(Не) один

      — Какая больница? — недоверчиво говорит Виктория Евгеньевна. — У тебя завтра произвольная! Что ты ещё выдумал?       Илья действительно выдумал, но у него уважительная причина. Ему очень-очень важно.       — Мне кажется, я горю, — заявляет он. — У меня температура. — Виктория Евгеньевна тянется было ладонью к его лбу, который от жара прокатов и от волнения действительно может сойти за печку, но следующей фразой Илья тут же сам себе всё портит: — Наверное, льда наглотался.       Виктория Евгеньевна раздражённо сверкает глазами и отдёргивает руку.       — Какого льда? — строго спрашивает она. — Что ты несёшь?       — Ну как — какого? От падения!       — От какого «падения», Илья? Ты не падал. Не думай, что я забыла! Вас таких по пальцам пересчитать можно.       Ах, чёрт. Это он очень неудачно придумал, получается.       — Так вы же сами видели, сколько там ребят попадало до меня! Только что в штабеля не складывались! — пытается выкрутиться Илья. — Весь лёд раскурочили! Ледяная крошка в воздухе так и стояла!       — Стояла?       — Ну висела!       — Висела?       — Как топор, — подтверждает Илья, смутно ощущая, что закапывается ещё хуже. Что от волнения у него вообще слова друг с другом нормально не складываются, что выходит какая-то сумятица и каша, что сейчас он только получит по шее за свои выдумки, да и всё. Но в эти мгновения лицо Виктории Евгеньевны неожиданно чуть вздрагивает, и на нём начинает проступать понимание.       — К Лёше собрался? — проницательно спрашивает она.       — К нему, — сознаётся Илья. А чего дальше крутиться, когда его уже прочли и поняли. Да и вообще, то, что он за Лёшей таскается, как хвост за котом, это тот ещё секрет Полишинеля, весь каток, кажется, знает. Хорошо хоть, не знают, почему именно. — Ну а что? Нельзя же его бросать одного. Поломанного. Непроведанного. Это ж ужас. Я так жить не могу. Вы ведь всё равно сейчас поедете, так возьмите и меня тоже! Мне важно. Правда.       Виктория Евгеньевна неодобрительно качает головой и, кажется, собирается отказать. Илья малодушно подумывает пойти и съесть какой-нибудь сугроб под окном, с криком «так не доставайся же я никому», чтобы его точно сволокли в больничку. С одной стороны, это, конечно, некрасиво и даже подло: тренер так на него рассчитывает, он в каком-то смысле её последняя надежда на этом чемпионате, нельзя брать и просто дезертировать. Но с другой стороны — ну как же там Лёшка-то? Да ещё один совсем? И в гипсе небось. И хорошо, если смотреть прокаты завтра будет, а то может и просто грустно сидеть. В гипсе. Ну невыносимая же картина. Илья давит в себе опасный вихрь чувств, кричащих, что надо хоть тушкой, хоть чучелом, но добраться до Лёшки, не бросать его одного. И, видимо, вся эта чехарда мыслей неприкрыто проплывает у него по лицу и легко читается — потому что Виктория Евгеньевна ещё какое-то время смотрит оценивающе, а потом вдруг смягчается.       — Так бы сразу и сказал. Врать-то зачем? — ворчит она. И вздыхает: — Если тебя сейчас закрыть в номере, я так понимаю, ты выпрыгнешь в окно? Ладно. Собирайся, только быстро. И ненадолго, слышишь? Как только скажу «обратно» — значит, сразу обратно. Понял меня?       — Вы чудесная-замечательная-лучший-тренер-обожаю, — скороговоркой выпаливает Илья. И мчится собираться: шанс ему дают один, этот шанс надо ловить. Кое-как прыгнув в ботинки и куртку, Илья торопится вниз, чтобы там прицепиться к Виктории Евгеньевне и ни на шаг от неё не отставать.       Почему-то паникующее воображение рисует ему больницу как из типичного фильма ужасов, с мрачными коридорами, скрипящими дверьми и ветхими кроватями. Но на деле ничего такого нет: всё чистое, светлое, опрятное. Это успокаивает: ладно, одним страхом меньше. Теперь остаётся разобраться с остальными страхами. Пока Виктория Евгеньевна общается с врачами, Илья, предварительно выпросив разрешения, проскальзывает в палату к Лёше.       — Ты что, здесь один? — вопрошает он, с негодованием оглядывая пустые кровати. Плохо. То есть, получается, Лёша может сколько угодно загоняться из-за того, как обернулась короткая, есть себя поедом всласть, а его и отвлечь даже некому. Отвратительно. Пылая праведным возмущением, Илья шагает к кровати.       Лёша смотрит как на привидение. И криво, с недоверием усмехается: — Головой-то я сегодня вроде не бился. Ты здесь откуда? Тебе же вроде к произвольной готовиться надо?       — Что я, среди подготовки не выкрою часок для тебя? Я навещаю тебя, что ещё я могу здесь делать? Что за вопрос вообще? — легонько пеняет ему Илья. Садится на край кровати, лукаво уточняет: — А что, ты совсем не рад меня видеть? — и тянется поцеловать Лёшу.       У них, скорее всего, очень-очень мало времени. Вообще некогда тратить его на мелочи, надо сразу к делу.       Лёша подаётся навстречу с привычным жаром. Это только снаружи он спокойный и сдержанный, даже прохладный, но если проникнуть под эту оболочку — можно найти вполне себе настоящий, обжигающий гейзер. Илья очень рад, что ему можно. Он обхватывает Лёшу за шею, несдержанно и довольно охает в поцелуй, теснее льнёт к рукам. И не отстраняется ни на миг после того, как их губы размыкаются, продолжает сидеть вплотную, моментально пригревшись в объятиях.       — Только не говори, что ты спустился из окна отеля по простыням, чтобы сюда добраться, — шепчет Лёша ему на ухо. Илья хихикает.       — Да что ж вы все обо мне такого плохого мнения, — шутливо ворчит он. — Обижаешь! Я обо всём договорился с Викторией Евгеньевной в абсолютно человеческом порядке, словами через рот. И сижу здесь ле-ги-тим-но. Как твоя нога? — не сразу вспоминает он. Всё-таки он здесь по печальному поводу, не на свидание прискакал, а в больнице сидит.       Лёша едва слышно вздыхает.       — Как у бегемота. Поперёк меня шире, — грустно говорит он. Илья кидает взгляд на его ноги под одеялом и мельком пожимает плечами: сквозь одеяло, во всяком случае, ничего такого уж трагического не видно.       — Брось. По-моему, нормальные ноги. Симпатичные. Визуально одинаковые, на мой взгляд, — так и говорит он. Лёша неуверенно улыбается.       — Врачи вроде сказали, что перелома нет, — признаёт он. Это здорово слышать: если не перелом, значит, не всё так плохо, значит, Лёше будет проще встать на ноги, а потом и на коньки.       — Вот видишь. Звучит обнадёживающе. Значит, не всё так страшно, как ты живописуешь, — мурлычет Илья и снова целует, а потом бережно трётся виском о Лёшину щёку, как большой кот. — Ты только не переживай, ладно? Лечись спокойно. Всё равно у нас не сезон толком, а так, парад домашних водокачек. Ты ничего не пропускаешь. Вылечишься, вернёшься в строй и в следующем сезоне всем покажешь, как ты умеешь разматывать соревнования. А за этот нацчемп не переживай, там уж как-нибудь я за нас двоих…       — Нет, — перебивает вдруг Лёша. И пальцы цепко сжимает у Ильи на плечах, и говорит с нажимом: — Никакого «за двоих», слышишь? Ещё не хватало, чтобы ты рядом со мной на больничной койке растянулся. Не надрывайся. Катай спокойно. Не надо никаких подвигов «за себя и за того парня».       — Если бы ты сказал просто «на койке», мне бы даже понравилась идея, — провокационно замечает было Илья. Но тут же уступает: — Но с больничной койкой, это совсем не то и ни к чему, ты прав. Ладно. Я скучно, но безопасно откатаю без подвигов. Договорились.       Потом он отработанным уже движением выскальзывает из рук Лёши и отсаживается подальше, когда слышит, как за спиной открывается дверь. И дальше уже в основном только поддакивает Виктории Евгеньевне, которая обнадёживает и подбадривает Лёшу, и только украдкой ласково улыбается, но ничего откровенного себе уже не позволяет. К каминг-ауту никто из них не готов, да и потом, совсем не время для этого сейчас, сейчас о другом надо думать.       Потому что на завтра у Ильи очень важная задача: не доставлять Лёше лишних волнений.