Новогоднее чудо
28 января 2026 г., 06:00
Морозный вечер скребется в покрытые инеем окна, еще не подозревая, что здесь он является хоть и долгожданным, но все же не таким желательным гостем, в отличие от теплого каминного огонька, что лихо потрескивает ровно наколотыми полешками, забрасывая их в пасть, точно орешки. Снежные хлопья за стеклом танцуют свой причудливый вальс, кружатся в потоках редкого зимнего ветра и оседают на карнизах пушистыми воротниками-оторочками, словно опушка красивой шубы.
Для Чонгука зима по сравнению с остальными временами года ощущается… Особенно теплой и дорогой сердцу.
Пока их уютная квартирка с каждым мгновением все больше и больше наполняется различными запахами из кухни (Чимин проводит в ней большинство свободного времени, после последней беременности заимев хобби в виде готовки), а из гостиной доносится веселый гомон детей, он пробирается к заставленному входу в небольшую кладовку, чтобы достать оттуда бережно упакованные мужем коробки с рождественскими украшениями и игрушками для елки.
С лица его не сходит улыбка. Мог ли он мечтать о такой жизни еще шесть лет назад? Вряд ли.
Переезд из другой страны тогда казался для него катастрофой, из-за чего он был так сильно удручен, что потерял веру в счастливое будущее.
Его нельзя назвать человеком замкнутым, да и ко всему прочему Чонгук с самого детства отличался лишь положительными чертами характера, однако отказ от привычной жизни в угоду улучшения ее качества сильно сказался на его состоянии. В тот год он как никогда чувствовал себя одиноким и оторванным от всех своих родных и близких людей.
Если бы он имел возможность вернуться назад и встретиться с прошлым собой, он бы непременно дал себе оплеуху и с загадочной улыбкой посоветовал бы повыше задрать нос. Ведь то, что по итогу он имеет сейчас — результат каждого предпринятого шага в прошлом, каждого принятого решения, и все это непременно стоило всех тех страданий и усилий, через которые он прошел.
Отодвинув в сторону громоздкую коляску, он с ностальгической тоской проводит по ее ручке ладонью, жалея, что теперь ее почти не используют. Дети растут, им все больше хочется исследовать мир, и это не может не радовать, ведь теперь, когда они научились разговаривать, с ними стало куда интереснее проводить время, однако он все равно будет скучать по тем моментам, когда они с Чимином поздними вечерами гуляли по скверам и паркам, а их малыши ютились в этой самой коляске и жались друг к другу, как два крошечных шарика моти в упаковке из теплых одеялок.
Слыша громкий смех Хаюн и Чевона, доносящийся из гостиной, Чонгук снова улыбается, а затем выплывает из воспоминаний, вернувшись к своей цели.
Спустя несколько коробок со всякой всячиной, которые попросту не влезли в кладовку (а может их просто поленились туда затолкать), он добирается до ручки и достает из кармана ключ, щелкая замком. Выключатель оказывается занавешен старыми пальто Чимина, которые по-хорошему следовало бы сдать на благотворительность, и когда маленькая лампочка зажигается над головой, он инстинктивно морщится и зажимает нос, чтобы спастись от пыли, которой покрылись все вещи. Кажется, это местечко нуждается в кардинальной уборке, да и расхламить пространство не помешало бы.
Отыскав у противоположной стены стремянку, Чонгук с трудом ее устанавливает, а затем взбирается почти до самого верха, высматривая среди множества коробок нужные.
Хорошо, что Чимин их подписал, иначе бы он проторчал здесь до самой ночи.
По очереди спуская коробки на пол, он уже предвкушает долгожданное ощущение праздника. Наряжать елку и квартиру к Новому году стало для них такой же традицией, как готовить индейку, загадывать желания и петь рождественскую песню после боя курантов.
Подхватив все нужное в руки, он выходит из кладовки и направляется в сторону гостиной. По телевизору идут рождественские серии любимого мультика детей, а сами они, увлекшись выдуманной игрой, перепрыгивают с дивана на кресла, при этом звонко галдя.
— Смотрите-ка, что у меня здесь! — он показывается в проходе с таким важным видом, как будто прибыл по меньшей мере из мастерской Санты. Дети тут же срываются к нему, топоча маленькими ножками по мягкому ковру.
— Ура-а-а! Украшения! — кричит младший альфочка Чевон, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши. Хаюн же, чуть более сдержанный омега, но с точно такими же горящими от восторга и нетерпения глазами, тянет за уголок картонной крышки на себя.
— Папа, открывай! Давай скорее!
Чонгук смеется, проходит к высокой искусственной елке, ставит коробки на пол и снимает с них крышки.
Маленькие ручки мгновенно погружаются во все это сверкающее великолепие, выуживая оттуда одно сокровище за другим. В воздух взлетают серебристые блестки, летает мишура, вьется серпантин.
— Смотри, смотри! Шарик! — Чевон тянет отцу большой синий шар, переливающийся в голубо-фиолетовый цвет, как будто это не он покупал все эти игрушки. Однако с годами он научился изображать неподдельный восторг и интерес, когда дело касалось детей. Чимин, перед родами скупивший тонну макулатуры по воспитанию щенят, без устали повторял, как важно для них родительское внимание. Поэтому им детишки точно не были обделены.
— Какой красивый! — качает головой Чонгук, методично сортируя украшения на полу, чтобы облегчить дальнейший процесс.
Хаюн в это время, уцепившись за бумажный край чего-то пока неизвестного, вытягивает гирлянду из разноцветных флажков и пытается обвить себя ею, как шарфом. Следом из коробок появляются стеклянные сосульки, деревянные фигурки оленей, блестящие шишки, снова мишура… Дети кричат, смеются, показывают друг другу находки и носятся по комнате, будто все это видят впервые.
— Я единорог! — голосит Чевон, когда находит моток лент, подставляя к маленькой попке. Он носится вокруг комнаты, не сводя глаз со своего разноцветного «хвоста», и Хаюн, чтобы не оставаться в долгу, обматывается белой мишурой, начиная спрыгивать с дивана на пол.
— А я снежинка!
Чонгук смеется, наблюдая за всем этим хаосом. Кто бы мог подумать, что весь этот шум сделает его таким счастливым?
Его сердце переполняется теплом. Все, о чем он мог только мечтать — это большая семья, любящий муж, успешная карьера и дети. Все это он обрел в новой стране, и в такие моменты он не может не поддаться чувствам. Новый год для него не просто очередной праздник, а нечто большее, подарившее ему… Смысл жизни.
Он наблюдает, как непоседливый Чевон засовывает руку в самый низ очередной коробки, шебурша газетной упаковкой. Мальчик что-то нащупывает, его бровь дергается от любопытства, а язычок от усердия выскальзывает наружу. Приложив немного усилий, он достает из коробки что-то серо-волосатое и падает на попку, закашлявшись от поднявшегося облачка пыли. Кажется, это одна из старых коробок, которую не доставали несколько лет.
В руках Чевон обнаруживает старую мягкую игрушку ангела. Но не такого, которые сейчас продают в магазинах: в блестящих одеждах, с крыльями из перышек и россыпью страз, а старого, потрепанного временем и абсолютно забытого.
— Фу, пап, смотри, какой страшный, — возмущается мальчик, слегка сморщив нос, но не выпуская находку из рук. — Что он здесь делает? Его выбросить?
Хаюн подползает ближе, разглядывая грязную игрушку с научным интересом пятилетки.
— Он не страшный. Он… грустный. И пыльный, — возражает он, пытаясь отобрать ангела.
Чонгук замирает. Перебранка детей, треск поленьев в камине, смех мультяшного Санты из телевизора — все это на секунду меркнет, отдаляется на задний план, а вперед выступают воспоминания шестилетней давности, особенно драгоценные сердцу. Он берет ангела из рук сына, пытаясь отряхнуть его мордочку и расправить синтетический пушок.
— Нет, малыши, его нельзя выбрасывать, — говорит Чонгук, и его голос становится тише. Таким мягким и сокровенным, будто он говорит о чем-то священном. — Это… самый важный ангел из всех. Это ангел-хранитель.
Дети смотрят на него, хлопая круглыми глазками, и явно не понимают, о чем таком их папа толкует. Чевон подползает ближе, поджав под себя ноги, а Хаюн ложится на живот и опирается подбородком о крепкое бедро отца.
— Важный? — переспрашивает он, с интересом разглядывая игрушку, будто она сейчас по мановению магии преобразится и станет настоящим ангелом. Естественно, этого не происходит.
— Очень, — кивает Чонгук, разворачивая игрушку в руках, чтобы дети видели ее лицо. — Знаете, он был совсем одинок. Совсем-совсем. Как и я шесть лет назад в свою первую зиму в этой стране. Никаких других украшений у меня тогда не было, только этот ангел, купленный в последнюю минуту в круглосуточном магазине на углу, и я. Я думал, тот Новый год пройдет тихо и грустно, но…
Он замолкает, глядя в сторону кухни, откуда доносятся приглушенные звуки и аромат корицы. Воспоминания сами рисуют картину того самого дня, который поменял его жизнь раз и навсегда. Одинокая пустая квартира, завал на работе, хроническая тоска по родным, с каждым днем усиливающаяся все больше, и конечное разочарование в елке, которую он тогда купил по акции вместе с этим неказистым ангелом в самый последний момент.
Он смотрит на детей, на их серьезные, внимательные лица, а затем вдруг улыбается, выпрямив спину.
— Знаете что? — Чонгук ерзает, устраиваясь поудобнее. — Хотите, я расскажу вам настоящую рождественскую историю? Историю о том, как этот ангел помог папе встретиться с папой Чимином?
— Да! Да! — хором галдят дети, едва не вскакивая со своих мест. Возбуждение переполняет двух малышей, и они садятся еще ближе, как будто так лучше смогут расслышать слова истории.
Чонгук обнимает их покрепче, окидывает взглядом теплую, шумную комнату, щелкает пультом, чтобы выключить телевизор, а затем склоняется и начинает повествование, как будто рассказывает сказку.
— Жил-был один ангел…
***
Ввалившись в квартиру поздним вечером, он едва не валится с ног. Не сказать, что последний рабочий день в канун Нового года был тяжелым, но… Чонгук и в правду устал. Больше от ожидания, когда он закончится, чем от самих рабочих задач, установленных перед закрытием квартала. Впрочем, из ожидания теперь состояла практически вся его жизнь. Переезд, месяц назад который казался ему подарком судьбы, теперь же на деле оборачивался тяжелыми кандалами, заставляющими его изо всех сил стараться удержаться наплаву. Потому что все родные и близкие остались в родной стране. Потому что там же остались и друзья. А здесь, в маленькой пустой квартирке в Нью-Йорке, которую он до сих пор не мебелировал, царили лишь холод и одиночество, которые сжирали его до последней косточки. Когда он принимал предложение о повышении и переезде в другую страну, ему казалось, что он со всем справится и это окажется легким опытом, но… Теперь он не уверен в собственных силах. Всего через несколько часов пробьют куранты, а у него даже нет еды, чтобы по-нормальному встретить праздник. Да и желания, как такового, тоже нет. Ни готовить, ни внушать себе мысли о том, что он рад и счастлив текущему положению. Однако брат, который звонил ему по пути с работы, настоял на том, чтобы он зашел в магазин и хотя бы купил елку. Просто чтобы не отчаиваться окончательно. Чонгук на уговоры поддался быстро, а потому сейчас сгружает тяжелую коробку на пол и отряхивает плечи от снега, разматывая теплый шарф. С локтя на пол падает еще одна коробка, но она значительно меньше и легче чем та, что с елкой. Не особо заботясь о покупках, Чонгук торопится переодеться в домашнюю одежду, чтобы отправиться на кухню. Зря он отказался от предложения коллеги напоследок поужинать. И от корпоратива, наверное, тоже зря отказался. Всяко лучше, чем сидеть одному в праздник в полупустой квартире, постоянно натыкаясь на эхо и собственную тень. Вопреки своему гадкому настрою, он все же берется за готовку. Позабытая ель с игрушкой так и остаются ждать своей очереди в коридоре, пока он скрупулезно обрабатывает тушку индейки, сует ее в духовку и на скорую руку кромсает несколько салатов. В перерывах он отвлекается на просмотр новостных лент, и лицо его мрачнеет еще сильнее, когда он смотрит фотографии, присланные братом. Ломящийся от количества еды холодильник, украшенная квартира родителей, битком забитое гостями и родными пространство… Малышня, путающаяся у взрослых под ногами. Как бы сильно он сейчас хотел оказаться в Корее… Тяжело вздохнув, он отвечает искренними пожеланиями на сообщения тем, кто поздравляет заранее из-за тринадцатичасовой разницы во времени. Совсем скоро он встретит Новый год, пока вся его семья только готовится к пиршеству. Установив таймер, чтобы не спалить ни еду, ни кухню, Чонгук идет в гостиную вместе с коробкой с елкой. Там он вскрывает ей брюхо канцелярским ножом и морщится, когда видит торчащие лапки, покрытые мишурой. Она, естественно, сыпется. Игнорируя этот момент, он разбирает детали, устанавливает каркас, а затем пытается присоединить к нему верхнюю часть, однако у него не выходит ни в первый, ни во второй раз. Макушка не входит в пазы, из-за чего постоянно кренится в сторону. — Ну давай, — натурально злится Чонгук, когда силой пытается протолкнуть металлический штырь в отверстие. Рука из-за сильного напряжения соскальзывает, и он сдирает с тыльной стороны ладони кожу. — Твою мать! — швырнув несчастную макушку на пол, он прикладывает рану к губам, чтобы слизать выступившую кровь, и по привычке идет в ванную, чтобы ее обработать. Однако уже внутри он понимает, что у него нет ни аптечки, ни пластыря, ни даже бинта. Сокрушаясь на свою безответственность, Чонгуку не приходит в голову ничего умнее, чем написать в домовой чат. Тот используется жильцами, в основном, для жалоб или рекламы. Никто друг другу не отвечает, зато каждый находит уместным высказать свое фи по поводу и без. Чонгук просто надеется, что хоть кто-то откликнется на его зов о помощи, потому как навряд ли он найдет где-то работающую аптеку в восемь часов вечера тридцать первого декабря. 20:12 Чон Чонгук Уважаемые соседи. Это Чонгук из квартиры 5В. Я переехал совсем недавно, поэтому еще не успел приобрести аптечку. Мог бы кто-то поделиться пластырем? Я ободрал кожу на ладони. Могу отплатить вкусным ужином или что-то починить в вашей квартире. Денежная плата так же предусмотрена. Мне нужен небольшой кусочек пластыря. С момента, как он отправляет сообщение, проходит полчаса. И ни одного ответа. Смирившись со своим поражением, он с раздражением блокирует телефон и возвращается на кухню, чтобы проверить духовку. Тушка индейки покрылась карамельной корочкой, но до конца выпекания остается еще несколько минут. Он убирает ее доготавливаться, и в это мгновение раздается звонок в дверь. Без задней мысли он идет открывать, и когда видит на пороге необычайной красоты омегу, едва не теряет дар речи. Это ангел-хранитель или живой человек? — Вам нужен был пластырь, — вместо приветствий говорит незнакомец мягким, почти ангельским голосом, и Чонгук клянется, что в этот самый момент видит нимб над светловолосой макушкой. Он глупо улыбается, как если бы случилось настоящее чудо. — Вот, возьмите. — Как ваше имя? — Чонгук принимает небольшую коробочку с разноцветными пластырями пораненной рукой. На упаковке нарисованы утята, и он не может сдержать улыбки, когда обнаруживает сходство между ними и своим спасителем. Круглые клювики уж очень похожи на пухлые губы омеги, что смущенно улыбается ему в ответ. — Пак Чимин. Живу на два этажа выше. — Вы спасли меня. Я думал, этот проклятый чат никто не читает. — Знаете, я был очень удивлен вашему сообщению. Не думал, что его кто-то хоть раз использует по назначению. Обычно туда скидывают жалобы на занятые места на парковке или плохо вымытый пол в коридорах. Чонгук понимающе хмыкает, качнув головой. Он и сам так думал, пока не решился туда написать. — Что хотите в качестве благодарности? У меня совсем скоро подходит индейка, и я сделал немного салатов. Может, вы хотели бы… Зайти ко мне в гости? Или, может, деньги? Я могу заплатить. — За упаковку пластыря? — изумляется Пак Чимин, его ангел-хранитель, выглядя при этом весьма оскорбленным. — Я не возьму с вас денег за это. Просто… Будьте аккуратнее в следующий раз, хорошо? Его озабоченный взгляд пробуждает внутри Чонгука что-то теплое. Он снова улыбается, чувствуя себя подростком, который впервые увидел красивого омегу, и не знает, как поступить, чтобы задержать Чимина подольше. — Я боролся с елкой, — шутит он, показывая в воздухе слабые боксерские удары, что заставляет Чимина поднять брови, а взгляд сделаться заинтересованным. — Ну, знаете, недобросовестные производители, еще более недобросовестные продавцы… Купил по акции в последний момент, но меня не предупредили, что она с браком. Теперь у меня вместо елки обезглавленное дерево и окончательно испорченный Новый год. Вообще-то он не собирался жаловаться на жизнь. Уж точно не симпатичному незнакомцу, что по доброте душевной стоит сейчас здесь и отказывается от вознаграждения. Однако все равно не заметил, как на одном дыхании выпалил все это. — Почему же испорченный? — уточняет Чимин, чуть склонив голову вбок. В этот момент Чонгук понимает, что не может сопротивляться природному магнетизму этого парня и его ничем не прикрытому обаянию. Он не знает ничего о нем, но ему хочется узнать его ближе. Просто потому, что волк уже заинтересован омегой. И сам не замечает, как глубже втягивает носом воздух, чтобы попытаться различить его запах. В воздухе витает аромат готовящейся индейки и совсем слабый, едва уловимый лаванды. Его собственный феромон печеного яблока делается неспокойным, и он тут же старается взять себя в руки, незаметно расправляя плечи и выпрямляя спину, чтобы… Показаться больше? О Боже, он всерьез красуется перед омегой?.. — Я всего месяц назад переехал в эту квартиру… И страну… И у меня не было времени, чтобы… Создать тут уют. И вся моя семья и друзья остались… Дома. Поэтому встречать Новый год я буду в одиночестве, — Чимин продолжает смотреть на него заинтересованным взглядом, и ему становится стыдно обременять его своими заботами. — Извините, у меня просто скверное настроение, я не хотел все это вываливать… — Ну что вы, — тут же возражает Чимин. — Если вы поделились этим, значит, в этом действительно была нужда. Хотите, я… Загляну к вам в гости? Может, это поможет вам почувствовать себя не таким одиноким? Черт бы побрал твой язык, Чон Чонгук. Он неловко чешет затылок и отходит в сторонку, чтобы позволить омеге пройти внутрь. Чимин смело заходит и снимает обувь, тут же принюхиваясь. Чонгук прикрывает за ним дверь, а сам не сводит глаз с гостя, что медленно движется по коридору в сторону кухни. — У вас действительно пусто, — комментирует он, и его голос эхом отдается в пространстве. — Извините, просто подметил. Немудрено, что у вас такое плохое настроение. Чонгук лишь вздыхает, судорожно вспоминая о том, куда он швырнул носки, когда вернулся с работы. Будет некрасиво, если омега… Увидит еще и бардак. В конце концов, он ведь не думал, что к нему кто-то придет. — Я займусь этим позже. Хотя теперь уже не уверен, что у меня получится, судя по тому, как легко меня облапошили в магазине. — Это все потому, что сейчас праздничная суматоха. Не злитесь сильно, Чонгук. Хотите, я помогу вам с елкой? Вместе мы точно придумаем, как исправить ваш Новый год. И снова эта обезоруживающая улыбка. Нимб над головой Чимина сияет все ярче, а сердце Чонгука пускается на галоп. Давай, дурак, скажи ему что-то приятное! — Вы так красивы, — выдает он первым, что приходит ему в голову, и он тут же понимает, какую чушь сморозил. Чимин выглядит растерянным и удивленным, впрочем, как и сам Чонгук. Он не собирался говорить этого. Просто… — Боже, извините, — тут же рассыпается в извинения он, — Я не это имел ввиду… Точнее, я действительно так думаю, просто… Боже, я идиот, — он тут же покрывается румяными пятнами, вся кровь в организме приливает к голове, и он закрывает лицо ладонями, растирая кожу. — Я понимаю, как все это выглядит. Обещаю, я не маньяк и не серийный убийца, я не собирался вас к себе заманивать… — Чонгук, — маленькая ладонь приземляется ему на руку, и он замирает, отняв от лица ладони. Чимин стоит так близко, что он может рассмотреть микроскопические веснушки у него на носу, которые, он уверен, летом становятся ярче из-за жаркого солнца. Взгляд скользит выше, к глазам-полумесяцам, по плоскому носу с небольшой горбинкой, и безошибочно останавливается на пухлых губах, которые выглядят такими напитанными, что нестерпимо хочется попробовать их на вкус. Кажется, чуть прикуси, и из них выступит сладкий сок. — Я не считаю вас маньяком, — маленький беззлобный смешок больше похож на мурчание, — и мне… Очень приятно получить от вас такие слова. Потому что я тоже нахожу вас очень красивым молодым человеком. Стоит ли говорить о том, что в этот самый момент ему кажется, что земля уходит у него из-под ног, а из воздуха выжигается весь кислород? Он вновь поднимается взгляд, и тот бегает по омежьему лицу в поисках доказательств, сталкиваясь с одной простой истиной — ему вовсе не льстят. В глазах Чимина он видит неподдельный интерес, какого не лишен он сам, и маленькие искорки, которые еще больше делают его похожим на ангела. Чонгук бы совсем не удивился, если бы за спиной Чимина прямо сейчас развернулись белые ангельские крылья. Ответить он, к сожалению, не успевает, а магия интимного момента рассеивается, когда из кухни доносится громкая трель мобильного телефона. Срабатывает таймер, и они оба отвлекаются, направившись в кухню. Из духовки валит пар, а следом вырывается яркий аромат специй и приготовленного мяса. В животе тут же урчит, и Чонгук снова мысленно корит себя за то, что не поужинал на работе. — Пахнет великолепно, — комментирует Чимин, с любопытством разглядывая тушку индейки на подушке из картофеля и овощей. — Вы любите готовить? — Не то чтобы… — мнется с ответом Чонгук, — Большая семья обязывала. Мы готовили по очереди, поэтому я многому обучился у своих родителей. Довольно… Полезный навык для холостяка. Он снова краснеет, но на этот раз делает вид, что не смущается собственных слов. Чимин ведь не дурак, он и так понял, что ты одинок! — Тогда я наберусь наглости и воспользуюсь вашим предложением, — важничает Чимин, усаживаясь за обеденный стол. — Мне не терпится попробовать вашу индейку. А пока она стынет, мы можем вернуться к вашей елке. Что-то мне подсказывает, что вы не купили для нее украшения. — Вы видите меня насквозь, Чимин, — улыбается Чонгук, вытирая руки полотенцем. — Это просто… Дедукция. Они перемещаются в пустую гостиную. Светлая комната наполнена уютным желтым светом от одинокого торшера, а под ногами проминается пушистый мягкий ковер. Вместо дивана здесь стоит пара стульев из кухни, а вместо телевизора — ноутбук, за сегодня не включенный ни разу. Чонгук неловко чешет затылок, демонстрируя гостю белую ель и вторую ее часть, покоящуюся на полу. Чимин поднимает макушку, подносит к лицу, долго рассматривает, а после того, как пробует ее присоединить, смотрит на Чонгука таким жалобным взглядом, будто в самый решающий момент упустил победу из рук. — Боюсь, я переоценил свои силы, — вздыхает Чимин, выглядя при этом таким расстроенным, что Чонгуку становится совестно за то, что довел его до такого состояния. — Ничего страшного. Я должен был предупредить сразу, что она безнадежна, — он показывает свою раненую руку, и Чимин тут же переключает внимание, оставив несчастную ель в покое. — Мы должны обработать вашу рану! — восклицает омега, а затем торопливо идет к входной двери. — Что же вы стоите, Чонгук? Мы должны подняться ко мне в квартиру за антисептиком. И пластыри с собой прихватите! — Я ведь не руки лишился… — бурчит себе под нос Чонгук, неловко следуя за гостем. Однако Чимин это слышит, и его взгляд становится неожиданно грозным. — И слава Богу! Даже не думайте спорить со мной! И вообще!.. Лицо его делается очень задумчивым, омега вдруг потирает подбородок, сканирующим взглядом проходится по пространству, а затем расплывается в улыбке, как будто только что на него снизошло озарение. — Ну конечно! И как я только сразу не додумался! Чонгук! — Чимин забирает у него коробку с пластырем и разворачивает мужчину в сторону кухни. — Берите всю вашу еду. Я помогу донести. Как вам идея встретить Новый год у меня, м? Энтузиазм, который бьет из омеги ключом, вводит Чонгука в ступор. Он по инерции поддается мягкому толчку в спину и идет вперед, пока Чимин продолжает озабоченно щебетать. — Сами посудите — ну какой Новый год в одиночестве? Разве не будет лучше, если мы объединимся и встретим его вместе? — А я вам… Точно не помешаю? — Не помешаете! — с уверенностью заявляет Чимин, пока он достает из холодильника пузатые салатники. — А как же ваша семья? С ответом омега находится не сразу, однако заминка не длится долго. Он помогает Чонгуку обернуть фольгой все тарелки, чтобы не заветрились, выглядя при этом таким сосредоточенным, будто он находится по меньшей мере в лаборатории, а не на полупустой кухне. — Так сложилось, что я тоже встречаю один. Поэтому мне кажется, что судьба не случайно столкнула нас в этот день, — он поднимает взгляд, и они замирают, глядя друг другу в глаза. — Вы верите в судьбу, Чон Чонгук? — Если честно… Не думаю, что моих познаний достаточно, чтобы дать вам утвердительный ответ. Омега улыбается. — Вы аккуратно подбираете слова, — комментирует он, явно довольный тем, что услышал, — мне нравится это. Поэтому… Наверное, я должен признаться вам сразу, что мне страсть как не хочется сейчас оставлять вас. У меня… Очень хорошее предчувствие, Чонгук. Вы можете мне довериться? А есть ли у него выбор? Как он может теперь отказаться, когда ему прямо заявили о своем интересе? — Да, я… Я хочу вам довериться. — Тогда мы поднимаемся ко мне, — окончательно подводит черту омега, а в следующий момент он уже идет к выходу, нагруженный, как и Чонгук, едой. Пока Чимин торопится подняться в квартиру, он задерживается в коридоре. Взгляд его падает на так и не распакованную коробку, а потому он, подхватив ее в локоть, выключает свет и запирает квартиру снаружи. Весь путь они молчат. Иногда обмениваются взглядами, но отчего-то оба смущаются и тут же отводят их. Чонгук ощущает, будто попал в грамотно поставленную ловушку, но он вовсе не чувствует себя жертвой. Ему… Интересно, чем закончится этот вечер. Более того, представься ему возможность отмотать время назад, он непременно прожил бы вечер так, чтобы в конечном итоге он снова привел его к Чимину. Следуя за омегой, ненароком он опускается взглядом к фигуре. Вообще-то он альфа приличный, и точно не стал бы рассматривать других омег так открыто в… Особенно округлых местах, но он ничего не может поделать с волком, который оценивает потенциальную пару, анализирует, здоров ли он и способен ли выносить потомство. Если бы Чимин только на мгновение проник к нему в мысли, точно прогнал бы, и правильно сделал бы. Чонгук спешно возвращает взгляд к узким плечам, и в этот самый момент их обладатель разворачивается. — Мы пришли! — радостно оповещает он, нашаривая в кармане мягкого кардигана ключи. — Чувствуйте себя, как дома. Перед ним открывается дверь, и его сходу окутывает лавандовым ароматом вперемешку с чем-то теплым, уютным и абсолютно точно комфортным. Это не духи, и даже не кондиционер для белья. Наверное, так пахнет в квартире, где создают уют долгое время, где быт впитывается в каждый сантиметр пространства, смешиваясь с феромоном домохозяина. В каждой мелочи узнается Чимин. Спокойные приглушенные тона, мягкие текстуры на коврах, пледах и декоративных подушках, теплые желтые гирлянды и множество гармонично подобранных украшений, которые не загромождают пространство, а лишь подчеркивают изящество, с каким здесь создавался уют. На мгновение Чонгук задумывается о том, что он определенно точно хочет обставить собственную квартиру с помощью волшебных рук этого омеги. Даже если он сильно постарается, ему никогда не удастся добиться такого эффекта, как в этом хороши омеги. Не зря говорят, что квартиру холостяка можно вычислить на раз-два. — У вас очень уютно, — делится впечатлениями Чонгук, следуя на кухню. Здесь ко всем прочим запахам добавляются нотки корицы, ванили и сахарной пудры. Кажется, Чимин что-то пек, прежде чем спуститься к нему. — Вы действительно так считаете или говорите это из вежливости? — скромно спрашивает Чимин, и в этот момент на его щеках появляется розовый налет смущения. Чонгук обнаруживает, что ему нравится эта кротость, которую иногда приобретает Чимин, стоит его немного смутить. Поэтому без зазрения совести он продолжает: — К счастью, мой язык работает быстрее, чем мозг, как вы могли заметить, поэтому я определенно точно уверен в своих словах. Более того, могу вас заверить, что мне бы хотелось и самому жить в подобном уюте. Быть может, удача повернется ко мне лицом, и мы сможем подружиться, чтобы в будущем я смог использовать вас в своих корыстных целях, чтобы вы помогли мне обставить квартиру. Чимин мягко смеется, когда слышит чистосердечное признание. — Думаете, у нас получится подружиться? — снова задает он вопрос, когда убирает фольгу с салатников. Чонгук крепко задумывается над ответом. Хочет ли он дружить с Чимином? И можно ли его заинтересованность приравнять к столь… обширному понятию? — На самом деле… — он не успевает договорить, как румянец расцветает уже на его собственных щеках. — Не думаю, что меня в первую очередь интересует дружба. Мне бы не хотелось вам лгать. — Вот как? — не слишком-то натурально удивляется Чимин. — Тогда что же вас интересует? — Вы привлекаете меня, как омега, — без обиняков на одном дыхании выпаливает Чонгук, а взгляд его намертво приклеивается к ангельскому лицу. — Поэтому мне бы хотелось узнать вас… Куда ближе, чем просто потенциального друга. Чимин не может сдержать улыбки. Это видно по подрагивающим уголкам его соблазнительных губ, по взгляду, который, стушевавшись, опускается ему на ладони. Он теребит края своего кардигана, а затем тяжело вздыхает. — Наверное, Новогоднее чудо и правда существует, — тихо говорит он скорее себе, чем гостю, а затем расправляет плечи и дарит Чонгуку очаровательную улыбку. — Потому что вы тоже мне симпатичны. — Тогда… Как вам идея перенести стол в гостиную и заняться… Сближением? Он точно вырвет себе язык. Еще одно необдуманное слово… Глаза Чимина округляются, и Чонгук тут же торопится прояснить ситуацию. — Я не это имел ввиду! Никаких домогательств! Только обсуждение интересов с целью знакомства! Он не хочет давать себе ложных надежд, но ему кажется, что после его слов огонек азарта тухнет в глазах напротив. Может, сейчас он слишком мнителен в обществе этого невероятного парня, а может, неверно растолковывает сигналы, но ему… Хочется верить, что Чимин по-настоящему им заинтересован. На самом деле Чонгук не так сильно подкован в делах романтичных, и за все время, пока он жил в Корее, у него было всего три романа, один из которых бурно окончился в старшей школе. Он не назвал бы себя остроумным собеседником, по собственному мнению не дотягивал до галантного кавалера, а потому выбирал путь наименьшего сопротивления — просто был собой, позволяя себе вести себя так, чтобы не притворяться кем-то другим. Он и сам не любит весь этот напыщенный пафос, коим обладает его артистичный брат. Дорогие рестораны, громкие заявления, огромные букеты цветов… Все это про Доджона, но точно не о Чонгуке. Ему важно… Слиться душой в первую очередь. Понять, схожи ли их убеждения с омегой, чтобы не возникло недопониманий в будущем, и он точно не из тех парней, кто смотрит на отношения с точки зрений интрижек. Если Чонгука действительно интересует омега, теперь, в его возрасте, он в первую очередь думает о будущем. О том, к чему эти отношения могут привести в дальнейшем. И… Ему бы очень хотелось семью. Собственную, с кучкой щенят, чтобы возвращаться вечером домой и знать, что там его действительно ждут. В реальность его возвращает Чимин. — Мне нравится ваш план, — улыбается он, убирая со стола все лишние предметы. Они переносят его в гостиную. Уже там Чимин включает телевизор и усаживает Чонгука на мягкий диван, пока сам суетится, чтобы постелить на столешницу новогоднюю скатерть, расшитую по краям золотистыми нитями, и добавить немного декора в виде ароматных свечей и искусственных еловых веток. — Давайте я помогу вам, — тут же предлагает Чонгук, но омега запрещает ему утруждаться, пока хозяйничает на кухне, постепенно заполняя стол разными блюдами. Ему не остается ничего, кроме как послушаться и остаться сидеть. Из угла на него поглядывают зверята, расставленные под богато украшенной елкой. Он вспоминает о том, что притащил с собой несчастную коробку, и ему снова становится стыдно за то, что собрался дарить этого… Кого он, вообще, приобрел в забегаловке? Кажется, не глядя ткнул во что-то белое и сверкающее, лишь бы скорее оказаться дома. Да и продавец уже поторапливал — хотел пораньше закрыться. Когда с подготовкой новогоднего стола покончено, часы показывают десять часов. Омега возвращается к нему с бутылочкой перекиси, ватными дисками и той самой коробкой пластырей с утятами, усаживаясь рядом. — Дайте вашу руку, — командует он, и Чонгук протягивает большую ладонь, удерживая ее на весу. Чимин смачивает тампон и проходится им по покрывшейся подсохшей сукровицей ранке, укладывая руку мужчины себе на колени. Огромных трудов Чонгуку стоит не сжать пальцы, чтобы ощутить мягкость чужого бедра, но он стоически выдерживает это испытание, пока Чимин обрабатывает содранный участок и приклеивает сверху разноцветный пластырь. — Будете жить, — комментирует он свою работу, собирая медикаменты. — Вы мой спаситель, — улыбается Чонгук, разглядывая руку. Спустя время Чимин снова возвращается к нему с двумя бутылками алкоголя. — Я купил шампанское и вино, но если вам ничего из этого не по душе, у меня есть виски и старый коньяк. Не знаю, сколько ему лет, я не очень люблю крепкие напитки. — Мне нравится ваш выбор, — успокаивает его Чонгук, — Давайте я открою. Пока он занят бутылками, Чимин накладывает еду по тарелкам. Интересуется, что Чонгуку хочется попробовать в первую очередь, и не может сдержать улыбки, когда его выбором оказываются блюда его приготовления. Когда бокалы наполняются шипучим алкоголем, они рассаживаются по местам и смотрят друг на друга, ожидая, кто первый произнесет тост. — Выпьем за знакомство? — предлагает Чимин, и они чокаются, пригубив самую малость. Трапеза проходит в уютной тишине, разбавленной стуком столовых приборов и тихим бурчанием телевизора. Чем дольше Чонгук находится в этой квартире, тем явнее ему приходит осознание, что здесь давно не было альфы. На стыке двух комнат в проходе он видит топорщащийся самоклеящийся порожек, который давно стоит заменить на нормальный, на люстре не хватает несколько лампочек, а одно из кресел подперто книжками вместо ножки. Это дает в очередной раз понять, что сейчас омега свободен, и ничто по сути вещей не может стать препятствием на пути к его завоеванию. Конечно, он и не думает сейчас о полноценных отношениях или свадьбе, он все еще мало знает этого парня, но как перспектива на возможное будущее… Наевшись, они устраиваются по разным сторонам дивана на мягких подушках, придерживая бокалы. Сытый Чимин выглядит еще привлекательнее. Румяные от алкоголя щеки, искрящийся взгляд, спокойствие в феромоне… Довольство отражается на его лице безмятежностью, и Чонгук не может отказать себе в удовольствии полюбоваться омегой. Почувствовав пристальный взгляд, тот поворачивается и смущенно улыбается. — Что такое? Я чем-то испачкался? — он тут же щупает свои щеки, чтобы проверить, есть ли на них соус или масло. — Вовсе нет. Просто любуюсь. Простите, что делаю это так… Открыто. Не могу оторвать от вас взгляда. — Я ведь могу и смутиться, — кокетничает Чимин, приложив бокал к губам. За ним он прячет лисий взгляд, свидетельствующий о том, что на самом деле ему нравится столь явный интерес. — Хотите поиграть в игру? — Что за игра? — тут же оживляется Чонгук, приподнявшись. — Я люблю в нее играть с незнакомцами. Она помогает людям лучше узнать друг друга. Суть проста — каждому из нас по очереди нужно отвечать на вопросы, и единственное условие, — быть честным. Как вы на это смотрите? — Думаю, это отличная идея. А вопросы… Мы задаем друг другу свои или есть какие-то… Карточки? — О, только свои. Спрашивайте все, что посчитаете важным и интересным. Хотите начать первым? Чонгук делает небольшой глоток и оценивает риски. С одной стороны, Чимин будет оценивать его по самим вопросам, а так же и по ответам, которые он будет давать на его собственные. Ему нужно не оплошать и там и там. — Начну, — кивает уверенно он, — Что для вас значит слово «доверие»? Что должно произойти, чтобы вы полностью доверились человеку по-настоящему? Чимин смотрит куда-то в сторону, как будто впервые формулирует ответ на этот вопрос для самого себя. Его голос звучит тише, но очень вкрадчиво, проникая в самую душу. — Доверие… — начинает неспешно он, раздумывая. — В первую очередь мне хотелось бы отметить, что для меня доверие проявляется не в раскрытых тайнах, обнаженных секретах, и даже не в том, чтобы попросить о помощи в трудную минуту… На мой взгляд это очень тонкий механизм, который заключает в себе важные детали, когда я собираюсь вручить кому-то свое сердце. Это не происходит мгновенно, но мне достаточно лишь понять главную суть человека, которого я рассматриваю как объект для того, чтобы доверить ему сокровенное. Я говорю о… Внутренних слабостях. О чем-то хрупком, что каждый из нас бережет внутри себя, как зеницу ока. К тому же я очень люблю наблюдать за людьми. Как они ведут себя в разных жизненных обстоятельствах, с теми, кто выше их по статусу и положению, с теми, кто ниже… Если коснуться вас, Чонгук… Я нахожу вас довольно открытым молодым человеком, но не могу сказать, что эта открытость граничит с глупостью. Вы обдумываете ваши слова, даже если вам кажется, что они вылетают быстрее, чем вы их отфильтруете, а еще мое сердце подсказывает, что вы очень добры. И тут неуместно утверждение, будто вас можно счесть наивным ребенком. Отнюдь. Я чувствую в вас… Что-то зрелое. И думаю, это идет из детства. Если судить о том, как сильно вы тоскуете по своей семье, вы были воспитаны в безусловной любви, что, разумеется, стало хорошим фундаментом для того, чтобы сейчас вы с легкостью могли располагать к себе людей. Поэтому… В первую очередь доверие для меня — это чувство абсолютной безопасности с человеком, с которым я собираюсь строить какие-то узы, не важно, будь то друг или партнер. Если вы не воспользуетесь моими слабостями, Чонгук, если будете хранить их так же бережно, как и я, то я смогу вам доверять на все сто процентов. Чонгук слушает так внимательно, будто находится на сессии у психолога. Размышления, которые озвучивает Чимин, трогают его так глубоко, что ему тотчас хочется доказать, как он надежен в этом вопросе. Но, разумеется, для этого нужно время, а сейчас обстановка не очень располагает к тому, чтобы что-то кому-то доказывать. Поэтому он принимает ответ поднятым бокалом и пьет за Чимина. — За вас и ваше блестящее умение видеть людей насквозь. Это очень… Интересно. — Вы так думаете? Обычно людям не нравится, когда их так легко считывают, — веселится Чимин. — Мне скрывать нечего, поэтому можете рассматривать меня хоть с утра до ночи. — Надеюсь, когда-нибудь мне представится такая возможность, — флиртует омега, нисколько этого не стесняясь. Теперь Чонгуку начинает казаться, что все те моменты кротости были… Некой игрой, чтобы усыпить бдительность его волка. Чимин не так прост, каким кажется на первый взгляд. — Хорошо. Теперь мой вопрос. Есть ли у вас внутреннее убеждение или принцип, от которого вы никогда не отступите, даже если это будет очень сложно? И в чем оно заключается? На этот раз раздумывать приходится Чонгуку. — Да. Есть. Это, наверное, прозвучит очень пафосно и, возможно даже, вы сочтете меня павлином, но… У меня нет цели создать о себе ложный образ, потому что я, как и говорил ранее, заинтересован в вас. Очень заинтересован. И если мы оба решим, что хотим и дальше… Поддерживать наше общение, вы с легкостью раскусите меня, если я вас обману. Поэтому обещаю впредь, что все мои ответы чище, чем капля утренней росы, — он смачивает горло шампанским, а затем продолжает: — Но у меня действительно есть одно стойкое убеждение. Если его нарушить, весь мир внутри меня пошатнется, и я больше не буду тем человеком, каким был всегда. Мой главный принцип — никогда не использовать силу, власть или положение, чтобы ранить того, кто слабее или не может дать сдачи. И я сейчас говорю не только о физической силе, вернее даже… Вовсе не о ней. Это про слова, про интонацию, про молчание, когда нужно за кого-то заступиться. Если я злюсь на того, кто выше меня, сильнее, кто может мне ответить — это одно. Я могу спорить, могу даже наорать в сердцах, если уж совсем достали. Это на мой взгляд честно. Мы на равных. Но… — он качает головой, и в его глазах появляется что-то твердое, почти несвойственное его мягкому лицу. — Направлять свой гнев и плохое настроение на того, кто не может себя защитить… Это для меня самое большое предательство, какое я могу совершить против себя самого. Этому меня научил мой старший брат. Это обещание я дал себе будучи маленьким, когда сам был беззащитным щенком. Я тогда подумал: когда я вырасту, я никогда не буду таким. Не буду тем, из-за кого другой человек почувствует себя маленьким, униженным, забившимся в угол. Поэтому даже если будет очень сложно… Скажем, если все вокруг будут смеяться над кем-то, а присоединиться к ним — это самый простой путь стать своим, я не сделаю этого. Или если для личной выгоды нужно будет пойти по головам, или просто скинуть свое раздражение на того, кто смолчит и все стерпит… Я не смогу. На самом деле я часто отступаю от своих некоторых убеждений, потому что жизнь намного непредсказуема, чем мне кажется. Могу изменить мнение, могу признать, что где-то был не прав, могу пойти на компромисс, чтобы не ранить чужие или свои чувства. Но конкретно от этого — нет. Это та черта, за которой для меня начинается потеря самого себя. Если я ее переступлю, я перестану себя уважать. А без этого… Как тогда жить дальше? — его выражение лица вновь смягчается, и он смотрит на Чимина с легкой, почти извиняющейся улыбкой. — Наверное, это и вправду звучит так, будто я пытаюсь произвести на вас впечатление. Прошу, не думайте обо мне плохо. — С чего же вы взяли, что я буду думать о вас плохо? — изумляется Чимин, глядя на него внимательным взглядом. — Это достойный ответ и еще более достойный принцип, раскрывающий вас с наилучшей стороны. Если все в действительности так, как вы говорите, то я могу лишь позавидовать самому себе — ведь не каждый день встретишь такого замечательного альфу, — его выражение лица снова приобретает оттенок игривости, и Чонгук не может не чувствовать себя соблазненным. Все, что есть в Чимине: его подернутый игристым напитком взгляд, его манера речи, каждое его плавное нерасторопное движение… Все это так сильно пленит его, что он еле держится снова не усыпать омегу комплиментами. Он лишь надеется, что сегодняшней ночью на это еще найдется время. — Могу я задать уточняющий вопрос? — Да, конечно. — Вы говорили об этом с таким знанием, будто… Вам приходилось побывать на той стороне. Тем человеком, на которого несправедливо выливают гнев. Все дело в этом? Личный опыт? — Все верно. Я множество раз сталкивался с подобным, пока ходил в садик и учился в школе. Позже имел опыт с отвратительным начальством на работе, но к тому моменту жизнь уже заточила мне зубы. Я не думаю, что это хороший выбор — давить авторитетом, не имея при этом ни одного внятного аргумента, тем более если ты альфа. Сила не равно разум. На мой взгляд, люди должны быть умнее, ведь этим мы и отличаемся от животных. У нас нет инстинктов, а вторичные мы можем тренировать, чтобы управляться с ними так же, как с собственными чувствами. — Думаете, люди могут выбирать, что им чувствовать? — тут же задает вопрос Чимин. — Думаю, люди могут менять отношение к вещам, которые эти самые чувства и вызывают. Взглянуть на ситуацию с другой стороны. Найти другой подход, расширить рамки в сознании или вовсе убрать их. Вы понимаете, о чем я говорю? — О, я прекрасно понимаю, о чем вы. Спасибо, что ответили на вопросы, они были заданы вне очереди, я вас перебил. Продолжим? Чонгук допивает остатки шампанского и ставит бокал на стол, не преследуя цели так быстро напиться. Оживленная беседа с Чимином захватывает его куда сильнее, чем перспектива схлопотать с утра головную боль и похмелье. — Какое в вас есть качество или слабость, которое мешает вам жить, но которое вы учитесь принимать до сих пор? — Оу, — Чимин удивленно приподнимает брови, будто не ожидал услышать подобный вопрос. Он отводит взгляд, его пальцы непроизвольно сжимают край рукава. Он делает долгую паузу прежде чем продолжить, и в этот момент они оба слышат тихие голоса, доносящиеся из телевизора. Когда же он начинает говорить, его собственный голос кажется не очень уверенным, и Чонгук распознает в нем натянутость. — Хм. Слабость, с которой я действительно воюю по сей день — это моя тотальная неспособность принимать незаслуженную доброту. Звучит странно, правда? Как будто быть хорошим — это проблема, — он усмехается, не поднимая взгляда. — Но это не про скромность. Я имею ввиду… Когда кто-то делает для меня что-то просто так. Без причины. Без моих предварительных усилий, без того, что я «заработал» это своей помощью или чем-то другим. Когда кто-то дарит мне тепло, поддержку, заботу и ничего не ждет взамен. В такие моменты мне становится трудно принять, что меня могут ценить просто так. Внутри сразу все натягивается, а в голове сиреной носятся мысли, что я этого не достоин. Я начинаю лихорадочно искать скрытый смысл, подвох, чувствую себя должником, пытаюсь понять, какую ловушку мне подстроили, которую не заметил. Мне тут же хочется вернуть все втройне — не из щедрости, а чтобы восстановить баланс и не чувствовать себя обязанным. Чтобы снова все было чисто, чтобы я никому не был должен. Потому что долг — это контроль. А быть обязанным просто за существование… это невыносимая уязвимость. Моя слабость в том, что я не верю, что меня можно любить просто так. Мне кажется, я обязан быть полезным, удобным, сильным, смешным, красивым — каким угодно, только не просто собой. И когда эта логика рушится чьей-то искренней, незаслуженной добротой… Мне становится страшно. Будто меня разоблачили в моем главном обмане — что я на самом деле ничего не стою без всех этих своих стараний. Но я учусь с этим жить. Учусь просто говорить спасибо и не бросаться тут же отрабатывать. Учусь принимать руку, поданную мне просто потому, что человек заметил, что я нуждаюсь в помощи. Учусь верить, что это возможно — быть принятым не за что-то, а вопреки. Так что главная моя проблема — это не какая-то агрессия или порок, а то, что я до жути не уверен в себе и всячески пытаюсь это скрывать. Думаю, многие омеги сталкиваются с подобной проблемой. Социум довольно жесток, но мы учимся быть толстокожими. Не исключаю того, что… Некоторые люди могли повлиять на меня в свое время, почему я вследствие стал таким… Но, к счастью, они уже в прошлом, а я на пути к исцелению. — Мне очень жаль, что с вами так поступали, — тут же выражает сочувствие Чонгук. — Ни один человек не заслуживает того, чтобы кому-то доказывать свою ценность. Мы все по-своему ценны, ведь это… Просто данность? Мы должны уважать друг друга в первую очередь. — Раньше я был не очень избирательным, поэтому… Мои бывшие с вами точно были бы не согласны. — Ваши бывшие — тупые бараны, — в сердцах выпаливает Чонгук, но тут же берет себя в руки. — Поэтому я рад, что их сейчас нет в вашей жизни. Каким бы ни был этот сложный путь, я верю, что вы с ним справитесь, Чимин. Потому что я могу заверить вас абсолютно точно — вы заслуживаете всего самого прекрасного, что есть в этой жизни. Взгляд Чимина зажигается искрой, и он смотрит на Чонгука почти испытующе, как хищник, который готов наброситься на лакомый кусок добычи. — И что же на ваш взгляд, в таком случае, вы считаете самым лучшим и прекрасным в этой жизни? — Стабильность. Семья. Дети. Любящий муж, рядом с которым вы будете чувствовать себя в безопасности, рядом с которым вам не придется надевать вашу броню и казаться сильным. На которого вы сможете опереться в трудный момент, который вас никогда не осудит, а лишь направит и поможет пройти путь, который вам кажется поросшим терновником, — слова вылетают автоматной очередью. Он даже не задумывается над ответом, так легко и просто слова находят свой выход. Чимин смотрит на него долго и пристально почти не моргая. — Вы сочтете меня легкодоступным, если я признаюсь вам в том, что нестерпимо сильно хочу поцеловать вас прямо сейчас? Внутри Чонгука что-то обрывается. Все его рецепторы тут же приходят в действие, он внезапно обнаруживает себя таким напряженным, будто борется против собственного тела. Просто чтобы не сорваться в эту же минуту и не повалить Чимина спиной на диван. — Это ваш следующий вопрос или призыв к действию? — осторожно уточняет Чонгук, однако голос его уже опустился на несколько октав, став глубоким и рокочущим. — И то, и другое, — Чимин ставит бокал на край стола и садится ближе, на середину дивана. Чонгук тут же придвигается в ответ, и когда они прикасаются друг к другу бедрами, он ощущает электрический разряд тока, что оседает внизу живота и завязывается в тугой узел возбуждением. Он соврет, если скажет, что не хочет этого омегу прямо здесь и сейчас. Искры, которые сверкают между ними, едва не слепят его, а гул в голове не может перекричать даже собственный голос разума. Единственная его цель в данный момент — как можно скорее получить доступ к этим сладким устам, к этому телу, что соблазняло его весь вечер. Чонгук не соврал, когда признался Чимину в том, что многие вещи он может пересмотреть и многие взгляды может сменить. Сейчас одно из этих закоренелых убеждений с грохотом рушится, когда думает о том, что, кажется, влюбился в Чимина с первого взгляда. Раньше он все это считал глупостью. Что не может незнакомый человек так глубоко запасть в сердце и душу, чтобы возжелать его всего без остатка в первую же встречу. Но глядя сейчас Чимину в глаза, вдыхая его сладкий лавандовый феромон, он понимает, что может. Что Чимин проник в него сразу же, как он открыл дверь своей квартиры и увидел у омеги в руках коробку с утиными пластырями. На разговоры больше не остается ни сил, ни времени. Стрелки часов неумолимо несутся вперед, и когда звучит первый бой курантов из телевизора, он окончательно срывает все тормоза и одним точным движением, взявшись за омежью талию крепкой рукой, впечатывает его в свое тело. — Вы даже представить не можете, каких усилий мне стоило не наброситься на вас с порога, — он выдыхает это признание в пухлые губы, касается их иногда, ловит чужое дыхание, а голова идет кругом, будто он пьян от одного лишь осознания того, что этот омега действительно находится у него в руках. Чимин хихикает, обнимает его за шею руками, и Чонгук едва не урчит, когда ощущает шевеление пальцев в своих волосах. — Не думаю, что нашел бы силы и желание вас остановить, — кокетливый тон обрывается тихим стоном, когда Чонгук наконец накрывает его губы своими. Поцелуй выходит голодным и жадным. Возможно, будь он не так сильно разгорячен, он бы сделал все правильно и нежно, но ждать больше не осталось никаких сил. Чимин обнажает в нем все потаенные желания, будит его зверя, который немедленно хочет заявить права на омегу и сделать его своим. А потому он показывает свои намерения напором, не грубым и доминантным, а страстным и нетерпеливым, сжимая руками мягкое тело. Ладони ползут выше к лопаткам, одна из них берется за омежий затылок, удерживая чужую голову, чтобы притянуть еще ближе, чтобы окончательно слиться и задохнуться в этом жгучем поцелуе; а вторая, напротив, устраивается на пояснице, кружит рядом с ремнем на джинсах, проступающим под мягкостью кардигана, соблазняя Чонгука забраться под ткань и ощутить, наконец, бархат нежной кожи своей. Они задыхаются, хватаются друг за друга, как если бы наконец-то дорвались до запретного плода, и целуются до тех пор, пока куранты не заканчивают свой бой. — С Новым годом, Чонгук, — шепчет припухшими губами Чимин, прислонившись своим лбом к чужому. Его широкая улыбка светится так ярко, что что-то внутри Чонгука оттаивает и расцветает, будто за окном не снег валит, а поет капель и пробиваются первые неуверенные росточки после зимней спячки. — С Новым годом, Чимин, — так же сокровенно шепчет он, а затем снова целует омегу, но на этот раз более сдержанно, чтобы закрепить результат. Они завершают свои поздравления бокалом шампанского, разделенным на двоих, а затем Чонгук отпускает Чимина, чем вызывает хмурую морщинку у него на переносице. — Куда вы? — Я не мог прийти с пустыми руками, — Чонгук скрывается в коридоре, а затем возвращается обратно с так и не раскрытой за этот вечер коробкой. — Если честно, то я сам не помню, что внутри. Я купил это вместе с бракованной елкой, поэтому не удивлюсь, если она окажется пустой. Просто прошу вас не злиться за такой… Бесполезный подарок. Обещаю, в следующий раз я подготовлюсь лучше. — Не стоит оправдываться. В конце концов, если бы не ваша поломанная елка, вы бы не сидели сейчас здесь, — Чимин не прекращает улыбаться, когда принимает подарок и пытается его открыть. Сняв ленту, он тянет за крышку и изумляется, когда заглядывает внутрь. Оттуда на него смотрит пушистый белоснежный ангел в расшитом стразами платье. Чонгук удивляется не меньше омеги. — Скажите, Чонгук, а теперь вы можете дать мне ответ, верите ли вы в судьбу? — Думаю, сейчас я могу дать утвердительный ответ, — шепчет он, вновь завладевая пухлыми устами. Коробка с игрушкой отходит на второй план. Чонгук с каждой секундой распаляется все больше, и это не скрывается от внимания омеги. — Я должен спросить еще кое-что, — шепчет Чимин, положив ладошку альфе на грудь. — Можем ли мы… Продолжить наше знакомство в спальне? Боюсь, я больше не могу сдерживаться и играть в недотрогу. Я хочу ощутить вас внутри. По коже проходится табун мурашек, и Чонгук гортанно рычит, когда подхватывает Чимина на руки, заставив обвить свое тело конечностями. Воспользовавшись своим положением, он без стеснения сжимает ладони на затянутых в тугую джинсу ягодицах, порыкивая Чимину в шею. — Куда идти? Когда за ними закрывается дверь, а Чимин снова оказывается на ногах, он первым нападет на альфу, привстав на носочках. Руки его оплетают широкие плечи, и он льнет ближе, чтобы ощутить жар чужого тела собственной кожей. Одежда мешает. А потому он стремится избавиться от нее, хватаясь за подол светлого пуловера Чонгука, чтобы снять через голову. Когда взгляду предстает крупное молочное тело с раздавшимися мышцами, он не может сдержать восхищенного вздоха. — Вы невероятны, Чонгук, — с придыханием шепчет омега, не сводя голодного взгляда с мужчины. Чонгук под ним млеет, едва не урчит, точно кот, а затем, глядя прямо Чимину в глаза, медленно вытаскивает ремень из шлевок и с громким стуком выпускает его из рук. Пряжка бьется о пол, а следом, шурша, туда же падают расстегнутые джинсы вместе с бельем. Чонгук перешагивает через одежду, нисколько не чувствуя стеснения из-за собственной наготы. Крепкий член с оголенной головкой жмется к его животу, пачкая кожу выступившим предэякулятом. Чимин даже не думает сдерживаться. Опускает взгляд ниже и по достоинству оценивает то, что хочет скорее приласкать. Юркий язык тут же виднеется между губ, смачивая их. Омега, точно зомбированный, идет ближе мягкой поступью, на ходу снимая кардиган и футболку. — Вы не против, если сначала я вам отсосу? Этот Пак Чимин… Он точно сведет его с ума. — Попробуйте, — заигрывает Чонгук, а затем берется крупной ладонью за тонкую шею Чимина и рывком притягивает его к себе, впиваясь в губы. Этот поцелуй выходит кусачим, слегка агрессивным, но он вовсе не пугает омегу, а заводит его еще сильнее. Это Чонгук понимает по сладкому феромону, по упершейся в него ширинке, которую он тут же накрывает ладонью. Чимин протяжно стонет ему в рот и разрывает поцелуй, опускаясь лбом на плечо. Восстанавливая дыхание, он держится за Чонгука, пока тот разминает его пах. — Я так сильно хочу вас, — шепчет Чимин, и он улыбается, целуя омегу в висок. — Так берите, Чимин. Я весь ваш, — приподняв кукольное лицо за подбородок, Чонгук чмокает припухшие алые губы, а затем переходит лаской на шею, добавив язык. Посасывая нежную кожу, он собирает с нее лавандовый аромат, наполняя им все легкие. Собственный феромон тяжелеет, окутывает омегу, из-за чего с каждой секундой Чимин все больше теряет терпение. — Позвольте, — он находит в себе силы оттолкнуть альфу. Аккуратно отстранив его, надавив на плечи, Чимин без прелюдий тут же опускается на колени, расстегивая джинсы. Поплывший от сильного возбуждения взгляд упирается в пах, и он тянет мускусный аромат возбуждения носом, пока достает собственный член. Ладонь сжимается вокруг ствола, пока он лицом приближается к альфе. Головка мажет ему по щеке, оставляет за собой влажный след, и от этого зрелища у Чонгука натурально поджимаются яйца. Как бы не спустить раньше времени… Не то чтобы он мог назвать себя спринтером, но сейчас, когда он видит Чимина таким… Ладонь тянется к его волосам, зачесывая их назад. Он гладит омегу, будто хвалит за покладистость, и дает ему полную волю, когда вновь убирает руку. Чонгук не настаивает. Чимин желает этого сам. Теплые губы накрывают головку. Кончик его члена погружается во влажную глубину рта, и от внеземных ощущений у него напрягается живот. Косые мышцы соблазняют Чимина, и он кладет ладошки на торс мужчины, пока головой творит невообразимые вещи. Играется кончиком языка с солоноватой уретрой. Всасывает член глубже, опускается по стволу ниже, позволяя ему наполовину войти в рот, и когда головка упирается в заднюю стенку горла, делает то, чего Чонгук никак не ожидал — пропускает ее внутрь, обхватывая тугой глоткой со всех сторон. — Боже, — рычит он, запрокинув голову к потолку. Он еле держится, чтобы не толкнуться вперед, но вовремя себя останавливает, когда понимает, что, возможно, спугнет этим омегу. Им некуда торопиться. У них впереди вся ночь, и Чонгук собирается взять от нее все. — Вы такой сладкий на вкус, — задыхается Чимин, когда снимает себя с члена. — Я люблю яблочный пирог. — Значит, вы сладкоежка? — подмигивает Чонгук, когда вновь опускает глаза. Лучше бы он этого не делал… Лицо Чимина румяное, заплаканное, на щеках виднеются влажные дорожки, а губы такие красные, будто покрыты бальзамом. Гордость распирает его изнутри. Это он сделал его таким разрушенным. — Еще какой, — хрипит Чимин, а затем снова берет член в рот, на этот раз отметая все игры. Точно выверенными движениями он принимается сосать орган, втягивая щеки, и каждый раз при этом умудряется обвить языком толщину. Чонгук чувствует так много всего, что сконцентрироваться на чем-то одном попросту не выходит. Он смотрит в потолок, задыхаясь от наслаждения, опускает взгляд вниз, подмечая, как омега отчаянно дрочит свой покрасневший член, лишь бы избавиться от болезненных ощущений. Он тоже хочет попробовать его на вкус. И он обязательно это сделает. — Таким темпом я долго не продержусь, — предупреждает Чонгук, когда булькающие звуки становятся чаще и громче. Чимин трахает его своей глоткой, трахает себя в рот его членом, и любое из этих определений сводит Чонгука с ума. Одна маленькая ладонь крепко сжимает его бедро, помогая удерживаться омеге в вертикальном положении и не упасть, а вторая отчаянно дрочит самому себе, добавляя во всю эту похабную какофонию звуков глухие шлепки. Как он, наверное, сейчас сильно течет… Сосредоточиться на этой мысли почти не выходит. Чимин не дает ему времени на передышку, совсем не способствует тому, чтобы оттянуть момент, когда уже не вытаскивает член из глотки, а лишь двигается на нем, постоянно сглатывая и пуская вибрацию из-за приглушенных стонов. Чонгук действительно не может все это выдержать. — Я сейчас кончу, — снова предупреждает он, и омега, вместо того, чтобы позволить ему спустить просто в рот, лишь усерднее насаживается до самого конца, буквально тычась ему в лобок носом. Член начинает подергиваться, напрягается, а затем выстреливает густым потоком, который сразу же попадает в пищевод. Чимин стоически терпит, давится, но позволяет эякуляции завершиться, отпуская ствол лишь тогда, когда у основания начинает разбухать узел. Он тут же накрывает его губами сбоку, целует, позволяя остаточным каплям спермы испачкать собственное плечо, но не успевает перейти на другую сторону, как Чонгук, громко рыкнув, в два счета ставит его на ноги, а затем роняет на кровать спиной, возвышаясь сверху скалой. Чимин весь заплаканный, красный, у уголка губ поблескивает слюна, перемешанная со спермой. Одного этого разбитого вида Чонгуку хватает, чтобы снова сорваться. Он накрывает тело Чимина своим, ложится сверху, а сам самозабвенно целует, ощущая собственный вкус на чужих губах. Руки, подрагивая от пережитого оргазма, буквально сдирают с омеги штаны и белье. Отшвырнув бесполезную одежду в сторону, он рывком раздвигает стройные аппетитные ноги и снова утробно рычит, когда оглядывает все, что было скрыто меж ними. Кожа ниже паха поблескивает от смазки, член так же жалобно жмется к животу, пунцовой головкой соблазняя к активным действиям. Чимину, должно быть, действительно больно, потому что возбуждение выглядит таким крепким, что вот-вот взорвется фонтаном. Не теряя ни секунды, Чонгук ложится на живот и подползает ближе. Он вынюхивает местечко, впивается зубами во внутреннюю часть бедра, и первый громкий стон разбивается о стены утонувшей в темноте спальни, разбавляемой лишь светом луны из окна. Этого достаточно, чтобы он мог воочию лицезреть всю красоту и изящество своего соседа. — Неотразимый, — рычит он, глядя на Чимина снизу вверх. Грудная клетка того высоко поднимается, голова запрокинута, а шея натянута так сильно, что видно все жилы, видно пульсирующую железу, что отчаянно бьется, наполняя комнату лавандовым феромоном. Он хочет сожрать его. Съесть, как хищник добычу, обглодав все до косточки. — Чонгук… — жалобно скулит Чимин, когда чувствует горячий язык на сгибе бедра. Чонгук подбирается к паху, приподнимает горячий член пальцами и направляет к себе в рот, чтобы тут же накрыть и несколько раз скользнуть по нему головой. Этого хватает, чтобы омежье тело прогнулось сильнее, а ноги легли ему на плечи. Чимин изнемогает от этой сладкой пытки, но Чонгук не мучитель. Он, покрыв весь ствол слюной, скользит ниже, всасывает яйца в рот и перебирает их языком, из-за чего пальцы на ногах Чимина поджимаются, а руки хватаются за покрывало, комкая и натягивая его в кулачках. — Вот так, сладкий, — воркует Чонгук, когда опускается ниже. Он берется за ноги Чимина и дергает ближе к себе, просовывает ему под поясницу подушку, а когда соблазнительная поджимающаяся дырочка прямо перед его глазами сочится лавандовой смазкой, не выдерживает и накрывает ее распахнутым ртом. Язык кружит вокруг, собирает влагу, упирается кончиком в тугое кольцо мышц и сопротивляется ему, проникая внутрь. Разбитые стоны срываются с губ омеги вперемешку с невнятным бурчанием. Он просит не останавливаться, жалобно скулит и заходится в натуральном экстазе, когда Чонгук начинает трахать его языком. Пока что едва ощутимо, но и этого Чимину достаточно, чтобы приблизиться к небесам. Но когда к языку присоединяется палец… Чонгук, тяжело дыша и хватая ртом воздух, снова перемещается к члену, чтобы отвлечь от растяжки. Ему как раз хватит времени, чтобы собственный орган окреп, а потому он приступает сосать, пока пальцы кружат по розовому колечку. Сначала осторожно, он водит по стеночкам первым, позволяя мышцам привыкнуть, но когда за звонкими стонами не слышит собственного рыка, добавляет второй. Он проникает туже, но все же легко, на что Чимин даже не обращает внимания. Его бедра подергиваются, когда он хочет толкнуться ему в рот, и тут же опускаются обратно, когда пальцы кружат в опасной близости от простаты. И Чонгук, наконец, давит на нее, аккомпанируя громкому крику утробным рычанием. Подобрав удобный ритм, он продолжает растягивать Чимина, пока отсасывает ему со всем энтузиазмом, что у него есть. Голова без устали поднимается и опускается, а умелые длинные пальцы, покрытые природной смазкой, то расходятся в стороны, то вновь смыкаются, ударяя по самому сладкому местечку, чтобы омега забыл собственное имя. — Чонгук… Чонгук, я больше не могу… Я сейчас кончу! — Кончайте, — рокочет он, голодным взглядом приклеившись к искаженному от удовольствия лицу. Для этого он даже приподнимается, вновь нависнув над омегой, и это позволяет ему еще быстрее трахать его попку рукой, постоянно попадая по простате. Вторая ладонь накрывает пульсирующий член, и Чимин тут же взрывается, орошая грудь и живот каплями спермы. Он задыхается, мечется по постели, а когда цепляется взглядом за альфу, тянет его на себя и голодно целует, постоянно прерываясь, чтобы схватить спасительный воздух. — Немедленно возьмите меня, — почти приказывает Чимин, упираясь взмокшим лбом в лоб Чонгука, — не то, клянусь, я сделаю все сам. — Вы объездите меня позже, — обещает Чонгук, — а пока что наслаждайтесь. Он целует напоследок пухлые губы, а затем приподнимается, чтобы осмотреться. Наверное, им раньше стоило подумать о контрацепции, а не в самый разгар, когда у обоих яйца звенят от напряжения. — Извините за нескромный вопрос… У вас не найдется презерватива? Я не думал, что все дойдет… До этого. — Надеюсь, вы приятно удивлены, — ухмыляется Чимин, а затем перекатывается к краю кровати, чтобы порыться в тумбочке. Там он находит еще целую пачку презервативов, а затем открывает ее и отрывает фольгированный квадратик от ленты. Вскрыв его, он подползает к Чонгуку и, пока свободной рукой обнимает за шею и глубоко целует, второй раскатывает резинку по вновь окрепшему стволу. Когда миссия оказывается выполненной, он вновь ложится на спину и под голодным взглядом раздвигает ноги в приглашающем жесте. Чонгуку не нужно повторять дважды. Он устраивается у бедер омеги, сжимая плотно сбитые ляжки руками. Разминает их, а затем берет себя за член и направляет его аккурат к растянутой дырочке, упираясь головкой в горячие мышцы. — Сейчас войду, — сообщает он, склонившись к омеге. Чимин обнимает его плечи руками и замирает, ощущая, как сильно течет и пульсирует. — Не томите, Чонгук, — шепчет он ему в губы, заглядывая в глаза так доверительно, что Чонгук едва не кончает только от этого. Однако, справившись с первыми волнами адского возбуждения, теперь он уверен, что его хватит надолго. А потому он, не сводя взгляда с Чимина, начинает медленно проникать, чувствуя, как его плотно обхватывают эластичные стенки со всех сторон. Член буквально засасывает внутрь, так легко он скользит. А когда пах упирается в мягкие ягодицы, задерживается в таком положении, чтобы дать им обоим привыкнуть. — Вы такой крупный, — блаженно шепчет Чимин, не прекращая сжиматься вокруг члена альфы. Он расслаблен, но упругие мышцы еще не до конца разработаны, что позволяет ярким ощущениям свести их обоих с ума. — Вам нравится? — выдыхает Чонгук, опираясь на один локоть. Второй рукой он накрывает щеку омеги и поглаживает большим пальцем под глазом, стирая еще не подсохшие слезы. — Несомненно. Двигайтесь. И Чонгук двигается. Медленно выходит почти до самого конца, а затем так же медленно толкается обратно, зашипев от сумасшедших ощущений. Удовольствие фиолетовыми вспышками разносится перед глазами, пока он с силой жмурится. Чимин покрывает его шею успокаивающими поцелуями и гладит по покатым плечам. Он постепенно набирает темп, сначала неспешный, глубокий, чтобы позволить омеге насладиться нежным сексом и каждым толчком. Подбирает угол, ищет простату, и стоит ему сорвать с алых губ первый стон, довольно рычит и зарывается лицом в шею Чимина, целуя, наконец, лавандовую железу, бьющуюся у него прямо на языке. Чимин выгибается. Обхватывает его всеми конечностями и сжимает так сильно, будто Чонгук вот-вот исчезнет. Но это вовсе не так. Он здесь, рядом, и он продолжает неспешно толкаться под определенным углом, чтобы доставить им обоим удовольствие. Он никогда не думал, что ему нравится болтовня в постели, но Чимина хочется осыпать комплиментами здесь и сейчас. Просто потому, что натурально сводит его с ума одним лишь взглядом. — Я так сильно хочу вас, — бубнит Чонгук, не сбавляя темпа, — вы так красивы… Самый красивый омега, что я видел за всю свою жизнь. И внутри, и снаружи. Хочу сделать вас своим… — Вы настоящий счастливчик, Чонгук, — сокровенно выдыхает Чимин, — потому что ваши желания имеют свойство сбываться. Он склоняет альфу к себе за затылок и вновь накрывает губы своими. Потому что не может сдержаться, потому что отчаянно хочет чувствовать Чонгука везде. Каждый толчок разносит по телу мурашки, зажатый меж их телами член истекает смазкой, как и попка, которую мнет Чонгук, оттягивая ягодицы в стороны. Держаться нет никаких сил. С каждым новым стоном он распаляется только сильнее, толчки становятся глубже, быстрее, и когда звонкие шлепки заполняют всю комнату, громко рычит, вспенивая смазку меж ними. — Кричите, Чимин, — просит он, шлепаясь о мокрую кожу бедрами, — покажите мне, как вам хорошо. И Чимин кричит. Выгибается на сбитом покрывале, мечется, хнычет и скулит, пока альфа поршнем врывается в него, стирая все мысли из головы. И хорошие, и плохие. Остается лишь чистое, первородное удовольствие, которое расползается под кожей теплом, которое перетекает в тело Чонгука и связывает их воедино, пока они движутся навстречу друг другу. Чонгук действительно ощущает себя счастливчиком. Встретить омегу, который бы мыслил в одном с ним направлении, который смотрел бы на жизнь глубже, который бы видел его насквозь… Разве может быть что-то пленительнее, чем это? Чем его острый ум, удивительная способность с головой погружаться в рассуждения и умение слышать, а не слушать? Чонгука ничто не возбуждает так сильно, как выбор оставаться добрым в этой порой жестокой жизни. Чем выбор быть открытым этому миру вопреки всему плохому, что уже успело приключиться. И хоть он пока что почти не знает Чимина, уже сейчас чувствует, что эта история — не просто случайная интрижка. Он надеется, что это знакомство приведет к чему-то большему, чем просто разделенная постель в новогоднюю ночь.***
Естественно, пикантные подробности Чонгук упустил. Упустил из рассказа и то, как остаток ночи они провели в объятиях друг друга и уснули с рассветом. Услышав впервые эту историю, малыши все еще остаются под большим впечатлением, даже когда отец говорит им, что это конец. — Как конец? А дальше? Что было дальше? — тут же начинает сыпать вопросами непоседливый Чевон, прыгая вокруг отца, как заводная игрушка. Чонгук смеется и поднимается с пола, чтобы, наконец, начать наряжать елку. — А дальше мы с вашим папой поняли, что влюбились друг в друга, и жили долго и счастливо! — Так нечестно! Это плохая история! Ты не закончил! — Чевон колотит маленькими кулачками его по ногам, пока сам Чонгук смеется. — Конечно не закончил, — примирительно отвечает он, — ведь у нашей истории еще нет финала. Она пишется, пока мы любим друг друга. Его взгляд скользит в сторону выхода из комнаты. Там стоит Чимин в испачканном фартуке и смотрит на него таким взглядом, будто увидел впервые. Будто снова влюбляется в него, хотя, казалось бы, куда больше. И Чонгук понимает его. Ведь он с каждым днем так же влюбляется в Чимина все крепче.
