулся к человеку и закинул его на своё плечо. Парень издал хрипящий звук и только, когда робот направился к выходу. Он спасал чужую жизнь опираясь на чистую выгоду: человек будет жить, чтобы найти способ разрушить его.

Sweater weather

— Кто ты? — разлепив обескровленные сухие губы, спросил парень. Робот приподнял голову с тихим механическим звуком, продолжая соединять искусственные нервы. — Я ещё живой? — подняв глаза вверх, он посмотрел на свет лампы и его глаза стали ярко-жёлтыми. — Разве ты не хотел жить? — Гасион отложил механическую руку и подошёл к человеку. Он несколько дней накачивал его всяческими найденными препаратами, иногда они были просроченными, но помогали, а иногда относительно свежими, но от них у человека случались судороги. Пришлось даже раздобыть перфторан, чтобы он наконец прекратил синеть, хоть он и остановил кровь. — Ты не человек, — по голосу понял парень, чуть повернув лицо и скосив глаза. — Я штурмовая машина, прототип G-Usion SS13, для практичности можешь называть меня Гасион, — робот чуть покрутил головой, анализируя состояние человека. — Я не смог обнаружить анестезирующие препараты, так что для избежания болевых ощущений тебе лучше не двигаться. — Это хорошо… — парень прикрыл глаза, дёрнув уголком губ. — Что не человек… Он приходил в себя лишь периодами. Гасиону приходилось синтезировать для него пищу и кормить в минуты, когда парень приходил в себя. Человек почти не разговаривал, хотя иногда издавал звуки, похоже, это были стоны боли. У Гасиона тоже были искусственные нервные окончания, пусть и не поверхностные, призванные сообщать ему ударом тока в систему, если какая-то из его механических функций повреждена, но такого с ним никогда не происходило и он не мог знать, как реагировать. Ему не хотелось смотреть, как человек кривится, хватаясь за обрубок руки, или зачем-то кусает губы до выступившей крови, чтобы не закричать. — Меня зовут Хи́ло, — слегка оклемавшись, уведомил человек. Он уже мог встать, чтобы самостоятельно справить нужду, но его сил хватало только на то, чтобы пойти в уборную и обратно к койке, где он проваливался в сон, заставляя робота снова и снова менять повязки. — Здорово, конечно, что ты меня спас, но я всё равно умру. — Все люди так или иначе умирают, вопрос лишь в продолжительности функционирования твоего тела, — сообщил робот, присоединяя пучки волокон к белой эластичной искусственной подушечке пальца. Подняв голову и посмотрев на Хило, он убрал руки от заготовки. — В нынешнее время без конечности не выжить, знаешь ли, — парень прикоснулся к обрубку, но убрал ладонь и оставил лежать её на голой груди. — Без ног не убежишь от опасности, без рук — не добудешь еды. Впрочем, иронично, я и с ногами не смог убежать, а моя рука стала чужой едой. — Едой? — переспросил Гасион, постучав своим пальцем по пластине кисти и убедившись, что сидит она прочно. — Мне отрубили руку, чтобы съесть её, люди в том поселении, где ты меня нашёл. Это метка скота, — Хило указал пальцем на шею, на вытатуированный косой крест. — Всё вокруг превратилось в пустыню из-за токсичных дождей, почти все растения и животные умерли, таких как я там растили на убой, мне лишь посчастливилось улизнуть от них после этого. Я… ненавижу людей. — Но ты сам человек, — напомнил Гасион, принявшись за подушечку следующего пальца. — Я не исключение, — тихо проговорил Хило, смотря на свои босые ступни. — Зачем ты меня спас? — Ты не хотел умирать, — напомнил робот, отшвырнув за плечо неудачную накладку, ровно на кучу других бракованных деталей. — Для меня человеческая жизнь не имеет ценности, напротив, я создан, чтобы убивать и уничтожать всё вокруг, но пару недель назад я спас человека. Я поступил не так, как было задумано изначально. Тоже самое с тобой. Даже если тебя растили как пищу для других, должен ли ты ею становиться, предварительно для этого умерев? — Гасион достал из одной из сумок на груди инструменты, разложив их по столешнице. — Ты рассуждаешь не как машина, — выдержав паузу сказал Хило. Гасион замер на секунду, после продолжил постукивать по искусственному поверхностному сгибателю пальцев, исследуя, как реагирует механизм. — И всё же являюсь ею, — робот встал с места, подкинув и поймав протез. — Если тебе так нужна рука, чтобы добывать себе пищу, я дам её тебе. Хило заинтересовано изогнул бровь, открыв глаза, и посмотрел на белую имитацию из полимера. Гасион высчитал точный размер, оптимальный вес и добавил достаточную прочность, чтобы пробить ею как минимум лист металла без особых усилий. Он собрал руку для Хило, и оружие против себя. — Но взамен ты уничтожишь меня, — добавил робот. Удивительно, на что всё же была способна такая мясная оболочка, как человеческое тело. Хило заметно начал идти на поправку через сорок дней. Анемия уже не давала о себе знать, но пришло то, что называлось ночными кошмарами. Его мозг снова и снова воспроизводил сцену с отрубыванием руки, заставляя человека просыпаться по ночам с учащённым сердцебиением и покрытой потом кожей. Он утверждал, что его рука болит и мёрзнет, хотя её не было. В одну из таких ночей Гасион принял попытку успокоить его. По большему счёту ему было всё равно, что случится с Хило, но только после того, как он сам будет деактивирован. Человек поклялся, что сделает для него то, что он попросил, так он расплатится за своё спасение и новую руку, что даст ему шанс выжить. И всё же. Человеческий разум был даже слабее, чем тело, и если бы он покончил с собой — найти другого подходящего человека было бы проблематично. Гасион прикоснулся к голому дрожащему плечу, заставив Хило вздрогнуть. Обычно он оставался неподвижным в это время, лишь наблюдая, так что человек не ожидал, что кто-то дотронется до него. В отличие от протеза, у Гасиона были чувствительны лишь кончики пальцев, и ими он ощутил, какая холодная, влажная и гладкая у него кожа. — Я больше не могу, — хрипло прошептал Хило, повернув к нему лицо. Он был бледным как известь, только его опухшие от слёз глаза и кончик носа покраснели. Гасион не понял, что он имеет ввиду, и молча вытер его щеку рукавом униформы, а потом потрепал его волосы. Кажется, Хило это понравилось, он прислонился лбом к его плечу, ухватившись рукой за ворот плаща, и затих, неравномерно дыша. Робот продолжал гладить его, смотря на торчащие позвонки его спины, уходящие до маленьких ямочек на пояснице. — Когда я смогу надеть её? — успокоившись, спросил Хило. Он отодвинулся и потёр глаза запястьем. — Исходя из твоего нынешнего физического состояния и степени заживления — уже можно. — Тогда… — Это будет больно, — перебил Гасион. — Для полноценного управления мне необходимо подсоединить её непосредственно к плечевому нервному сплетению, — он прикоснулся к человеческой шее и повёл палец вниз, показывая, где она находится в его теле. — После этого последует реабилитация, я не располагаю данными о том, ни сколько она продлится до полного заживления, ни о реакциях, что может вызвать такое вмешательство. Хило поджал губы, взглянув на бинты. Потерев плечо, он цокнул языком и улыбнулся, хотя больше напоминало оскал животного, готового напасть в любой момент. Похоже, это называлось решимостью, готовностью к бою и последствиям, несмотря на цену. — Один раз ты уже вытянул меня с того света, думаю, справишься и во второй, — хлопнув Гасиона по груди, он встал с койки. — Давай сделаем это. Если бы Гасион мог, он бы вздохнул со всей тяжестью мира. Уже то, что Хило выжил, служило доказательством того, каким он был упрямцем. Было бы не так уж плохо, если этой упёртости хватит в нём, чтобы выжить и в этот раз. Робот направил его в сторону душевой, где была профильтрована дождевая вода, а сам принялся раскладывать необходимые инструменты. Когда Хило вернулся и лёг на стол, Гасион почему-то продолжал медлить. — Почему ты хочешь умереть? — Я не могу умереть, — возразил Гасион, подходя ближе и подкачивая импровизированную капельницу. — Я не живое существо. — Ты понял, о чём я, — Хило даже не скривился, когда робот воткнул в его вену иглу. — У меня саморазвивающийся интеллект, — начал Гасион, склонив голову и пытаясь выбрать как можно более понятные слова и термины, учитывая знания Хило. — Со временем я начинаю делать то, что раньше не делал. Спасение тебя является побочным продуктом формирования моего интеллекта, сюда же относится и моё стремление разрушить себя. Проще говоря… — он замолчал на какое-то время и взглянул на его обрубок. — Я обретаю то, что можно охарактеризовать как чувства. — Значит, ты что-то вроде человека запертого в теле машины? — тщательно подбирая слова, переспросил Хило. — Нет. Пока что нельзя предположить подобное, но я уже самоощущаю себя как нечто приближающее к среднему между этими двумя понятиями. Я могу осознать лишь малый спектр человеческих эмоций и чувств, вроде скуки или сомнения, — Гасион подкатил передвижной столик с инструментами ближе и склонился над человеком, фиксируя его ремнями. — Но пока этого не произошло, я хочу деактивировать себя, потому что не знаю, что случится со мной тогда. — Странно, что я понимаю тебя, — сказал Хило и отвернул лицо, чтобы не видеть, что будет происходить. Гасион всё же издал электронный звук, похожий на вздох, и опустился на колени для удобного обзора, беря в руку первый инструмент. Ему предстояло ещё много работы впереди.

w.o.t.h

Хило почти умер за время операции два раза, но реабилитировался менее, чем за полгода. Через месяц он уже учился, сквозь боль и дискомфорт мог двигать пальцами, контролировать силу сжатия ценой кучи разбитых и погнутых предметов. Через два месяца он уже свободно двигал локтевым суставом, всей кистью и успел привыкнуть к весу и ощущению инородной конечности, чтобы использовать её как свою собственную. Гасион понял, что такое гордость, но не знал, гордится ли он тем, что смог воздать нечто подобное, как этот протез, или самим Хило, что проходил через заживление и тяжёлое испытание обучением. — Как случилось так, что ты стал просто странствовать? — спросил Хило, бросая дротик в дартс. Это было одним из упражнений, где он обучался делать лёгкие точные движения. Сначала дротик пробивал мишень насквозь и вбивался в бетонную стену, но сейчас он просто занимался этим со скуки, пытаясь попасть в яблочко. — Это место, где мы находимся — бункер, в котором меня собрали. Когда-то здесь была частная исследовательская организация, в которой занимались сборкой прототипов машин разного предназначения, — Гасион указал рукой в сторону, где стоял полусобранный гуманоидный робот в три раза меньше него, покрытый слоем вековой пыли. — Изначально разработки были направлены на изучение и построение роботов медицинского назначения. Потом началась третья мировая война и нужды людей изменились, как и специфика разработок организации. Хило бросил последний дротик и повернулся к нему, показывая, что внимательно слушает. Сев на стол, он скрестил пальцы, внимая всему, что скажет Гасион. — Здесь создавались прототипы, которые после одобрения соответствующими властями отправлялись на конвейерное производство. Я должен был стать одной из этих машин, но другая сторона конфликта подошла слишком близко к этому месту, эвакуировать всё было слишком долго и затратно, разработчиков собрали и вывезли. Остался только один. Я был слишком опасным прототипом, и если бы меня обнаружила вторая сторона и поставила бы меня на свой конвейер, ничем хорошим для первой стороны это не могло завершиться. — Гасион встал с места и отряхнул пыль с брюк. — Мой создатель вживил мне искусственный интеллект, который в тайне разработал и ещё не успел испытать, после чего указал координаты, где я должен был просто ждать его прихода. Я пробыл там сто лет, после чего моё сознание начало меняться. Перебрав все архивные знания, я понял, что тех, кто знал бы о моем существовании в физическом виде больше нет — от меня остались только патенты на бумаге. Война закончилась, я так полагаю, проиграли все, потому что когда я покинул то место, людей становилось всё меньше, везде была пустыня и разруха. — И что ты начал делать тогда? Ну, до спасения всяких одноруких, — Хило покачал ногами в воздухе и спрыгнул со стола, подходя ближе. — Я начал изучать мир, заполнять пробелы в коде, саморазвиваться, — Гасион развёл руками и пожал плечами, как делали это люди. — Когда я познал скуку, я стал ходить по миру с щенком малинуа. Тот умер сто три года назад от старости, и тогда я познал привязанность и значение утраты, а ещё то, как позаботиться о живом существе. Когда он проявлял признаки тревоги или болел, я делал для него то же, что для тебя, этому научила меня связь с животным. — Ты и правда необычный робот, — Хило прижался к его груди головой, заправив волосы за ухо протезом. — Даже жалко будет тебя убить… Гасион издал электронный звук и опустил руки на пояс человека. Под кончиками пальцев стало тепло. — Когда ты выключаешь что-то из розетки или вытягиваешь батарейки, это не значит, что ты кого-то убиваешь. — Да, но и ты не тостер, — Хило подпрыгнул, ухватившись за его плечи, и обхватил торс робота ногами. — Пойдём потренируемся, я попытаюсь тебя убить. — Не у… — Знаю, знаю, — перебил парень, прижавшись лицом к воротнику на шее. — Я всё равно буду говорить так, потому что ты особенный, хорошо? Гасион не знал, что он имел ввиду. Быть исключительным равно быть не таким как все, но при рассмотрении это можно было сказать о любом человеке или предмете — они все отличались чем-нибудь между собой. Хило энергично бегал по песку босыми ногами, уворачиваясь от ударов робота и успевая наносить свои. Гасион учил его бить исключительно правой механической рукой сжатой в кулак, потому что левую об него он мог с лёгкостью травмировать. Их тренировки были скорее призванными обучить Хило выживанию и самозащите во внешнем мире, нежели реальному уничтожению Гасиона. Робот лениво уворачивался от выпадов и лишь ставил подножки, наблюдая за тем, как парень валится лицом в песок. Издав прерывистый звук, Гасион отпрыгнул назад и присел, нависая над головой Хило. — Ты что, смеёшься надо мной? — надув губы, спросил человек перевернувшись на спину и раскинув руки. — Это подло. — Нет, не подло, — возразил робот. — С твоим телосложением упор лучше делать на освоение хитрых приёмов, нежели силовых. Используй окружающую среду — человеку или животному можно бросить песок в глаза, это собьёт их с толку. Используй не силу, а вес своего тела и центр тяжести противника, чтобы повалить его на землю. Отвлеки, используй его же способности, чтобы сразить. Вставай, попробуй ещё раз. Хило несколько раз моргнул, смотря на робота и прикрыл глаза. Ветер потрепал его волосы, закидывая тёмные пряди на ещё детское лицо. Когда Гасион решил, что человек не собирается продолжать драку, он уже собирался встать, когда в центральную систему поступил внезапный сигнал боли. Хило ударил его под челюсть, заметно погнув металл. Красный экран, служащий ему глазами, замигал, когда человек вскочил, ударом ноги в лицо запрокидывая его на спину. Парень встал на живот машины ногами, смотря в его лицо снизу вверх. — Эффект неожиданности — тоже хитрость, — Хило улыбнулся, присев на корточки. — Мне впервые было больно, — не двигаясь, сказал Гасион, всё еще пытаясь проанализировать всё, что случилось несколько секунд назад. Хило изменился в лице, он больше не улыбался и не смотрел в его лицо. Сев на него, человек приблизился лицом к месту удара и прикоснулся сбоку губами. Подняв лицо, парень обхватил его голову руками и прижался к металлу, закрыв глаза. — Что ты делаешь? — Целую тебя, — не открывая глаз, ответил человек. — Что это значит? — Гасион опустил руки на бёдра человека, чуть их сжав. Под тонкой тканью брюк в пальцы пружинила тёплая человеческая плоть. — Люди целуют кого-то, кто им нравится, так они это показывают, — Хило приподнял голову, смотря ему в лицо. — Там, где я родился, я не имел никаких прав. Я не знаю кто меня родил и не помню, когда мне сделали метку, значит, я был ещё совсем маленьким. Такие как я, имели право прикасаться только к такому же скоту, все желающие могли ударить или изнасиловать такого как я без раздумий, даже другой скот, — он поджал губы и опустил голову, так что тёмные волосы закрыли его глаза. — Скот, обычные люди… Все они всегда делали мне больно, никто никогда не целовал и не обнимал меня, никто не разговарил со мной так, как ты. Может ты и не человек, — он легонько стукнул его по груди левой рукой и на секунду поджал губы, — но мне всё равно. Я не хочу причинять тебе боль. — Но я причинил её тебе, разве это не делает меня таким же? — Гасион указал пальцем на шрам на его шее. — Ты сделал это, чтобы спасти меня, — Хило взял его за запястье и притянул руку робота ближе, укладывая на своё голое горло и вдавил чужие кончики пальцев в свою кожу. — Благодаря тебе я могу проживать жизнь без страха, что кто-то решит изнасиловать или убить и съесть меня прямо сейчас. Даже если моя жизнь была ужасна, я действительно хочу жить, каждую секунду этого хотел. Я поцеловал тебя, потому что сейчас я знаю, что такое счастье: я свободен, жив и у меня есть тот, кто мне нравится. — Твои слова не имеют никакого смысла, — Гасион чуть сильнее сжал его шею, придушивая. — Я не могу съесть тебя, но я могу сделать с тобой много других ужасных вещей. То, что вы, люди, называете доверием — не имеет смысла. Любой может причинить тебе вред. — Но ты сам доверяешь мне, — сипло сказал Хило, не стараясь убрать его руку, хотя его щёки уже покраснели. — Ты не был в боевой готовности когда я ударил тебя. — Гасион удивлённо мигнул экраном и медленно убрал руку, а человек глубоко вдохнул. — Ты правда можешь причинить мне вред, но хочешь ли ты этого? — Я не врежу тебе только потому что у нас одна цель — деактивировать меня, — Гасион столкнул человека в песок и встал, отряхивая униформу. — Не забивай свою голову тем, что не понадобится тебе в будущем. Ешь, пей, спи, тренируйся, слушай меня, делай всё это бездумно и… — Ты хочешь сделать меня машиной? — Хило медленно поднялся на ноги, не поднимая головы. — Ты боишься обрести сознание человека, боишься чувств, поэтому запрещаешь их мне. Если тебе так будет лучше, давай, — он взмахнул рукой, — сделай меня роботом. Пока я человек, я не по своей воле вынужден продолжать чувствовать, и не только то же, что и ты, но и много других вещей. Вперёд, найди способ заставить меня прекратить это делать, ведь ты даже со своими собственными эмоциями справиться не можешь, машина. Гасион молча проводил Хило, направляющегося к бункеру, взглядом, оставаясь стоять на месте. Действительно ли Гасион ещё был на полпути к тому, чтобы назвать свой разум человеческим, или он уже перешагнул эту грань? Последнее слово человека прозвучало почему-то оскорбительным для него, он внезапно осознал чувство обиды, вины и ещё какое-то, для которого в его архивах не обнаружилось характеристики. Хило всегда обращался с ним как с человеком, Гасион считал, что он делал так только из-за его гуманоидного строения и отсутствия опыта в общении с искусственным интеллектом, но не понимал теперь, был ли его вывод верен всё это время. Хило смеялся рядом с ним, злился и грустил, он приходил ночью к нему, чтобы сесть на его ноги и уснуть, завернувшись в чужой плащ. Он брал его за руку своей человеческой ладонью, утыкался в его грудь, просил погладить по волосам или собрать их в хвост, потому что у Гасиона лучше получается. Он относился к нему так же, как к щенку когда-то, удовлетворяя его физические нужды. Хило же испытывал больше, чем испытывал пёс. В этом была проблема.

Je te laisserai des mots

Через год после протезирования Хило полностью оправился и научился использовать руку на полную. Он мог без труда как вставить нитку в ушко иголки, так и пробить бронированную дверь. Кроме развития этих навыков, после тренировок Хило обучился сам синтезировать себе еду, даже добывать её вне бункера. Он заинтересовался изучением оставшихся в системе файлов и копался в остатках деталей и незавершённых прототипах, изучая их строение, хотя Гасион имел сомнения, что человек что-то понимает в тяжёлой терминологии. Он приходил к роботу за объяснением только когда самостоятельно не мог разобраться в чём-то слишком сложном для понимания. В остальном Хило предпочитал проводить время в одиночестве. Гасион был больше не нужен ему для того, чтобы выжить. В бункере оставалось ещё достаточно всего, чтобы человек мог прожить свою жизнь ни в чём не нуждаясь, в том числе и рабочих электрогенераторов. Гасион мог проводить почти неподвижно большую часть дня, и хотя Хило находился всего лишь за стеной, он обрёл ещё одно чувство — это было похоже на скуку, но отличалось от неё. Он скучал по Хило. — Чем ты занимаешься? — Гасион успел задать вопрос первым, прежде, чем Хило успел подойти с сенсорной книгой за объяснением снова. — Пытаюсь лишиться чувств по большей мере, — безэмоционально ответил Хило, сев на пол рядом с ним. — Но у меня ничего не выходит, — он устало опустил голову на колени, смотря на робота. Под светлыми карими глазами появились чёрные мешки с выступающими синими капиллярами. — Ты, наверное, знаешь о больцмановском мозге? Объект в вакууме, который может осознавать своё существование. Я узнал о нём отсюда, — он скосил взгляд на испещрённую трещинами книгу. — Это гипотетический объект по теории которого был создан мой интеллект, — подтвердил Гасион. — Вот как... — устало сказал Хило, выпустив книгу из руки. Упав на пол, та мигнула и потухла, но человек не обратил на это никакого внимания. — Я слишком глуп, чтобы понять это, — он отвёл опустошённые глаза на лежащую на бедре руку робота. Гасион заметил как те заблестели от влаги, но не знал, что сказать. — Тебе не нужно становиться роботом, — после нескольких минут тишины сказал Гасион. — Если бы у тебя было такое же тело как у меня, в конечном итоге ты бы и закончил так же, как и я. Я не хотел бы такого исхода для тебя. Я могу переступить грань и приблизиться к человеческому сознанию очень близко, но это не сделает меня человеком в том же смысле, что и тебя. Я лишь застряну в вечности, снова и снова принимая попытки понять, чем я являюсь теперь. — Глупая железяка, — Хило моргнул и капля потекла по его носу. — Ты хочешь жить, потому что ощущаешь течение времени и оно обретает ценность. Для меня времени не существует, если ты не уничтожишь меня, я просто... — Гасион прервал себя на полуслове и раскрыл ладони, смотря на них. — Действительно. Что со мной будет? Хило двинулся и его одежда зашуршала. Он приблизился к роботу и повернул его голову на себя, зарывшись пальцами в ткани капюшона. Прикрыв глаза, он прикоснулся губами к его лицу снова, и снова, и снова. Гасион издал звук вздоха. — Я тоже хочу поцеловать тебя, — признал Гасион. — Если это значит, что ты мне нравишься. Или что ты нужен мне. Но у меня даже нет языка... — Дай мне руку, — прошептал Хило, протянув ладонь. Робот выполнил указание и под его экранами что-то неожиданно затрещало и заискрило, когда парень взял его большой палец в рот и расположил чувствительную подушечку на своём языке. Он был скользким, мягким и горячим. Гасион чуть надавил на него, подхватывая подбородок человека остальными пальцами. Это было тем, что называется приятно? Было похоже на прикосновения к голой коже Хило, но в сотню раз ярче. Значит, Гасиону было приятно ощущать Хило всё это время? — Ты тёплый, — шевельнув пальцем, сообщил робот и прикоснулся тем местом, которое целовал Хило к его виску. — Потому что живой, — отстранившись, сказал Хило. Сняв свитер через голову, он прижал его руку к своей груди, и в кончиках пальцев ритмично застучало. Опустил его ладонь вниз — и кожа под ней становилась всё горячее. Убрав свои руки, он обнял его за шею и спрятал лицо. — Прикоснись ко мне сам. Гасион погладил гладкую кожу на пояснице и уткнулся в резинку штанов. Помедлив, он стянул её ниже обеими руками, издав звук, который издавал голодный малинуа, наконец получивший еды: нечто среднее между рыком и ворчанием. Он скучал по Хило, действительно сильно скучал, и теперь хотел восполнить утрату и заполнить пустоту, что разрослась за эти сто восемьдесят семь дней. Человек хныкнул, привставая и позволяя раздеть его. Гасион цеплялся за выступающие рубцы, оставленные старыми ранами на его спине, бёдрах и ягодицах, думая о том, что поцеловал бы их, если бы мог, потому что даже это ему действительно нравится. Хило был особенным тоже, его тело и разум, всё в нём. — Я не хочу, чтобы ты был человеком, таким же, как я, — Хило сжал его крепче, седлая его бёдра. Теперь он был совсем нагим, его кожа была почти такой же белой, как поверхность протеза, а волосы растрепались и рассыпались по лопаткам. Это было тем, что люди называют красивым. — Люди могут только причинять боль, я никогда им не доверюсь. Мне всё равно, что ты такое, главное, что не человек. — Разве ты не относишься ко мне как к человеку? — спросил Гасион, потираясь головой о его висок и поглаживая кожу на бёрдах и боках. — Нет, я отношусь к тебе как... — Хило дёрнулся, когда палец робота задел его сосок. Он был совсем маленьким в сравнении с двухцентнерным роботом, Гасион мог обхватить его пояс кольцом пальцев, таким тонким он был. — Как к любимому? — полувопросительно прошептал Хило, а его кожа покрылась пилоэрекцией . Гасион решил промолчать и только зарокотал, когда Хило взял его за запястье и опустил его руку ниже своей поясницы. Робот послушно вёл кончиками пальцев по его телу туда, куда его направляли, и с удивлением мигнул экраном, когда его палец погрузился в тесноту ещё более горячую, чем рот человека. — Это то, чем занимаются люди, когда любят и доверяют друг другу, — Хило чуть отстранился, показывая своё лицо. Его щёки покраснели, глаза почернели от того, как расширились зрачки, а к влажным опухшим губам прилипла тонкая прядь волос. Хило медленно опустил бёдра, продолжая удерживать его руку, и кончик пальца скользнул глубже в его тело. Парень вздрогнул и захныкал, отпустив его запястье и ухватившись за чужие плечи. — Разве это не насилие? — спросил Гасион, на пробу двинув пальцем и вызвав стон человека. — Может быть. Относительно тебя, если ты против, — криво улыбнувшись, Хило ойкнул, когда робот поменял их местами одним движением, уложив человека на пол, и навис над ним сверху, угрожающе помигивая. Длинные волосы человека рассыпались по полу волнами, а глаза засверкали, отражая свет лампы. — Если тебе хорошо — не против, — Гасион облокотился на один локоть, вернув большой палец в рот человека, и задвигал второй рукой, анализируя реакции, мимику и состояние человека. Хило закинул голые ноги за его бёдра, разводя их шире и ухватился за его рукав пальцами, жмуря глаза. Гасион не мог образно осмысливать действительность, но то, что он видел — было искусством. Если слова могли быть ложью, тело — нет. Хило никогда не врал ему, его мимика всегда говорила правду, и сейчас Гасион продолжал читать её. Он видел, как мучительно, почти болезненно ему хорошо, и от этого он тоже испытывал... Нечто, что был не способен обозначить каким-то термином, но впервые за своё существование даже не нуждался в этом. Он чувствовал то, что решил назвать Хило. Парень задыхался, изгибался, приподнимая таз, поддавался ему, гонясь за тем, что было наслаждением, и продолжал облизывать его палец, даже если по его щеке уже текла слюна. У него почти случилась сенсорная перегрузка, когда его тело мелко задрожало и он излился на свой живот. Гасион остановился и медленно убрал обе руки, смотря на покрасневшего до плеч человека. Беззащитное, слабое существо, доверившее себя в руки машине, чьим изначальным призванием было убивать таких, как он. — Ты очень красивый, — произнёс робот, проводя ладонями от рёбер до тазовых костей. — Расскажи, что делают для «любимых». Хило убрал ладонью волосы с влажного лица и тихо выдохнул, медленно моргая, словно собирался уснуть. — Спасают их жизни, делают для них протезы... — его голос изменился и звучал теперь тише и медленнее, будто его язык шевелился с трудом. — Помогают им... — Значит, я люблю тебя? — серьёзно спросил робот. Хило тихо засмеялся и медленно сел, ссутулившись. — Я и сам не знаю, что такое любовь, Гасион, — заправив волосы за ухо, он поднял глаза. — Я много читал в поселении, там было не так уж много книг, большая часть была художественной литературой. Я прочитал их все, и везде это объяснялось по-разному, — он посмотрел на свой протез и подвигал пальцами. — Люди проявляют её по-разному и чувствуют тоже. Неважно что это, химическая реакция в моём мозгу или какое-то глупое благословение — я просто люблю тебя. Похоже, как и ты, я познаю что-то новое, и есть ещё столько всего, чего я не знаю, поэтому... Давай отправимся куда-нибудь? Я знаю, что моя жизнь была бы очень лёгкой и сытой здесь, но я хочу узнать что-то ещё, как и ты, заполнить пробелы в своём коде. Я всю жизнь провёл взаперти, и даже если весь мир стал пустыней — я хочу увидеть это своими глазами. — Я... — Гасион замолчал, обрабатывая всё, что сказал ему человек только что. — Если мы отправимся за пределы бункера, это будет значить, что я люблю тебя? Хило улыбнулся, обнимая его за шею и целуя куда придётся. Похоже, ответ был положительным. Гасион издал неопределённый звук, не понимая, какой из возможных подойдет к ситуации, и забросил человека на своё плечо, направляясь к душевым. Он был ужасно липким и влажным.

Promise

Гасион уселся на камень, с берега наблюдая за тем, как радостно плещется в воде Хило, что-то выкрикивая ему оттуда, заглушаемый шумом волн. Человек был счастлив увидеть море, о котором ранее мог читать, Гасион был счастлив увидеть, как человек улыбается, радуясь обычным сотням тонн солёной воды. Они путешествовали уже несколько месяцев, и много вещей впечатляли человека, но он предпочитал обходить стороной разрушенные города, не желая встречать других людей. Даже если пища и вода заканчивалась, он предпочитал добыть её самостоятельно или же голодать, лишь бы избежать нежелательного контакта. Это значило быть упрямым. — О чём задумался? — Склонившись, спросил Хило. Его волосы были мокрыми и прилипали к груди и шее, по которым стекали капельки воды. В солнечном свете, обнажённый, он сиял и переливался, как редкая ценная горная порода. Гасион медленно убрал прядь волос с его шеи за спину и замер. — Что с твоей рукой? — через несколько длительных секунд анализа, спросил робот. Хило накрыл кожу над протезом ладонью, разогнувшись. Прищурившись, он взглянул на бушующие волны и вздохнул. — Наверное, солёная вода всё разъела, — человек потрусил волосами, разбрызгивая капли, и направился к куче своей одежды. — У меня грибковая инфекция, — спокойно сказал Хило, будто это было в порядке вещей. — Не знаю с чем это связано, микроповреждениями, которые появлялись во время тренировок или аллергией на полимер протеза, но она у меня давно. Ещё в бункере я пытался лечить её различными антибиотиками, но она лишь выработала устойчивость, хоть и временно замедлила распространение. Хило сел радом с ним, вытянув руку перед собой и указав под стык, который надевался наверх его обезображенной конечности, фиксируя протез. Гасион взглянул на множество розовых волдырей и красных рытвин, болезненных на вид, что сгущались к искусственной руке. Некоторые были уже почерневшими от запёкшейся крови, а некоторые ещё влажно блестели. — Тебе нужно... ампутировать эту часть, — медленно проговорил Гасион, проведя пальцем по его плечевому суставу. — Да, наверное, — Хило вздохнул и прислонился головой к его плечу, смотря на надвигающиеся со стороны моря грозовые облака. — Но я боюсь. Такими темпами я протяну ещё, может быть год, а если отрубить мне руку, я не уверен, что переживу это снова. Поэтому... пусть всё останется так. — Но... — Я узнал, как убить тебя, Гасион, — Хило взял его за руку и скрестил их пальцы. — В лаборатории остались файлы о тебе. Там было что-то о панели на спине, если снять щит и повредить механизм — ты сломаешься, там находится твой разум. Суть только в том, что она производит высоковольтные заряды тока при попытке снять щит, но этой руке это не грозит, — человек сжал его пальцы и повернул голову, улыбаясь, от чего его глаза стали похожими на лисьи. — Так отрубить мне руку, что может тебя убить и выжить, или умереть самому, но выполнить клятву? Гасион ещё раз посмотрел на поражённые ткани и снова поднял голову на лицо человека. Он не мог дать ответ. — Истории часто так заканчивались: и жили они долго и счастливо, и умерли в один день. Наше «‎долго и счастливо»‎ — это целый год. — Если мы вернёмся к лаборатории, есть возможность исправить, — сказал Гасион, проанализировав данные. Шанс на успех составлял 0.03% процента. — Я могу собрать новую руку. — Мы не успеем туда вернуться, — Хило забрал свою руку и встал. Потянувшись, он поставил ладони на пояс, стоя к нему спиной, освещаемый последними лучами солнца перед тем, как то поглотили тяжёлые тучи. — Инфекция распространится дальше и даже если ты отрежешь мне руку, она уже будет у меня в плече или даже шее. Не имеет значения, как мы будем пытаться. — Ты должен был сказать мне ещё там. — Я побоялся, — Хило развернулся, и хотя он улыбался, его глаза не были весёлыми. Поднявшийся ветер уже подсушил его волосы и теперь растрёпывал их, бросая в лицо. — Я уже лишился руки и не хотел проходить через эту боль опять, а понял, что могу из-за этого умереть слишком поздно. Поэтому... Давай доживём свою жизнь как есть? Ничего, если это будет не так долго, — человек опёрся о его плечи, прижавшись лбом к голове под экраном. — Мне хватит. Сказать было проще, чем принять. Смотря на Хило, Гасион понял, что значит течение времени и ужаснулся тому, как быстро, оказывается, оно утекает. Когда лекарства, что принимал Хило закончились, инфекция начала распространятся ещё быстрее, и хотя он не показывал, как больно это было, робот всё равно всё замечал. К тому времени, когда заметные следы инфекции появились на его лице, он уже потерял треть своего веса, став болезненно худым. И хотя человек до последнего пытался делать вид, что в порядке, но сил становилось всё меньше, он быстро уставал и много спал, когда его начинало лихорадить. Год, о котором он говорил, уменьшился до девяти месяцев, по прогнозу Гасиона. Из них остался ещё один. Робот прижал сидящего на его ногах человека к себе ближе, поглаживая впалую гладкую щеку с прозрачным пушком, что щекотал пальцы. Вторую уже разъели ранки, что только трескались и кровоточили, его правый глаз уже почти не видел, а белок залился кровью. Хило вздохнул и нахмурился во сне. Приоткрыв глаза, он оставался неподвижным, а потом легонько ударил его костяшками механической руки по груди. — Мне уже не больно, я чувствую только рукой, что ты сделал, — он пытался придать голосу бодрости, но Гасион уже не верил ему. Робот пригладил его волосы и прислонился головой к макушке человека. Он не хотел смотреть в его лицо, не такое лицо, к которому он привык. Ему на самом деле больше не было всё равно, что случится с Хило, он хотел, чтобы человек продолжал жить, находил новые цели и связи, достигал всего того, о чём рассказывал ему. Даже если бы это не было легко, он бы точно с этим справился. От мыслей о неисполнимых перспективах внутри его тела что-то пощёлкивало, запуская искру, которая создавала неприятное ощущение, не такое сильное, как боль от удара, но постоянное. — Не могу назвать это хорошими данными. — Ладно тебе, — сказал Хило с интонацией, что звучала, когда он улыбался. — Лучше так, чем в адских муках. — Да, — согласился Гасион и забрал руки, позволяя человеку сесть удобнее. Хило улыбнулся порозовевшими от крови зубами и заправил волосы за ухо. — Но лучше было бы не умирать. — А говорил, что не понимаешь ценность жизни, — человек снова постучал его по груди. — Ты научил меня слишком многому, — Робот взял его за руку, сжав пальцы. — Так что твоя вина в том, что я понял. Но лишь ценность твоей жизни, потому что ты особенный. Хило хрипло рассмеялся и поднял глаза вверх, чтобы не дать пролиться слезам. — Если бы я попросил убить меня сейчас, ты бы сделал это? — Нет, — без задержки ответил робот. — И я не могу тебя убить, — он моргнул, одна из солёных влажных дорожек скользнула по изуродованной коже, смешиваясь с кровью. — Я соврал, что выполню эту клятву. Сначала я и сам в это верил, но я просто не способен так поступить. – Я знаю, — Гасион сжал его руку, издав электронный звук, похожий на собственный смех Хило. — Знаешь? — он повернул на него лицо и медленно моргнул, словно борясь с тем, чтобы снова открыть глаза, как когда они впервые встретились. — Когда ты сказал, что я нравлюсь тебе. Это было правдой. По моим данным, люди обычно не хотят вредить тем, кто им нравится. Поскольку ты воспринимаешь моё отключение как смерть, а смерть — худшее, что можно сделать для того, кого любишь, значит, ты не хочешь меня уничтожать, — Гасион замолчал, и мигнул, когда Хило ткнулся губами под экраном. — Прости, мне правда жаль, — обняв его за шею, он сделал свой голос тише: — В бункере осталось устройство, с помощью которого создали тебя. Если у меня всё вышло, то я переписал свою мозговую активность на такой же носитель, как у тебя. И если ты засунешь его в того медицинского робота... Может быть, это буду уже и не я, но ты не останешься одинок. — Я не сделаю этого. Это лишь запустит цепь, в которой робот будет создавать робота, чтобы тот его выключил, — Гасион провел кончиками пальцев по голой шее человека. — Если это будешь не ты, то моё одиночество не закончится. Хило вздохнул. Один месяц превратился в несколько минут. Хило прекратил дышать, обнимая его. Кожа под пальцами Гасиона ещё долго остывала. Он оставил ему только выбор без выбора и ощущение полной пустоты. Робот только раз за разом в течении лет продолжал прокручивать на экранах все события, что произошли за время его сосуществования рядом с человеком. Горячие прикосновения, его улыбки, слёзы, смех, злость, грусть. Даже после смерти он научил его новому, пусть если это было то, что называлось душевной болью — это было наследием, что оставило ему человечество в лице его маленького Хило. Гасион решил хранить то, что оставил ему человек до тех пор, пока всё-таки что-нибудь не разрушит его. Если только можно было сказать, что он всё ещё не разрушен. fin.