Когда замолкает самость

      — Твое истинное «я» все время задыхается от одиночества, не так ли?       Его глаза озорно сверкают в полумраке. Лололошка откашливается, с трудом разлепляет веки одно за другим и смотрит на собственные ладони, усыпанные ссадинами, что покрыты пылью вперемешку с песком. Оглядывается. Вокруг — знакомые колонны из красного кварца, обветшалые ворота, поросшие мхом и лазурными лозами, а под ногами — переливающаяся в тусклом багровом свете россыпь желтоватых кристаллов. Он в своем карманном измерении?        Шмыгнув носом и вытерев его рукавом грязной толстовки, оставляя на ткани красноватую полосу, Лололошка медленно предпринимает попытки встать на ноги. Переводит взгляд на фигуру перед ним — белое пятно двоится, черты его лица двоятся тоже. Он смотрит на него исподлобья, недоверчиво, воспринимает как угрозу по умолчанию, ибо тот прибыл неизвестно откуда, устроил спектакль у всех на глазах, а после и вовсе швырнул навстречу фиолетовой бездне. И кто ж знал, что губы его, на самом деле, успели тогда прошептать заветное «prunus», еле шевелясь.        — Нет, — тихо отвечает Лололошка, хмуря брови и рефлекторно опуская руку на меч в ножнах, вот только спустя пару секунд осознание все же приходит: тот был использован в качестве Огня и валяется на постаменте в Мисре.        — Твое «я» умеет так спокойно лгать! Ну и ну! — Джон меряет шагами помещение, стучит небольшими каблуками по полу, и эти звуки эхом раздаются по маленькому клочку пространства в мрачной пустоте; он сцепляет руки в замок за спиной, с интересом разглядывает каждый кристалл скинта, а очки его переодически съезжают на кончик носа, когда он наклоняется. — Хотел бы ты стать мной, Ло-ло-лош-ка? — произносит с придыханием, а имя чеканит по слогам, словно смакуя то, как оно звучит. Справедливости ради, Дейви так уже давно никто не называл.        — Нет, — его строгий ответ колется и больно режется.        Некто, именуемый JDH, огорченно вздыхает, подходит ближе, подцепляя гладкий подбородок указательным пальцем правой руки. Вертит его голову своевольно и плавно, разглядывает сначала правую щеку, потом левую… Улыбается, едва заметно скалясь.        — Да брось, ты же мечтаешь быть таким же успешным, харизматичным и ярким! Чтобы все тебя замечали, чтобы ты не стоял молчаливо в сторонке, пока за тебя решают твою судьбу! Нашу судьбу, — Джон наклоняется ближе, переводит ладони на плечи и слегка их сжимает. Примечает, как вздрагивают темно-коричневые ресницы и довольно ухмыляется. — Но до тебя, Лололошка, увы, никому нет дела. Позволь мне это исправить, иначе наше имя впредь у всех будет ассоциироваться с чем-то глупым, скучным и бесцветным! — он понижает голос, говорит почти шепотом прямо на ухо: — Со мной же оно… Правило трех «В»: воспылает, вознесется и воспрянет. Придумал только что, да, но зато как звучит!       Лололошка его не боится, потому что не боится самого себя, и в нем присутствует твердая уверенность в своих благих намерениях: он совершенно точно создан, чтобы спасать миры и лечить порезы и рваные раны на коже пространства-времени. Хотя, в последнее время выходит так, что он сам их и наносит, пусть и не всегда осознанно.        Лололошка, скорее, ему не доверяет. Потому что собственные глаза слишком часто подводят его и рисуют несуществующие реальности, причудливые сны с отголосками прошлых приключений, от которых зудит затылок.        — Нет, — устало отвечает вновь, дергая головой в сторону, чтобы не ощущать на коже его прикосновения. Это жутко, ведь они отзываются так же, как когда Лололошка касается себя сам. Он вздрагивает.        — Хочешь погаснуть в тени своего альтер эго? — Джон ехидно смеется. — И кому ты тут нужен? Такой неразговорчивый, покладистый… Ну прямо-таки образцовый абд! Что, Лололошка, такая участь тебя устраивает? Нравится подчиняться?        Когда Дейви чеканит вопросы один за другим, грубо ковыряясь ими в обуглившемся сознании как раскаленной кочергой, Лололошка начинает раздражаться.       — Тебе разве никто до меня об этом не говорил? Ах да, конечно, зачем им это делать? Это ведь так удобно, когда есть собственный мальчик на побегушках, обладающий таинственной силой и способный горы свернуть ради поручения какой-то там госпожи! Лололошка, ты очарователен. Вот уж не думал, что я могу быть таки-…       — Замолчи! — его резкий крик эхом разносится по пространству. Лололошка опускает подбородок, хмуро разглядывая свои ладони и медленно сжимая их в кулаки. — Зачем ты пришел? Кто ты?       — Не кажется ли тебе, что я больше достоин занять это место? Место настоящего героя мультивселенных, что-то вроде того, — Джон игнорирует его опросы, садится перед ним, магией сотворяя мягкую подушку, чтобы не пачкать белоснежные брюки. — Я все сделаю лучше тебя, потому что я — сильнее. Интересно, как долго ты ползал на коленях перед Междумирцем, чтобы забрать его маску? Я же решил все намного проще. Он, правда, был зол на меня, но… Чего только не сделаешь для спасения чужой мультивселенной от недоразумения вроде моей слабой копии.       Копии. Лололошка чувствует, как мурашки бегут по его позвоночнику. А что если он и правда копия, а не оригинал? Неудачная, сломанная, быть может, самая первая? А что если он — просто калька, недоработанная и сырая, полупустая, несуразная и бесцветная?       Лололошка молчит. Вопросы мелькают в его голове один за другим, а бережные прикосновения его рук к своим щекам и плечам он даже не чувствует, потому что они ощущаются так же, как собственные. Он практически не моргает и не дышит, когда лицо Джона медленно приближается к нему, расплываясь в озорной улыбке, когда его губы находятся в нескольких сантиметрах и когда его дыхание начинает щекотать кожу.       Лололошка молчит, когда Джон нагло целует его, прикусывая нижнюю губу так, словно тот пробует ее на вкус. Он не может ни возразить, ни притянуть к себе ближе. Все это ощущается одновременно и правильно и неправильно, рождая в голове маленький парадокс, однако собственная кровь активно бурлит внутри и намекает, что сие действие ей по вкусу, по нраву. Это — единственно верный исход, единственно верный тандем, и Лололошка глухо стонет, когда влажные губы оказываются на его шее, чуть прикусывая смуглую кожу.       Лололошка молчит, когда Джон толкает его, заставляя упасть на пыльный холодный пол, нависает сверху и долго смотрит в глаза, стягивая оранжевые очки сначала с себя, а потом избавляясь и от голубых. Лололошка испуганно смотрит словно в свое отражение в кривом зеркале, не узнает себя и дергается от странных ощущений.       — Я все сделаю лучше, Лололошка. Хотя бы потому, что себя я люблю, — возбужденно бормочет JDH, руками резко разводя в стороны коленки в широких черных штанах.       Лололошка молчит, когда Джон резво оголяет его бедра и ноги, игриво ущипнув кожу, гладит горячими пальцами и влюбленно разглядывает шрамы. Лололошка же не производит ни звука, и в тишине его карманного измерения слышится лишь то, как капли влаги, скапливаясь под потолком, ритмично шлепаются на пол.       Лололошка молчит и смотрит немигающим взглядом в бесконечный темный потолок, когда Джон медленно ведет языком от основания до самого верха, касается влажными пальцами промежности и аккуратно, умело растягивает.       А Джон не замолкает ни на секунду, постоянно лепечет комплименты своему телу и пребывает в подлинном экстазе, когда властно берет свою альтернативную версию. Он сжимает кожу до мелких синяков, прерывисто дышит и периодически наклоняется к лицу, чтобы поцеловать эти губы вновь точно такими же собственными.       Джон уверен, что ничего лучше него самого не выдумает и не сотворит из необъятного хаоса ни один Демиург. В его голубых глазах он видит искалеченную и изуродованную версию себя, такую простую и безликую, а это тело, покрытое бесчисленными рубцами, — безвольное, оно не шевелится практически. У Лололошки на лице почти нет эмоций, он продолжает молчать, кусая губы от неприятного трения лопаток об ребристые камни.       У Джона о нем смешанные мысли, и выражает он их довольно противоречиво. Сначала говорит о великолепии своего (его) жилистого тела, а потом шепчет о том, насколько тот жалок. Его слова доводят до сумасшествия, и Лололошке уже кажется, что все вокруг — нереально, ведь вся эта ситуация — какой-то сюр, длящийся вечность. Словно у времени здесь не существует ни конца, ни начала, и именно сейчас оно полностью статично.       Лололошка молчит, когда Джон с придыханием озвучивает его имя, нервно посмеиваясь, а внутри резко становится горячо. Юноша водит зрачками из стороны в сторону, считает кристаллы скинта, но постоянно сбивается, потому что зрение замылено пеленой слез — это он понял, когда невзначай потер веко и ощутил влагу на коже.       — Ну я же хорош, Лололошка? — он снимает черно-голубой шарфик с его шеи, подбирает очки и шустро встает на ноги, отряхивая пыльные ладони брезгливо и недовольно рассматривая заусенец на указательном пальце.       А он все молчит. Джон весело произносит «malus», и Лололошка чувствует, как тело его вновь левитирует, нет… Оно летит в сверкающую неизвестность спиной, перед глазами снова все плывет и растягивается в причудливые образы, а потом свет гаснет окончательно.       JDH оглядывается на водоворот фиолетовых искр позади и ухмыляется. На его шее — черно-голубой шарф, а глаза скрываются за голубыми очками. Он эффектно щелкает пальцами.       Никто не заметит подмены?