Партнёр или подельник

***

Шан Цунг сперва думает, что труп привезли на вскрытие. Каталку с задранными бортиками тянут по коридору, оживши дышащему респираторно-грязным воздухом. Здесь все больные, куда ни плюнь. Пациенты, санитары, медсестры, хирурги, девушки из приёмной, отвечающие на редкие звонки, парни в форме, катающие тела по плитке морга снизу, водители скорой — все чем-то болеют. Они все тонут в запахе антисептика — и это не что-то сверхъестественное, нет. Обыкновенный фенол — он въедается в кожу и попадает в кровь — эти частицы спирта, так что, выходит, все они здесь немного пьяны. Этот запах густо намешан с хлоркой из пятилитровых вёдер и тряпок из подсобки и продувающими окнами с сорванными петлями — здесь, на этом этаже, холодно. Пахнет сырым холодом. Мёрзнут в основном пациенты, потому что отрабатывающая смена всегда на ногах — кто-то кутается в свитер, а кто-то молча, с отвёрнутой головой, смотрит на сгиб своего локтя, куда вплетается прямо под кожу игла и катетер капельницы. Ему, нашему неудачливому врачу с зарплатой, олицетворяющей скудный спектр радостей жизни на прожиточный минимум, ему пихают в лицо планшет с открытой картой, тычут пальцем в темные снимки и выжидающе смотрят, как будто он за секунду должен понять, что к чему. Ему говорят, — ну это просто смешно, — что надо поторопиться. Говорят, как будто это не очевидно, и ртом выдают новый поток информации. Шан Цунг не запоминает их лица, хотя у него хорошая память. Как нули и единицы, единицы и нули — они, его коллеги по непростой жизни, мельтешат рядом, приходят и возвращаются, пока он медленно тянет свой безвкусный кофе из длинного смятого пакетика. Кофе — слишком сильно разбавленный остывшей водой, потому что на упаковке заверяли, что около трёхсот миллилитров будет в самый раз. А ведь в детстве они казались вкуснее. А, и кстати: он устал. И его в самом деле больше волнует его кофе, чем побитый жизнью и какими-то имбецилами мужик на каталке. Фоном громко лязгают по стыкам на плитке тележкой — эти стыки вонзаются в металлические колёсики со слетевшей силиконовой обшивкой, стучат, как стучал бы маленький паровоз и вагоны. Везут прибор для интубирования и вколачивают этому парню в глотку длинную трубку. Пропихивают внутрь, вглубь по трахее — а парень не шевелится. Шан Цунг протирает дисплей рукавом халата от отпечатков чужих пальцев и не вмешивается — просто фоном смотрит — с периферии, даже больше — на слух — как работает младший персонал, и снова пролистывает карту. И ещё раз. У него сдох плеер и сегодня всё кажется слишком громким. Этот мужчина — не труп — находится в сложной ситуации: если его врач, Шан Цунг, не возьмёт себя в руки, то он откинется и увидит тот свет.

***

Шан Цунг, выразительно задрав брови и сузив глаза, долго смотрит на табель: по неровным маркерным прямоугольникам распиханы на всю неделю часы — отобраны ночи, дни его жизни. В хирургическом отделении чаще всего тихо: кого-то либо молча оперируют, либо также молча, скупо лязгая по стыкам дешевыми силиконовыми колесиками — повезёт, если они вообще есть, — везут в морг. Кто-то воет в приёмной, и этот звук — он тоже раздражает, да. Новый кофеавтомат этажом ниже — в родильном — плотно облепили телами и выкачали за день весь карамельный сироп. Чтобы успеть выпить кофе с сиропом надо первым делом, раздевшись и отметившись, попасть на этот этаж и ляпнуть кредиткой по дисплею. И обогнать других таких же умных. В общем, как вы уже догадались, житейские дела волнуют его куда больше каких-то там жизней. На самом деле Шан Цунг ненавидит свою работу. Он уже давно не хочет никого спасать. Он думает уволиться, но ему надо выплачивать страховой сумасшедшие деньги за единственный промах в своей карьере. О, всего одна ошибка — и ты козёл отпущения. Выродок, который убил человека. Когда он оперирует этого парня — повреждения черепа, множественные гематомы, настилающие друг друга фиолетово-багровый плотной сеткой сосудов и капилляров, — они на лице, груди и животе, под кожей пульсируют, протапливаются, наливаются кровью ткани — внутренние кровотечения. И никаких ножевых — видимо, били тупым предметом, ногами и кулаками. Ещё раздавленные пальцы — а вот это уже садизм. Много чего, на самом-то деле. Но Шан Цунг думает не об этом. Если ещё один ублюдок умрёт у него на столе, его уволят. Или посадят, там уж как повезёт. И, даже когда он отмотает срок и выйдет, — всё равно будет должен. Шан Цунг смотрит на него, на это тело, плотно подсвеченное лампами операционной, и ни о чем важном, собственно говоря, не думает. После операции он заполняет отчетность в другой табель. Как дневник в младших классах — слишком часто сегодня вспоминает о детстве. Заполняет часы работы: октябрь, за неделю — восемьдесят шесть, из них четыре операции и ночные дежурства. И это — далеко не худшая неделя.

***

У этого парня в крови метадон. Обычно колют по сотне миллиграмм за раз. Например, в пятницу после работы, оставшись там позднее всех, потому что ты не семейный и тебе не к кому возвращаться, ты хлопаешь дверью своего потрепанного авто с подтекающим бензобаком, и, оставляя за собой жирные пятна, наматываешь круги по автостраде до своего дома, простояв в собравшейся из таких же неудачников в пробке. И вот ты стоишь так с глохнущим радио ещё минут сорок — и ни о чём не думаешь. Будильник — работа — сон. Психолог ему талдычил: жизнь должна быть по графику! Но едва ли он имел в виду это. Жуткая тоска. Так вот. Приехав домой, скинув ботинки и сумку, раскрываешь свои скромные тухленькие закрома, бережно берёшь в пальцы прозрачный мешочек за собранную в складочки верхушку, раскрываешь, достаёшь мерную ложку — здесь у каждого свои предпочтения: ложка с выпукло выгравированными обозначениями — от сиропа от кашля, пластиковая и плоская, или алюминиевая, или из нержавейки, или из столового серебра, если тебе нечего делать. И вот ты мешаешь мелко натёртый порошок, он собирается в крахмальные кучки-пики, как песок на пляже, мешаешь два к одному с физраствором и нащупываешь в складках кожи вену. Ещё чистенькую и хорошую, потому что ты только начал и скоро бросишь. Ага, как же. Так о чем мы. У мужика в крови метадон. Зовут Лю Кан, у Лю Кана — чистые незабитые вены, а значит, он не нарик, потому что даже последние кретины не колют в один присест столько. Только если хотят умереть. Шан Цунг смотрит на рентгеновские снимки — до и после операции, смотрит и сравнивает их, — и ничего особенного не думает. Он скашивает глаза на парня ещё раз, когда ему кажется, что тот шевельнулся. Ничего не происходит. Тишина — вздутым трупом на виселице — она висит, раскачивается на ветру, выпукло пустая. Ничего не происходит. Шан Цунг зажёвывает губы и утыкается глазами в карту снова. На планшете у него чужая фотка с паспорта — исключая убогий свет и всю тупость ситуации с обрезанным по подбородок анфасом, можно сказать, что парень красивый. Был красивым. На кушетке лежит без пяти минут мертвяк, с синюшными гематомами, раскиданными по углу челюсти, с подбитыми глазами, распухшим сломанным носом и такими же губами, покрасневшими, как разваренная дешёвая говядина — подкрашенная, из супермаркета, которая воняет и смертельно бледнеет, теряя краску, пока ты её варишь. Воняет на всю кухню и этот запах держится всю неделю. Такая же искусственная, как и все в этой грёбаной жизни. И такое же блевотно-цветастое варево у парня по всему телу, словно он попал на фестиваль красок для дальтоников, которые кидали в него исключительно жёлтые и красные пигменты. Иногда синие. И вот над лицом постарались больше всего. Ему уже сняли подачу кислорода. Он начал дышать сам. Можно накинуть дополнительные баллы за старание. Всё-таки Шан Цунгу не показалось — парень шевельнул рукой — не пальцами, потому что пальцами он ничего сейчас не сможет. Просто чуть согнул руку в локте. Потом пошевелил губами. Скомкано, как смог, и выговаривает: — Сегодня мой счастливый день, да? Тихим голосом, который теряется за шорохом больничного одеяла. Обращается определённо к своему врачу, к Шан Цунгу, потому что в палате никого больше нет. К нему никто не пришёл. В зале ожидания про него не спрашивали. Не звонили. Шан Цунг уверен, что за вспухшими веками мужик ничего не видит. Он продолжает говорить, хотя ему нежелательно: — Почему вы молчите? А потом он давится воздухом и кашляет. Бедолага не может даже согнуться без боли, у него внутри — нет живого места. Как бронхит, но воспаленные повреждённые рывками кашля стенки по всей груди, спине, на животе. Шан Цунг что-то ему отвечает — что-то опционально стандартное для врача. И остаётся в палате ещё надолго — ему приходится, потому что в подсобке окончательно съехали петли с окна и там можно замёрзнуть, наверное, насмерть. Лю Кан может только слушать: как рядом, в метре от него, дышит другой человек. Признаться честно: он знает, что не вынес бы, если бы остался сейчас один. Только представьте. Ты лежишь на твёрдой койке. Перед глазами — сплошные красные пятна, внутренняя стенка века. Ты не видишь. Красное сменяется на чёрное, когда мимо тебя кто-то проходит. Ты продолжаешь лежать и не двигаешься. Слышишь шорохи и чужое дыхание. И почему то ты засыпаешь, когда игла на руке входит чуть глубже, когда над тобой нависает чья-то тень. Тебе страшно. Ты не знаешь, что будет дальше. Но ему, Лю Кану, хотя бы так, в немой компании другого человека, становится немного спокойнее.

***

Потом он, Шан Цунг, видит это лицо — побитое жуткое лицо из хорроров, словно обтянутое силиконовой маской, с размазанными по скальпу выпуклыми фиолетово-жухлыми глазами и носом — видит его, этот кошмар наяву, пожалуй, слишком часто. Поэтому он скидывает заботу о мужчине на младший персонал и даёт себе дополнительные часы сна в подсобке. Потом его выписывают, но Шан Цунг продолжает его видеть — продолжает, мать вашу, видеть этого парня, Лю Кана. До него не сразу доходит, что его преследуют. Этот мудак с натянутым на череп кожаным вздутым покерфейсом — или что там у него застыло на морде, — он начинает ждать его на парковке, смотреть на него из окон госпиталя, караулить у авто, заглядывать в салон через задние стёкла. Когда его не оказывалось на парковке, это означало, что он уже был рядом с домом. Ждал там, наматывал круги и смотрел с противоположного угла улицы. Одной фигурой, чёрным силуэтом. Вот он, стоит там, вдалеке, стоит и смотрит, как Шан Цунг ковыряет замочную скважину ключом в темноте. Как он отвлекается и роняет ключ на бетонные ступеньки. Смотрит в спину. Таращится. С жутким еблом. С чувством занесенного ножа. Ключ соскальзывает и оставляет ещё одну царапину на расчёрканом металлическом покрытии. На улице никого больше нет. Шан Цунг попадает ключом в замочную дырку и бласт битом отбивает пульс себе в колени. Хлопает дверью. Его начинает тошнить, трясти, он думает отцепить лишние ключи, чтобы такой хуйни с замком больше не было. А потом — потом у него вибрирует в кармане джинсов. Его телефон высвечивает незнакомые цифры. Он пролазит пальцами через решето полос света — оттягивает жалюзи, смотрит вперёд, сузив глаза. Мужик стоит напротив его окон и прикладывает к уху телефон — Шан Цунг продолжает смотреть и не отвечает на звонок. В двухэтажных домиках, по одной квартире на этаж, почти не горит свет. Здесь доживают свой век старики. Он долго не может уснуть. Ему кажется, что кто-то скребется в дверь. Что окно можно легко проломить кирпичом. Мудила играет с ним в эту игру неделю — ждет на парковке, караулит у дома, звонит. Потом начинает ломиться в двери. Один гудок — наверняка нажимает своим перебинтованным пальцем — жмёт на эту кнопку и прислушивается. Затем стучит в дверь. Три раза, перерыв, потом ещё два. Ломится утром, когда у Шан Цунга через полтора часа начнётся смена. Ему хочется спать, но он снимает с сушилки влажную майку, натягивает её, липкую и холодную, на себя, и задерживается раскачивающимся взглядом на кухонной стойке с ножами. Шан Цунг прилипает к двери, обтянутой холодным кожзамом, и смотрит в глазок. За дверью — этот парень с бледными рыбьими глазами, живой. Стоит на своих двоих, улыбается — не как дурачок с черепной мозговой, а вполне адекватно, по-доброму даже. В руках держит пакет — простой бумажный пакет без автографов маркетов, бутиков и продуктовых. Крафтовый пакет с резным гофрированным краем, а что внутри — Шан Цунг уже не видит. Это не простое «спасибо», потому что нормальные люди не сталкерят незнакомцев до и после работы. Ночью. Утром. Не заглядывают в окна. Они, по крайней мере, пытаются объяснить свои действия. Шан Цунг открывает дверь — подсчёт ошибок уже пошёл — и ничего особенного снова не думает. Он смотрит, сложив руки на груди поверх влажной футболки, липнущей к груди и соскам. Сразу говорит: — Ты следишь за мной? Этот парень, Лю Кан, ни на секунду не мнётся и ровно отвечает: — Пару дней всего. Помнишь меня? Шан Цунг не замечает, как плотно стискивает зубы. Не пару дней. Ёбаный ты кретин. Он хочет сказать, что не помнит. Хочет сказать: убирайся отсюда, но этот парень, Лю Кан, даже с корочкой заживающей кожи, с подтёками и ещё неровным лицом выглядит не так уж и херово. В смысле — да, по меркам Шан Цунга, по меркам того, кто просиживает в гей барах усталые вечера и запивает одиночество текилой, чтобы кому-нибудь дать и забыть об этом на следующий день — по меркам Шан Цунга: да, довольно милый. Даже с подпорченным фасадом. Не такой уж и страшный, каким казался издалека. Может, потому и не подходил? Поэтому Шан Цунг даёт ему крохотный шанс — дополнительные баллы — пару минут своего времени, пока влажная футболка из стирки не отлипнет от груди. — Что тебе нужно? — он спрашивает. — Я думал, что умру. — просто говорит Лю Кан. И улыбается, как дурак. — Ты был близок. Можешь собой гордиться. — Ты не понимаешь. Я правда думал, что это мой конец. А теперь мне словно дали второй шанс. О-о. Ну да. Какие мы одухотворённо-блаженные. Где там твой крестик и библия, малыш? Шан Цунг опускает плечи, запрокидывает голову — ему на лопатки падают длинные волосы — и разочарованно выдыхает в потолок. Он начинает закрывать дверь, решая, что разговор исчерпал себя, но парень вдруг продирает свою руку вперёд и железобетонно держит. Может быть, надо признать, Шан Цунг немного поспешил с выводами. Промахнулся и не увидел за глупой улыбкой больное упорство. Ах да, как насчёт подумать головой? Этот чертила — грёбаный сталкер. Может, он тоналкой накрасился и стал выглядеть лучше, но душонка всё такая же тухлая. — Извини, — говорит чертила, — Я начну сначала, ладно? Я хочу тебя отблагодарить. Хочу что-нибудь для тебя сделать. Шан Цунг даже не слушает его — он смотрит на чужие перебинтованные пальцы и думает, стоит ли ему дёрнуть дверь на себя. — Мои сверхурочные за ту ночь уже пришли на мой счёт. А больше мне ничего не надо. Проваливай-ка отсюда. Он снова тянет на себя дверь, нажимает на потёртую ручку и чувствует сопротивление — дверь держат широкой ладонью в бинтах, крепко, вдавливаясь пальцами в резиновую прокладку от сквозняков. Держат и не отпускают, как ни тяни. Шан Цунг теряет терпение. Перекатывает желваками по челюсти — и это видно, как и сжатые в узкую линию губы. Он думает: этот мужик охренительно сильный. И тупой, раз суёт пальцы в дверную щель. Он знает таких: навязчивых, прилипчивых идиотов, не держащих своё слово больше одного дня. Больше получаса вообще-то, пока не найдут себе кого-то ещё: посговорчивее, поглупее. Кого-то, кого можно развести. Мужчины-одноразки. Потому он ещё не в отношениях — и вряд-ли когда-нибудь будет. — И всё же? — произносит Лю Кан. Шевелит губами за узкой полоской света за дверью. Наверное, он сейчас видит обратное: видит потускневшего потрёпанного мужика, не спавшего целую вечность, и он — Шан Цунг — ему в мешки под глазами можно заливать цистерны кофе и сыпать туда сахар. Перемешивать ложкой и стучать о стенки. — Пожалуйста, Шан Цунг, — говорит этот мужик. Знает его имя… Другой тип парней — слишком наглые. Думают, что могут позволить себе всё. Они самые раздражающие. — Ты всегда такой настырный? — выдавливает сквозь стиснутые зубы Шан Цунг. — Будь так добр, перестань преследовать меня. И руку убери, пока я тебе пальцы по второму кругу не переломал. — Хорошо. — он говорит. Говорит, блядь, своё «хорошо» и крепче стискивает рукой дверь. — Мы можем поговорить? Внутри, в смысле. Я буду хорошо себя вести. Наверное, следовало бы всё-таки хлопнуть дверью. Заплатить какой-нибудь штраф, может, заяву накатать, да что угодно. Шан Цунг скашивает глаза набок, показывает на пакет и спрашивает: — Что там? — Кофе. Я видел, как ты заходил в ту кофейню на углу перед работой. Взял несколько стаканчиков, что-то точно должно понравиться. Тянет на небольшую уголовщину. В смысле, ладно, он сталкер. Но, быть может, он что-то туда подмешал? — Говори здесь, или я вызову копов. Лю Кан, этот парень, всё время улыбается. Непринуждённо и въедливо, как улыбаются девочки в старшей школе, которых все любят, которые точно знают: их ждёт счастливое долгое будущее, а пока они вертят своими помпонами, крутят задницами в короткой теннисной юбке и глубоким вырезом тонкой майки на груди. Крутят ими перед носом своих старых мамок и плоскогрудых сверстниц, ставя их либо вровень, либо ниже себя. — Это личное. — говорит Лю Кан. И закусывает губу, символично — в такт мыслям Шан Цунга — съезжая взглядом вниз по чужой футболке, очерчивая там заметные бугорки сосков через влажную ткань, полупрозрачной плёнкой прилепившуюся поверх его тела. Выглядит так, словно сейчас сожрёт его, Шан Цунга, и не подавится. Этот парень, сталкер, он пялится, перескакивает взглядом на ключицы и шею, на всю голую кожу и раздевает глазами. Говорит: — Я буду паинькой. Обещаю. Шан Цунг натужно вздыхает — его грудь поднимается, разглаживая складки на футболке — он утыкается узкими пальцами в переносицу и думает. Карикатурно думает. Хотя на самом деле просто хочет спать. И делает глупую вещь. Подсчёт ошибок продолжается. Он открывает дверь и говорит: — У тебя десять минут. Потом кто-нибудь скажет: он сам виноват. Он стоит и смотрит, как мужчина поднимается на последнюю бетонную ступеньку с обгрызанным углом и переступает порог его дома. И сразу вертит глупой длинноволосой головой во все стороны — как болванчик, разглядывает стены, мебель, на пятках разворачивается и, сложив руки за спиной и наклонив голову, впитывается глазами в Шан Цунга. Говорит: — Ты всех так к себе впускаешь? Что если я какой-нибудь псих? Знаете, обычно психи так и говорят. Попадают в чужой дом, или к ним в машину подсаживается школьница, и они говорят это. Такую фразу, имея в виду, в общем-то, себя. Они словно хотят быть обнаруженными. Не боятся, потому, что боятся должны их. — Ко мне не то, чтобы часто ломятся. — отвечает Шан Цунг. И… не знает, что ему делать дальше. Просто стоит, ждёт этого «личного» разговора, опустив руки. Он не закрывает входную дверь. Прикрывает её так, чтобы тонкая, с миллиметр толщиной, полоска света с улицы маячила ему в спину напоминанием, что выход есть. Путь к отступлению. Он немного параноик, знаете? Зацикливается на мелочах, повторяет свои действия, одно за другим, пока не отступят навязчивые мысли. Эта полоска света из двери — она греет в лопатки. — Значит, я везунчик! — говорит Лю Кан и улыбается ещё шире. Щурится подбитыми глазами. — Едва ли. Если живёшь где-то рядом, в этом месте. В этом проклятом городе, куда съезжаются все отбросы этого мира. Уголовники, идиоты с высшим, которым отшибло мозги, пока они наяривали на свои А с плюсом. Наркоманы, извращенцы, психопаты. Нищие. Насильники. И ещё много — много кто. — Не нравится город? — Лю Кан спрашивает. Шан Цунг снова растирает пальцами переносицу — ему приходится. Он без очков, он не понимает толком, что происходит и сердится, он хмурится последние пять минут и у него болят глаза. Его словно заговаривают пустой болтовнёй. Прижимают к стене, или это он сам вжимается в стену. Ему задают тупейшие вопросы. Он говорит, в это же время опуская руку и шлёпая ей по бедру: — Ты тратишь своё время. Хотя, в общем-то, Лю Кан тратит его время. — Мне нравится твой голос. Почему ты не отвечал на звонки? И вот он делает шаг — этот мудила, он делает шаг вперёд, и Шан Цунгу приходится сдать назад. Параллельно надо что-то отвечать. Он сказал, что звонил. Выведал его номер и наяривал на мобилу. Чёртов псих. — Давай-ка начнём с тебя? — Шан Цунг говорит. Ему нужно больше пространства, он обходит этого парня по дуге — достаточно близко, чтобы почувствовать запах, обходит и плюхается на диванчик, вытянув вперёд ноги. Пытается выглядеть спокойно. Говорит: — Меня кое что интересует. Кому ты перешёл дорогу? — потому что те увечья, с которыми он поступил в реанимацию, должны были его убить. — Мне вообще безопасно с тобой разговаривать? Лю Кан фыркает — тянет пустую улыбку, невесомую и ненужную. И меркнет глазами. Зловеще — особенно после того, как без конца лыбился. Лю Кан двигает из прихожей стул и тоже садится. Шуршит пакетом, который держал в руках всё это время, и показательно ставит на кофейный столик — на самую середину, туда, куда обычно хозяйки ставят букетик. У Шан Цунга там даже нет пепельницы — курить выходит ему слишком дорого. Лю Кан говорит: — Я знал, что ты задашь этот вопрос, но зачем так сразу? Это… не имеет значения. Теперь не имеет. Я со всем разобрался. Шан Цунг видит, как он съезжает с темы и позволяет ему это сделать, чтобы надавить на следующую. — Ты принимаешь? — Это было всего один раз. — Так ты это сделал? Триста миллиграмм метадона за раз? — Мне помогли. — он говорит. И добавляет, покато съезжая плечами и продолжая улыбаться: — Но эти люди уже мертвы, в любом случае. Шан Цунг сглатывает и вполне резонно задаёт следующий вопрос: — Ты сидел? — Это что, допрос? Этот парень, Лю Кан, тепло улыбается и смотрит глаза в глаза. Шан Цунг чувствует, как сжимается его горло. — Могу достать тебе морфин, если ломает. Десять ампул за сто баксов. — Я не по этой части. — сталкер мотает головой. — И всё-таки. Что я могу для тебя сделать? Я сказал, что хочу рассчитаться, помнишь? Шан Цунг думает, что бы такого ему сказать. И говорит на отъебись: — Выплатишь мой долг по страховке? — выдаёт, болтая ногой в воздухе. И смотрит, ждёт, когда поменяется выражение лица. Оно не меняется. Лю Кан, этот длинноволосый парень в потёртой куртке, он продолжает лыбиться, как идиот, как будто у него застыло лицо. Пластиковое, обтянутое мягким силиконом, — лицо прямиком из зловещей долины. Спрашивает: — Ты кого-то убил? Шан Цунг перестаёт дёргать ногой. Замирает, опускает плечи, взгляд, прикрывает ресницами глаза. На секунду он думает: слежка, наркотики, участие в драке, какие-то мёртвые люди, которых он так беззастенчиво упомянул, и тот факт, что он нагло вторгся в его дом. Ах, да. Номер телефона. И никакой реакции на последнее. Короче, Шан Цунг напрягается. Чуйка, что-ли, подводит? Не надо было его впускать. Лю Кан так же ровно и молча таращится в ответ. Разглядывает. Шан Цунг тоже смотрит. Ещё раз, старается что-то там увидеть, договориться с самим собой. Силуэтно обгладывает с ног до головы. Разбирает по кускам на куртку с потёртыми рукавами, на глубокий вырез майки и заживающую мордашку. Только вот незадача — он устал и вусмерть насмотрелся на людей ещё со своей практики — на разных людей, на тех, которые под всем фасадом не лечат свои гнилые зубы десятилетиями, людей с расчесанной до красноты кожей и летящими в стороны хлопьями перхоти, людей, которые не проверяются и безбожно носят в себе ВИЧ, подозревая о нём, но умалчивая, пока не трахнут кого-нибудь. Испорченные гены. Мутирующие клетки. Опухоли, сосущие кровь. Подпитывающиеся из запасов организма, словно дети в утробе матери. Люди отвратительны. И живые, и мёртвые. Живые — душой и телом. Мёртвые — телом и поступками при жизни. Он говорит: Это была врачебная ошибка. Говорит это Лю Кану, говорит, как в зале суда почти год назад, этому лысеющему старику в чёрной мантии и деревянным молотком в руке с силиконовой нашлёпкой, словно они в ебучем фильме. Говорит: Я ошибся. «Я этого не хотел». — Сколько? — спрашивает Лю Кан. Шан Цунг не понимает. Что, сколько? Лю Кан повторяет: — Сколько ты должен? Шан Цунг проглатывает воздух и открывает рот. Говорит: — Пятнадцать миллионов. Столько он торчит по страховке, учитывая, что госпиталь покрыл сорок процентов. Его отмазали от срока в тюрьме, потому что клинике не нужен сидевший врач и его милое небольшое дельце на первой полосе. С надписью: «Хирург-убийца из Сиэтла!». Или любая подобная срань. А потом его уволили, конечно же. И взяли в другое место, много хуже предыдущего, но, будем честны, он даже не надеялся работать по специальности после такого. — Я достану деньги. — говорит этот парень, сталкер. — Ага. — в ответ кивает Шан Цунг. И снова, в прежнем ритме, дёргает ногой под столом и играется с тапочкой. — Я серьёзно. Я достану. Конечно же он не верит. — Слышу я. — говорит Шан Цунг, — Твоё время — твои десять минут — всё. Давай-ка проваливай, у меня смена через час. — он встаёт, грубо тянет Лю Кана за запястье и показательно — на распашку — открывает дверь, насильно выталкивая его тяжеленную тушу на ступеньки. Даётся это, мягко говоря, с трудом. Он слабо представляет, что ему делать, если этот бугай не захочет уходить. А ведь он, скорее всего, не захочет. — Подожди ещё минутку! — торопливо выговаривает сталкер, пытаясь схватить Шан Цунга за руки, но тот успевает вытолкнуть его наружу. Ему кричат практически в закрытую дверь, в узенькую полоску света: — Сходим на свида- Шан Цунг ахуенно громко захлопывает дверь и быстро проворачивает замок. И стоит над большим прямоугольником двери истуканом, слушая свой пульс и отыгрывающую бласт-битом кровь в ушах, стоит ещё немного, недолго смотрит в рельеф обтянутой кожзамом поверхности. Как будто к нему сейчас ворвутся и точно покалечат. Как в тот вечер, например. Его отрезает от окружающего мира. Как, например, когда ты смотришь в окно, через эту щель между полосками жалюзи, и оттуда ненормально плоско бьёт белым, как будто подсвечивает каким-то пасмурным пятитысячным Кельвином из маркета через дорогу. Примерно также ровнёхонько отрезает светом и улицу, и этого парня, Лю Кана, и возвращает квартире её привычный графитовый сумрак. В тот вечер, в баре, он дал себя напоить, а потом не дал себя отыметь. И его побили. Шан Цунг слушает тишину. Хорошую, контрастно громкую, гладкую. Поджав губы, он возвращается обратно в кровать: досыпать свои крохотные — сколько там осталось, полчаса? сорок пять минут? — и выбрасывает из головы всё ненужное. Старается выбросить — и не может заснуть. Хотя искренне, созерцательно, блядь, этого желает. Он, конечно же, выливает кофе — опрокидывает стаканчики из пакета в слив раковины. И думает, что больше он такого не допустит. Хах. На работе кто-то опять дохнет. Шан Цунг вылетает из машины, хлопает дверью, жмёт по кнопке и на ходу роняет телефон. Свою мобилу. Она выскакивает из кармана куртки. Шаркает стеклом по асфальту на добрые два метра вперёд. По холодному, сырому асфальту после дождя, его телефон словно отпрыгивает и почти залетает под соседнее авто. Шан Цунг даже не успевает оценить ущерб — куда там, — снова пихает мобильник в другой карман и бежит смотреть, как какая-то дамочка, со смазавшимся после клуба макияжем, по утреннему помятая, напоролась с размаху на штырь и продырявила себе кисть. В это время, субботним утром, в их маленьком госпитале на окраине нет других врачей, кроме него. В смысле, есть, но они либо пьяные отсыпаются после пятницы, либо долбят медсестёр в подсобке. Повторюсь. Его вообще не должны были брать на эту работу снова. Так что жаловаться тут не вариант. Вечером — ага, если бы, — на самом деле глубокой ночью, когда наконец заканчивается эта долбаная смена, он достаёт телефон и вертит в руках. Жмёт на кнопку. И ждёт. Держит пальцем кнопку, потом зажимает обе, и своим скиснувшим мозгом думает, что неплохо бы сейчас погуглить, что делать. Смотрит на чёрный экран — разбитый, и отражается в каждом крохотном осколочке. От угла трещинки ползут по дисплею, ползут и тянутся в центр, накрывая друг друга и перемешиваясь. Маленькие осколки — размером с игольное ушко — они колют руки в кармане, и, если провести по экрану пальцем, можно порезаться и всадить их неглубоко под кожу. Порезать рельеф подушечки и изменить структуру отпечатка пальца. Хрен с ним, с экраном. Мобилка-то не включается. Зато этим вечером перестают приходить смс-ки от бывших ухажёров, напоминания о платежах, чеки с онлайн маркетов и квитанции на его имя. Перестают названивать тупые ебланы и монотонно задавать один и тот же вопрос, как прошёл его день и в какой позе он любит. Так проходит вся следующая неделя. Может быть — вполне вероятно — она трескается с четверга сразу на следующий четверг, может быть Шан Цунг совсем запаривается и крепче дохнет, и ничего рядом с собой не замечает. Даже этой ублюдской морды, таскающейся за ним по пятам. Кто-то падает на осколки стекла, напарывается на штыри и заносит инфекцию, кого-то насилуют, избивают, кто-то режется сам, но ему успевают вызвать машину. Кто-то просто слишком тупой, чтобы дожить до тридцати. Кто-то снова не проверился, и в приемной начинают истошно орать. Кто-то рожает не от своего мужа. Ах да, кому-то изменили. Сбили чью-то собаку и привезли сюда. Много вещей — и так всю неделю. Как будто люди сорвались и искренне в этой жизни желают лишь одного — попасть в эту чёртову больницу. Или сразу к нему на стол. Чтобы им в карте расписались его почерком. «Здесь был Шан Цунг, тот парень, та сволочь, убившая мальчика» Через километры по трассе, через пробку на его полосе, когда он шкрябает шинами по колдобинам в асфальте и паркуется под окнами своей квартиры, он начинает моргать так часто, что теряет целые отрывки из окружения. Слипаются глаза, словно намазанные клеем. Он паркуется близко к стене, чтобы ему не поцарапали крыло или не снесли зеркало. Сосед со второго этажа курит на балконе. Сбрасывает пепел себе в чашку и промахивается — попадает на капот машины. Маленькая, мажущая серым пыльца. Мужик вроде полуслепой, потому что здоровается через раз, а может просто недалёкий. Шан Цунг слишком устал — устал для этого дерьма на сегодня и ближайшие несколько жизней вперёд. Он даже не хочет ругаться. Он открывает дверь. Точнее, он мнёт в пальцах холодный ключ и вставляет в скважину, поворачивает. Дверь не заперта. К нему кто-то вломился. Шан Цунг успел нажать на ручку — на автопилоте, спусковой механизм сработал — и дверь потянуло воздухом и сквозняком. Она открывается. А он не хочет входить. Внутри горит свет, у него в гостиной, разложившись руками по спинке дивана, сидит этот парень, Лю Кан. Его потрёпанная жизнью куртка свешивается с подлокотника. Они встречаются глазами, и Лю Кан, который до этого ровно пялился в окно, складывает руки и говорит: — Прости, я не хотел тебя напугать. Говорит это и улыбается. Ждёт реакции. Шан Цунг смотрит на лампу за тонким, толщиной с принтерный лист, абажуром. Зажженную лампу в его прихожей, на снятые чужие ботинки под вешалкой, смотрит на Лю Кана, давящего своим весом миниатюрный дизайнерский диванчик — последнее, что осталось от прошлой жизни и перекочевало за своим неудачливым хозяином в эту жопу мира. Он ничего особенного не думает. Просто заходит, закрывает за собой дверь, бряцает ключи на столик — кидает в кипу смятых чеков, в неоплаченные квитанции и страховые листовки. Смотрит… Он ни на что уже не смотрит. Ему попросту, безвкусно, недосолено — плевать на себя и свою жизнь. Даже если ему сегодня свернут шею за ничтожно маленькую зарплату и спиздят накопления на чёрный день. Сольют с тачки бензин. Может быть, надругаются над его мёртвым телом. Хорошо бы, если именно над мёртвым, знаете? Одна ошибка — и ты никто. Шан Цунг медленно произносит: — Какого хера ты здесь делаешь? Ему хочется пустить себе пулю в лоб. Сегодня. Вчера. Позавчера или завтра. Он знает, как это больно, что можно струсить, сглупить и промахнуться, зацепившись за какую-нибудь «а что, если наладится?». Оступиться, и продолжить жить. Для этого у него есть таблетки. Никакого оружия, только керамика ванны, несколько часов тошноты и блаженный покой. Одна таблетка для лечения всех болезней. Для лечения душевных травм. Усталости. Всех видов боли. Один раз — один чёртов ёбаный раз впусти кого-нибудь в свой дом, и вот, чем это заканчивается. Лю Кан почему-то меняется в лице — смаргивает свою аляписто разбрасывающуюся яркость и словно видит всё в своих естественных красках. В тухленькой ахроматике, в которой Шан Цунг по собачьи не чует запахи, сомом рыщет в болотном иле и роет носом мягкую землю. Лю Кан выныривает из света ламп и, скосив глаза — свои бледные глаза мёртвой рыбы, — подходит совсем уж близко. Настолько, что Шан Цунг может чувствовать его запах. Шан Цунг даже особо не дёргается. Хотя, признаться честно, ему немного жмёт. — Плохой день, да? — Лю Кан мягко говорит и по-свойски лапает — кладёт свои широкие ладони в бинтах на чужую талию. Добавляет: — У меня кое-что для тебя есть. Тебе понравится, обещаю. Это вообще-то мерзко. Так нельзя делать. Нельзя взламывать замок, влезать в чужой дом и трогать, лапать без разрешения. Так не поступают — это неправильно, нечестно, страшно. Шан Цунг по-детски поджимает губы и спрашивает не себя, а кого-то другого: за что ему всё это? Сколько бы раз не казалось, что всё, хватит, в конечном итоге — жить-то всё равно хочется. Лю Кан — этот парень с длинными волосами, перекинутыми через одно плечо, с голой шеей и глубоким вырезом, таким, что через белую хлопковую футболку видно, что он качается, — он прямо сейчас достаёт откуда-то позади себя небольшую коробку, снимает картонную крышку и всовывает в руки Шан Цунга телефон. Новую мобилу с заводской плёнкой. Говорит: — Клянусь, это вышло случайно. Я правда не следил — просто хотел тебя увидеть. Если это его личный кошмар — то он не так уж и плох, думает сейчас Шан Цунг. Даже хорош. Хорош собой, этот Лю Кан с зажившей щенячьей мордашкой и желтушными уходящими с кожи синяками. Шан Цунга физически отпускает первее, когда он понимает, что его не бьют, а потом снова накатывает в напряг: вот эти «подарки» от незнакомцев, они ведь ничем хорошим не заканчиваются. Всегда, в трукрайме хотя бы, дальше идёт какая-то ебалистика. И ты думаешь, ты, сидящий перед своим ноутбуком и тыкающий в монитор пальцем, ты говоришь этим чувакам на видео, которые пережили настоящий Ад: Ты что, не знал, что ты делаешь? Не видел намёков, не считал обстановку? Ты что, настолько тупой? Дальше ты перелистываешь ленту ютуба и забываешь об этой херне. У тебя всё хорошо, пока ты сам не вляпаешься. — Я думал ты бездомный или типа того, — говорит Шан Цунг. — В смысле, у тебя нет семьи, ты взламываешь замки и сталкеришь незнакомого человека. Принимаешь наркотики. Подрался с кем-то и чуть не помер. — Я не принимаю. — Лю Кан говорит, напоминает, словно из всего списка, этого перечня для фетишистов, только это действительно его волнует. — Ага… — У меня ещё кое что есть. — Лю Кан говорит. И тяжело шаркает по паркету большой сумкой, ставит её на кофейный столик, дёргает за молнию и распихивает в стороны стенки. Шан Цунг видит деньги. Видит смотанные в жирные цилиндры стодолларовые купюры. Смотанные по разному, не как делают в банке — по сотне бумажек в ровную стопку. Совсем не так. Плотно набитые цилиндры толкают друг друга в сумке и трутся уголками, деньги сложены так, как это делают бандиты. Он говорит довольно глупую вещь. Только вот ему нисколечко не смешно сейчас. Спрашивает, и, кажется, теряет голос: — Что это? Шан Цунг ковыряет ногтем уголок плёнки с телефона и громко сглатывает. Он всё ещё хочет спать, помните? Адреналин его поизмотал. Он не может нормально задать правильный вопрос. Или убежать, например. С криками, с истошным воплем «помогите, убивают!» забежать в полицейский участок, потому что позвонить он не может. У него есть работающая симка в футляре из-под очков и эта новая мобила с широким дисплеем. Деньги в лежалой спортивной сумке. Смятые в цилиндры, туго обтянутые резинкой. Много денег. Наверное, пару лямов точно. Он хмурится и молча — ошарашенно, не зная, что говорить, — заглядывает Лю Кану в глаза. Тот говорит: — Я не хотел тебя смущать. — и показывает перебинтованной ладонью на сумку, — Ты можешь их забрать. Это для тебя. — Ты кого-то ограбил? — спрашивает Шан Цунг. По горлу словно прокатило песком, и осколками стекла расцарапало, так, что не сглотнешь без боли. — Ты кого-то ограбил, черт возьми. Или убил. Ты кого-то убил, да? Он надрывно смотрит на чужие руки. На открытую кожу пальцев, на ногти, под которыми обычно копы находят частицы кожи и кровь. Смотрит, и не видит там ничего. — Шан Цунг, послушай, тебе не стоит знать, чем я занимаюсь, ладно? Просто возьми эти деньги. Я знаю, ты не брезгливый. Тебе они нужны, а мне нужно — мне хочется — что-то тебе дать за мою жизнь. Ладно? Шан Цунг может только кивнуть. И задать нужный вопрос. — Сколько здесь? — Столько, сколько ты назвал. Они оба стоят над сумкой и смотрят в неё — смотрят сверху вниз. Потом Лю Кан снова перекидывает взгляд обратно на мужчину перед ним, с любопытством и очевидным интересом разглядывает его, совсем немного раздевает глазами, но это уже покадрово и лениво — где-то вдалеке, не здесь. Неважно. А Шан Цунг продолжает с опаской смотреть на купюры. Он вдруг говорит, как будто это имеет значение: — Я округлил. — Без проблем. Можешь пересчитать, если не веришь. — отвечает Лю Кан. Пока Шан Цунг перебирает сумку — заставляет себя это делать, потому что чувствует затылком, как ему вот-вот приставят дуло пистолета, — он пытается не паниковать и вести себя нормально. Он внимательно смотрит на просвет купюры, листает и щиплет бумажные края, пока Лю Кан объедает его холодильник — самым наглейшим образом, копается там в продуктах и, надув губы, читает этикетку на йогурте. Вскрывает его — тянет за краешек фольги, — и просто наблюдает, как медленно меняется выражение лица Шан Цунга. Для него это как представление. Брось голодной собаке кость или что-то в этом духе. Смотри, как она прыгает и виляет хвостом, вот только — только Шан Цунг не собака, и щенячьего восторга в нем нет, как ни посмотри. Шан Цунг поджимает губы и круглыми чёрными глазами смотрит, развернувшись полуоборотом — смотрит, как Лю Кан, подперев столешницу поясницей, ковыряет ложкой в йогурте и архаично улыбается ему. Сейчас впору включить старый добрый Heartaches, перепетый тысячу раз, и чтобы на проигрывателе также потусторонне чьи-то ногти царапали воображаемую пластинку. Скрипели, шелестели, чавкали. Улыбались нежно, по-матерински. Так звучит страх. На его, Лю Кана, кожу абрисом падает свет от вытяжки, от незапертой дверцы холодильника — тонкой полоской жёлтого света, и этот парень, принёсший ему пятнадцать миллионов, он говорит: — Давай всё-таки сходим на свидание? — и облизывает свою ложку.

***

Шан Цунг долго смотрит на табель. Стоит в коридоре, в полупустой приёмной и смотрит. К нему в отделение устроился ещё кто-то, какой-то новый врач, и вот он смотрит на эту незнакомую фамилию и букву «К» рядом — видимо, это имя, — выведенную узким сжатым почерком. И этот кто-то отхапал у него парочку пациентов. Чуть раньше он бы психанул. Сейчас — только задирает вверх брови, и наплевательски ведёт взглядом дальше, на номера палат и другие имена. Смена заканчивается быстро. Шан Цунг хмурится на часы и думает, что такого давненько не было. Он зажевывает щеку изнутри. Допивает свой кофе. Отмечается. Дома его ждёт Лю Кан. Дома. Ждёт. Сталкер-воришка-взломщик. Шан Цунг крутит в руке ключи и поправляет заколку на выходе — отражается в зеркале чёрными глазами и разбросанными по плечам прядями длинных волос. Родинкой на щеке. Отражения продолжают следить за ним до машины. Он — в зеркалах заднего вида, на полированном покрытии какого-то джипа, подержанных расцарапанных авто. В лужах на асфальте. В лужах бензина. И ещё много — много где. Он давно не ощущает себя цельно. Лю Кан, наверное, уже всё про него знает. Наверное, он уже расковырял его ящики вплоть до свидетельства о рождении и детских прививок. Как бездомная собака-ищейка. Что-то много про собак в последнее время. Этот парень ждал его у двери с утра. Сидел на бетонных ступенях, теребил края куртки и бинты на пальцах. Шан Цунг не знает, сколько он там сидел. Не знает, есть ли у него дом. И его — вот такого странного и неуместного — пришлось впустить, потому что Лю Кан так или иначе взломал бы замок. Как они до этого дошли, Шан Цунг не знает. Он умный парень, но, эй, — ещё он смертельно устал. Так что не судите его. Подсчет ошибок, если бы он был цилиндром в автомате для выигрышей, он бы крутился с самого его рождения. До тех пор, пока не износится механизм, не слетят шестерни, расковырявшие истончившийся пластик. Матовый и потертый. Они вроде как встречаются. Он и Лю Кан. Подумать только, а? Почти месяц уже, но Лю Кан почему-то считает, что два. Он говорит: с тех пор, как я услышал твой голос, там, в палате, я не переставал думать о тебе. Говорит, что Шан Цунг стал его спасением. Говорит всё это и смотрит прямо в глаза. На нем уже не осталось тех следов от травм и синяков. Выглядит — как нормальный человек. Лю Кан — он сейчас в спальне, а Шан Цунг держится за дверную ручку и щёлкает замком. Лю Кан поворачивает голову на звук открывающейся двери, свешивая с кровати копну тёмных волос вниз. Видит, как Шан Цунг вешает сумку и куртку на крючок и ищет тапочки. Смотрит, как он заходит в комнату и начинает переодеваться. У него невероятно красивая спина. Это все, что нужно знать, а дальше — это только для Лю Кана. Никаких откровений сегодня. Шан Цунг сдирает с себя свитер, футболку под ним, мнёт в кучку и кидает в корзину для белья. В ванной — все двери открыты, Лю Кан выглядывает из проёма и думает, каково это: жить с кем-то. Делить одну комнату. Одну ванную и одну кровать. Каково делать это с Шан Цунгом. Лю Кан молчит. Он хочет что-то спросить, хочет всего и сразу, но прекрасно знает, что ему ничего не достанется. Потому что Шан Цунг — ткни в него пальцем сейчас, попробуй только дотронуться — и он отгрызет тебе пальцы. Обгладает по костяшку. И будет, впринципе, прав. Но ведь Лю Кану позарез надо, да? Он скучает. Он такой хороший мальчик. Ему больно. Шан Цунгу в спину летит сопение — показательно громкое. И там же, сзади, начинают кряхтеть, скрипеть пружинами под собой, перекатываться и возюкать простынь в складки, злить и выводить на эмоции, — всё, для того, чтобы Шан Цунг обернулся. — Перестань! — взрывается Шан Цунг, когда слышит рядом с собой — совсем близко, когда казалось, что этот придурок наконец заткнулся, — слышит очередной раздражающий звук. Он говорит: — Я дам тебе демерол! Я запихну его тебе в глотку, если сам не захочешь принимать, так и знай! И ещё: — Ты заебал стонать. Пожалей меня, ну? Я так-то смену отпахал. Лю Кан — на него сейчас смотрят убийственным взглядом — на него смотрят! — он тянет в ответ паскудную ухмылку, довольно щурится — и, ладно, вот его дополнительные баллы, — перестаёт дёргаться. Все дело в том, что Лю Кан сожрал весь положенный ему послеоперационный морфин. Принимал по рецепту положенными дозами, но не учёл главного: соблюдать, мать его, постельный режим. А теперь, когда анальгетик кончился, Лю Кан плачется, как ему плохо. В смысле, у него всё болит: болят швы, пальцы, лицо, ноет кожа, мышцы под ней. Он перекатывается на другой бок, чтобы посмотреть Шан Цунгу в глаза, и снова ойкает, шипит и закусывает губы. Спрашивает: — Что ещё за демерол? Шан Цунг отвлекается на ниоткуда взявшийся порез на ладони и скомкано отвечает: — Типа морфина. Лю Кан сзади, кажется, пододвинулся ближе. Какие-то мгновения тишины — и вот он тянется своими ручонками к чужому бедру в домашних шортах, и шикает, когда его бьют по рукам. Он обиженно хлопает глазами и говорит: — Ты опять предлагаешь мне какую-то срань, чтобы потом сказать, что я принимаю? — Тебе ничего не будет. Хочешь, я тоже приму? Хоть отосплюсь. — он свешивает голову и забирается пальцами в волосы. Откидывает их назад и снова выпрямляется. Тихо произносит: — Меня всё так заебало. — Не хочу-у. — ноет Лю Кан. Опускает голову и глухо мычит в матрас. — Хотя… Ну… Ладно, уговорил. Мне правда больно. — говорит это и смотрит на свою руку, на сгиб локтя и выпукло проступающие вены. Шан Цунг не первый раз замечает этот его напряг, возникающий, когда речь идёт о веществах. Он прикидывает, какие там были формы выпуска и дёргает за ручку ящика. Говорит: — Он в таблетках. С этим же нет проблем? И ты заснешь минут через пятнадцать-двадцать. Этот парень, псевдо-сталкер, он пристально смотрит на него и опускает руку обратно. И начинает тараторить: — Это приглашение остаться на ночь? Это ведь оно, да? Мне уже беспокоится за свои органы? Ах, моя бедная печень! Ну началось. Это не приглашение, если что. Просто так вышло. Выходит прямо сейчас, и, вот совпадение, Шан Цунг вдруг ничего не имеет против. Лю Кан ещё ни разу не оставался на ночь в этом доме. А ещё он ни разу не переходил грань, и именно поэтому ему позволено так много. Они сходили на свидание, и там, в кафе на углу улицы, Шан Цунг внёс его номер в список контактов, и заодно почистил его от других недоумков. Теперь у него один — главный недоумок в избранных. И они не спали, если что. Не целовались даже, потому что у кое-кого нет мозгов и он не просёк момент, что вот сейчас было можно. Упустил свой маленький шанс и теперь, продавливая своим весом матрас, так, что сидящий рядом Шан Цунг чувствует позади себя небольшую пропасть, этот парень играючи сунет руки — снова к бедру и снова получает по пальцам. Как они до этого дошли, Шан Цунг не знает. Парень за свои пятнадцать лямов ничего до сих пор не потребовал, хотя, знаете, мог бы. Так сделал бы любой на его месте. Купил бы его, Шан Цунга. Даже если так дорого он и не стоит. Этот парень-сталкер-взломщик-вор-наркоман-итд делает абсолютно неестественные для своего образа вещи. И это сбивает с толку. А шутки про печень и медиков всегда вусмерть его раздражали. Они идиотские, и никто почему-то не может этого признать. — Это не смешно. — Шан Цунг так и говорит, пока роется в ящике, шелестит там блистерами и, сузив глаза, пытается прочитать срок годности, — банально до жути. — достаёт пузырёк из тёмного стекла и вертит крышку и протягивает Лю Кану белую, как простыни, таблетку. — Ну а мне смешно. — ему отвечают, Лю Кан засовывает таблетку в рот и глотает без воды. — У тебя всё для этого есть: скальпели в ящике, лед в морозилке, большая ванная. А я ведь даже не пью. Ну находка, скажи? — Так что за проблема с веществами? — Шан Цунг спрашивает, съехав рукой себе на шею, растирает дальше к спине забитые мышцы. — На мальчика из приличной семьи ты не тянешь. Или в завязке? — Сестра моей бывшей кололась. Жуткое зрелище. Что-то потом случилось с её ртом. Шан Цунг ничего не отвечает. Впервые слышит про бывшую и думает, как плохо они на самом деле знакомы. В смысле, этот парень знает слишком много, а Шан Цунг — наоборот, почти ничего. Лю Кан лежит, распростёршись руками в стороны, лежит и болтает ногой. Говорит: — Я ничего не чувствую. — Вот именно. Скоро отключишься. Шан Цунг ложится рядом — ну, почти рядом, на какой-то оставшийся уголок от кровати. Но ему, в принципе, не жмёт. Когда главный недоумок отключится, он спихнёт его тело на пол и поспит нормально. — Тебе не противно? — Лю Кан вдруг рывком поворачивается, почти подмяв его под себя, и впечатывается глазами в чужой профиль. Шепчет, скосив бледные глаза в узкие полосы: — С мужчиной… Шан Цунг сперва не совсем понимает, о чём речь. Так уж вышло, что у него идеальная «шестёрка» по шкале Кинсея. Его не интересуют женщины. Он говорит: — Я копался в твоих кишках, милый. Так что нет. Ему не противно. Напряжно — да; есть ли мысли, что его ночью задушат подушкой, или, просто обхватив его шею крепкими ладонями, сожмут до хруста, пока он давится своим же голосом — тоже да. — Звучит очень горячо. Скажи ещё что-нибудь? — просит Лю Кан. Он лежит совсем близко. Дышит в плечо, шею и смотрит. Голодно таращится на чужие губы и это видно. Шан Цунг произносит: — Иди на хер. И хмурится. Игнорирует и смотрит в потолок. Раз — трещина. Два — рыжий подтек воды со второго этажа. Три… — Обломщик. Шан Цунг… Лю Кан нашаривает на простыни его руку — находит её меж их телами и тянет на себя, сплетает их ладони вместе, концентрируясь взглядом на кончиках пальцев. На мягких подушечках, ровном срезе ногтей — коротких и гладких, чтобы не рвать латекс перчаток. Лю Кан тащит их в рот, сухо целует по костяшкам, вкладывая в эти сплетения вен и сухожилий свою незатейливую романтику. Но, надо признать, Шан Цунгу этого хватает сполна, чтобы разгладить морщинку меж бровей и выдохнуть. Он не умеет читать мысли. Он не знает, что в голове у этого парня. Он до сих пор не уверен, стоит ли ему опасаться. — Можно тебя поцеловать? — Лю Кан спрашивает. Шан Цунг чувствует себя сдувшимся воздушным шариком. Плоским и пустым. Он говорит: — Скажи мне честно: зачем ты это делаешь? Подарки, внимание. Хочешь переспать? В принципе, он даже готов. Серьёзно, за такую-то сумму это было бы странно — ничего не требовать. Но хочется ему совсем другого. И верить хочется тоже — чьим-то сладким словам, передаваемым из уст в уста. Знает ли он хотя бы одного человека, который действительно любил? Отношения больше похожи на игру в «справедливость». «Ты мне, я тебе», и вот люди делят друг друга на запчасти, пытаясь понять, кто кому больше задолжал. — Не обязательно. — говорит Лю Кан и притирается к его ладони носом. Дышит горячим воздухом в кожу. — Мне нужен партнёр. — Может, лучше подельник? Тебе бы подошло. — Не-а. Партнёр — в жизни, любви, понимаешь? Я всегда думал, это будет девушка, но сейчас думаю иначе. Он замолкает, рисуя по чужому профилю абрис — контур носа, губ, подбородка. Говорит, задерживаясь взглядом на приоткрытых губах Шан Цунга: — Я выбрал тебя. Выбрал с самого начала. Я решил, если я выкарабкаюсь, ты станешь моим. Лю Кан произносит эти слова очень серьёзно. Совсем немного сжимает его руку в своей ладони. — Это эгоистично, не думаешь? Нравится присваивать? В детстве игрушек не было, что-ли? — Шан Цунг пытается язвить. Устало и на автомате. Но Лю Кана это не задевает. Он говорит: — Так можно? Поцеловать? — Ну да. — кивает Шан Цунг. Ну и… и ждёт. Смотрит, как Лю Кан перекатывается на него сверху. Грузно нависает и шумно дышит. Ему немного сложно — сложно переносить вес на дрожащие пальцы и кисти, и он, надо признать, совсем немного нервничает. Ну, так оно кажется по крайней мере. А потом он, промедлив так в сомнениях свою и чужую тоску по любовной ласке, плотно припечатывается губами, наклонившись поудобнее, чтобы они не столкнулись носами. Плотно прижимается, лижет, не даёт вздохнуть — по ощущениям, как капкан. Шан Цунг жмурится и пихает его коленом в бок, и, когда Лю Кан поднимает свою голову, берёт его лицо в свои ладони и целует сам: медленно, лениво, в своём усыпляющем ритме. Показывает, как надо. Есть разные виды поцелуев: пылкие и горячие, когда тебе хочется сожрать человека, откусить ему нос, вгрызться под шею и доедать уже там, спускаясь всё ниже и ниже. Или, как делают женатики — сухой чмок в губы, в щёку. Иногда в лоб. Шан Цунгу просто нравится вести, нравится самому задавать темп, и ему нужны эти промежутки воздуха, чтобы не отъехать крышей. Отрываться, размыкать губы с паутинкой слюны и вплавляться в человека взглядом, чтобы потом по второму кругу влажно хлюпать ртами и ощущать где-то гладкий где-то шершавый язык. Забираться глубже, вплетаться пальцами в волосы, тянуть на себя, ближе, крепче, теснее. Гладить по лопаткам, забираться под футболку, чувствовать на себе этот вес. И, знаете, самым лучшим из всего этого, вишенкой на торте — знать, что этот человек, которого ты пустил себе под кожу, не воткнёт тебе под ребро нож. Что он наконец окажется тем самым — просто хорошим парнем, каким угодно странным, но хорошим. Верным. Любящим. Пометить это в бланке, выставить галочки напротив этих качеств. А потом он выпускает лицо Лю Кана из ладоней, когда, наигравшись, хочет посмотреть ему в глаза. Шан Цунг не знает, как должен выглядеть тот самый человек, но каждый раз надеется, что ему повезёт. Лю Кан обезумевши смотрит на него сверху, тяжело дышит, словно пробежал ебучий марафон, сыплет сверху волосами, и эти пряди Шан Цунг пальцами убирает ему за ухо. Может, демерол включил ему какой-то тумблер в голове и показывает хорошие картинки. А может, Лю Кан, с его выпученными глазищами, придушит его и точно убьёт. Ни в чем нельзя быть уверенным, понимаете? Он совсем немного параноик. А как не быть им в этом чёртовом мире. Но Лю Кан снова тянется вниз, к губам, сунется настырно, как голодная собака к пустой миске, и хочет повторить за Шан Цунгом годами отработанные действия. По хорошему, он должен был уже отключиться. Но с этим парнем, похоже, всё не так. — Понравилось? — выдыхает ему в губы Шан Цунг. — Первый раз с парнем целуешься? — Да. — Лю Кан бормочет ему в шею, лезет рукой под футболку и горяченными пальцами трогает талию. Лезет рукой дальше, к груди, и сжимает. — Понравилось, и да, первый раз. Он сглатывает и елозит глазами по чужому лицу, словно что-то ищет. И начинает быстро, на одном выдохе, говорить: — А переспать с тобой можно? Или это табу? — спрашивает, потом всё же немного думает, карикатурно показательно, надув губы. — Знаешь, а мне ведь даже не жмёт. Даже если ты вообще не захочешь — не проблема. У Шан Цунга получается только нахмурить брови и по инерции молча охуеть. Он говорит: — Я всё не могу понять, ты правда такой или просто прикидываешься? — Я… что, прости? Я не знаю. — Лю Кан отстранённо смотрит на него сверху вниз, скашивает глаза — словно откатывается далеко на мили в прострацию. И медленно шепчет: — Я, кажется, сейчас усну… И тут же падает на него сверху. Он охрененно тяжёлый — вжимает в матрас, так, что хер ты его столкнёшь. Шан Цунг упирается ладонями ему в грудь, кое-как выскабливается из-под него и, подоткнув губы в полоску, таращится на матовую тёмную макушку, на пучок волос, собранный под красной лентой. Лю Кан уткнулся лицом ему в живот. Он что-то мычит, приподнимается и глухо произносит, куда-то вслепую: — Только не уходи… Ладно…? Скажи, что не уйдёшь… Шан Цунг кладёт ладонь ему на голову. Говорит своё: — Ладно. — соглашается. Немного думает, вплетает пальцы под ленту, невесомо гладит по волосам. И произносит: — Я не уйду. Доволен? Лю Кан молчит. Укладывается у него на животе и молчит. Больше не двигается. Шан Цунг начинает слышать тишину. Огромную и оглушающую тишину. Словно после хлопка — раз! — и всё затихло. Как лопнувший воздушный шар. Партнёр или подельник — понятия относительно смежные, если мы говорим про любовь. А про что мы вообще здесь говорим? Шан Цунг смотрит на него, и вот сейчас — да, — думает про что-то особенное.

***