Skandal

      Затянувшееся тягостное молчание, повисшее между ними, разбивается полуистеричным:       — Малфой?.. Ты сейчас шутишь, наверное, да?       С плохо скрываемой ненавистью Рон смотрит на него и на Драко, и Гарри чувствует, как нить их дружбы тает с каждой секундой. Этот взгляд рушит всё, ломает годами выстроенное, бедами выстраданное — взгляд, в котором читается непринятие.       Но Гарри всё ещё надеется.       Его пальцы сжимают пачку сигарет в кармане мантии. Он не решился взять за руку Драко и теперь испытывает острый, душащий недостаток прикосновения.       "Всё нормально, это первая реакция, он успокоится и поймёт" — именно эта мысль не даёт Гарри впасть в отчаяние и разрастись боли за грудиной.       Он хочет сказать, что по-настоящему счастлив сейчас, и рассчитывает, что это смягчит друга, но Драко опережает его:       — Послушай, Рональд, - начинает он, однако Рон, в миг рассвирепев, рычит:       — Заткнись, грёбаный гомик! - друг задыхается от гнева и, кажется, готов достать палочку, кажется, готов проклясть Драко, и становится страшно от пустоты в ноющем сердце, где только что, вспыхнув, сгорели остатки надежды и веры в нерушимую дружбу. — Это всё твои проделки, это всё!..       Рон кричит, а Гарри не слушает. Он ведёт плечами, тяжело выдыхает, берёт Драко за руку и уходит прочь.

***

      Гарри проводит вечер в тишине осмысления и безмолвно оплакивает утраченное. Драко ходит по дому бесплотной тенью, не говорит ничего, но даёт понять, что он рядом, если вдруг окажется нужен.       Драко, несомненно, всегда очень нужен. Но Гарри предпочитает горевать в одиночестве.       Когда небо над Лондоном густеет до глубокой звёздной синевы, в окно гостиной стучит сова, и Гарри совершенно точно знает, от кого она.       Гермиона пишет:       "Не злись на него, Гарри. Рон погорячился, но он просто беспокоится о тебе."       В скудных строках узких слепленных друг с другом букв сквозит паршивой дипломатией и почти заявлением "я на его стороне."       Гарри не удивлен, но он всё же надеялся.       Напрасно и глупо.       Он бы тоже принял сторону Драко. Всегда и при любых обстоятельствах.       — Что там? - Драко, возникший в проёме двери, кивает на письмо в руках Гарри, беспокойно теребит пуговицу на манжете, поджимает губы, ждёт, очевидно, неприятных новостей.       Пергамент летит в камин, а Гарри отвечает:       — Ничего особенного. Всего лишь ещё одна потеря.       Драко молчит, опускает плечи. Он опечален, и он понимает.       Он единственный, кто понимает.

***

      Драко минуту смотрит на ворота родного дома, не решаясь взмахнуть палочкой и войти.       Гарри не торопит, но волнуется всё больше и больше. Возможно, зря они это затеяли.       — Если не хочешь, вернёмся домой, - его предложение звучит скорее как просьба: он до дрожи не желает находиться в этом месте, но обещал быть рядом с Драко так же, как тот был рядом при разговоре с Роном.       Драко качает головой.       — Нет, я... Я хочу. Давно пора. Они всё равно узнают, - его голос срывается, но он продолжает: — Они же мои родители, что может случиться плохого, правда?       Гарри не уверен, что в семье Люциуса Малфоя не может случиться плохого, но вслух говорит:       — Конечно, - и сжимает ободряюще прохладную кисть в своей ладони. — Они любят тебя и примут любым.       Драко наконец рассекает воздух палочкой, и ворота перед ними беззвучно отворяются.       Люциус и Нарцисса, потревоженные чарами оповещения, встречают их на пороге дома. Они переводят недоумевающие взгляды с сына на его неожиданного спутника, но приветствуют сдержанно, холодно, без лишних неудобных вопросов. Люциус приглашает пройти в дом, а Гарри улавливает всё нарастающую тревогу в нервных отрывистых движениях Драко.       Гарри чувствует, что он на грани.       Когда они входят в просторный вестибюль, Гарри незаметно касается внутренней стороны ладони Драко, и тот ловит его пальцы, держит крепко, не собираясь отпускать. Они замирают посреди вестибюля, обращая на себя взгляды старших Малфоев.       — Что такое, сын? - ровно спрашивает Люциус, но видит их сцепленные руки и меняется в лице.       Нарцисса делает вид, что ничего не замечает.       — Мама, отец... - Драко не справляется, его едва не трясёт от страха, и Гарри вдруг понимает, что всё это совершенно точно ничем хорошим не закончится. — Я должен сказать вам... Дело в том, что я... что мы с Гарри... Мы с Гарри вм...       Он не успевает договорить.       Люциус вскрикивает:       — Нет! - делает шаг и в следующее мгновение бьёт сына по лицу.       Гарри в ужасе отшатывается, а Драко хватается за горящую алым щёку.       — Как ты смеешь! - вопит Люциус. — Порочный ублюдок! Как ты смеешь вываливать на нас всю эту грязь! Как ты смеешь притаскивать в дом своих мерзких любовников! - он снова замахивается, но Гарри бросается на него, отталкивает, закрывает плачущего Драко собой.       — Не трогайте его! Уберите руки!       Нарцисса всхлипывает, прикрывая ладонью рот, однако не вмешивается, а Люциус шипит в ярости:       — Это твоя месть, Поттер? Хочешь опозорить нашу семью? Хочешь унизить меня?       Ох, это так в духе Люциуса!       — Мир не вертится вокруг вашей персоны, мистер Малфой, - сквозь зубы цедит Гарри, прикидывая, пора ли уже доставать палочку или ещё рано.       — Тогда что тебе нужно от моего сына? - не унимается Люциус. — Если об этом узнают, Золотому мальчику всё спустят с рук, а Драко до конца жизни не отмоется от позора!       Что ему нужно?       В голове толкутся тысячи мыслей: его любовь, его нежность, его присутствие рядом — он просто нужен, и это не выразить словами, поэтому Гарри говорит лишь:       — Я бы объяснил, но, боюсь, вы не способны понять.       Драко за спиной Гарри приходит в себя, кладёт руку на его плечо. Голос Драко наполнен слезами, но звучит куда более твёрдо:       — Прости, отец. Я должен был сказать. Мы устали скрываться и хотим объявить всем.       У Гарри замирает сердце. Он ждёт взрыв, и Люциус, побледнев, взрывается:       — Объявить всем?.. Ты сумасшедший! Ты... Мерлин! Когда ты одумаешься, будет уже поздно, ни одна чистокровная девушка не согласится связаться с тобой! Ты уничтожишь нашу семью, Драко! Твоей единственной задачей было обеспечить роду наследников, но даже с этим ты не справился! Ты поставил крест на фамилии Малфоев! - его трясёт от искрящей в глазах злобы, он хватает урывками воздух, прячется в ладони, пытается успокоиться. Пальцы на плече сжимают крепче, Драко едва дышит, ожидая, что произойдёт дальше. Отняв руку от лица, Люциус предстаёт перед ними с привычной непроницаемой маской. Он произносит сухо: — Не хочу знать тебя, не хочу знать о тебе ничего, отныне ты сам по себе. Сын-гей мне не нужен.       Драко едва не падает.       — Папа... - неверяще шепчет он.       Нарцисса решается вмешаться:       — Люциус, нельзя же...       Но муж не слушает её.       — Убирайся, - требует он. — Убирайтесь вы оба. У меня больше нет сына.       Гарри не представляет, каких сил стоит Драко развернуться и покинуть свой родной дом, не разрыдавшись перед отрёкшимися от него родителями.       Драко рыдает позже, зарывшись в одеяла, рыдает весь вечер и не может унять истерику, пока не выпивает целый бутылёк успокоительного зелья.       Он лежит на коленях Гарри, опухший, раскрасневшийся, мокрый от слёз, всхлипывает изредка и смотрит в потолок. Гарри перебирает пряди белых волос, с сомнением предлагает:       — Может, никому больше не скажем?       — Почему?       — Чтобы не стало хуже.       Драко переводит на него потухший, безжизненный взгляд, от которого становится тяжело в груди, и произносит бесцветно:       — Разве может быть хуже?       Драко не ждёт ответа. Он отворачивается к окну и, не сказав больше ни слова, забывается тревожным сном. Гарри же той ночью совсем не может уснуть.

***

      Пророк взрывается новостью, невиданной сенсацией: Мальчик-который-выжил и Мальчик-который-с-меткой — вместе.       Неслыханный скандал — Поттер оказался геем! И не просто геем, а предателем всего доброго, ценного и важного.       Не оправдавший надежд волшебников Герой-извращенец и обольстивший Национальную легенду Пожиратель не сходят с первых полос уже три недели: их видели тут, их видели там, Скитер строит теории о том, как это случилось и кто виноват, непрерывно ведутся интервью с экспертами, уверяющими в один голос, что подобные связи поощрять нельзя, что это отразится на детях и подаст им плохой пример.       Ведь разве может мальчик, имя которого на слуху у каждого, любить мальчика, имя которого каждым полощется?       Разве может мальчик в принципе любить мальчика? Да ещё и на виду у всех!       Разве могут они делать это безнаказанно?       Магическое сообщество считает, что нет.       Их дом скрыт Фиделиусом, но на работе Гарри получает и гору писем, и осуждающие взгляды в спину. Это не так непрятно, как казалось, и вполне терпимо, однако Гарри сильно беспокоится за Драко.       Драко прячет свою боль и пытается улыбаться, но выходит плохо, и Гарри видит, как дрожат его губы, сжимаясь в напряжении, как блестят глаза от невыплаканных слёз. Смех Драко — тусклый, взгляд — виноватый, поцелуи — отчаянные.       Гарри понимает, что объятья, крепнущие с каждым днём, говорят: "У меня больше никого не осталось" — и это совершенно ненормально.       Истерика, происходящая вокруг, выходит за рамки, но Гарри иногда кажется, будто он заслужил всё это, будто так он платит за годы беспочвенной славы, за звание Избранного и любовь толпы.       Но ведь Драко не заслужил, ничем в своей жизни не заслужил, и Гарри хочется выть от бессилия и несправедливости.       Гарри боится за него, хоть и убеждает себя, что нет объективных причин для паники, но однажды в его кабинет врывается Патронус с сообщением о том, что на Драко напали, и мир рассыпается осколками.       Внутри всё застывает, а земля уходит из-под ног.

***

      Гарри помнит только как получил Патронус, но как оказался в Мунго уже не помнит.       Будто бы мгновение разделило вспыхнувшее в груди чувство всепоглощающего страха и свет палатных ламп, полоснувший по глазам. Вот он в Аврорате — а вот уже у больничной койки в окружении белых давящих стен.       Но — Мерлин, хвала тебе! — Драко жив, относительно цел, как минимум настолько, чтобы сидеть и морщиться от раздутой шумихи и от запаха зелья, которое медиведьма пихает ему под нос.       Когда ведьма уходит, Гарри произносит, охрипнув от волнения:       — Сектумсемпра?       Драко цокает, бубнит:       — Всего лишь плечо задело. Какой-то бешеный бросился на меня в Косом переулке, я и сообразить ничего не успел.       — Что?.. Зачем?       Драко жмёт плечами и продолжает делать вид, будто его это мало беспокоит.       — Он орал, что я извращенец и шлюха, говорю же, псих конченый.       Извращенец и шлюха?.. Проклятье.       Происходящее напоминает какой-то отвратительный сон, и Гарри отчаянно хочет проснуться.       — Это же травля, Драко.       — И? - Драко поднимает на него пустой взгляд, словно ему кажется нормальным лежать здесь перебинтованным, напичканным кровевосстанавливающим после нападения. — Мне не привыкать.       Это слишком.       Его слова — это слишком.       Его безразличный тон, его смирение с людской ненависть, как с чем-то разумеющимся и неизбежным, его кровь, пропитавшая бинт на плече, — всё это слишком, поэтому Гарри принимает единственно правильное решение за них обоих и заявляет уверенно:       — Мы уедем.       Драко вскидывает на него покрасневшие глаза, хмурится.       — Что? Куда?       — Туда, где нас никто не найдёт.       Гарри знает, что Драко будет противиться: это не столько реальный протест, сколько его сварливый характер, но Гарри твёрд в своём намерении и готов увезти Драко силой, если понадобится.       — С ума сошёл? - предсказуемо шипит Драко. — Им скоро надоест, не надо пороть горячку.       О, как здорово! А когда надоест? После смерти одного из них?       — Ты мог умереть сегодня, - слово "умереть" даётся Гарри нелегко, зато Драко не испытывает перед ним никаких трудностей и небрежно бросает:       — Я мог умереть сотню раз, но, как видишь, жив до сих пор.       Отвратительный разговор.       Его не должно быть.       Никто не должен бояться потерять любимых, уговаривать их бежать от ненависти, стоя в больничной палате и благодаря Мерлина за то, что рана, нанесённая нападавшим, оказалась несмертельной.       Гарри выдыхает искреннее и болезненное:       — Я не хочу рисковать тобой, Драко.       И взгляд Драко смягчается. Он пристально смотрит и долго молчит, будто пытается прочитать в лице Гарри ответы.       Гарри ждёт терпеливо и наконец слышит:       — Ты готов всё бросить ради меня?       На сердце становится легче. Гарри улыбается и едва-едва касается пальцев Драко, покоящихся на белой простыни.       — У меня, кроме тебя, ничего и нет.

***

      На улице гадкая осенняя морось — не дождь, а мокрая пыль, оседающая душной влагой на коже. Гарри фыркает, едва выйдя на крыльцо, разворачивается, возвращается в дом за зонтом.       Здесь, в этой богом забытой магловской деревушке, они используют магию лишь в случае крайней необходимости, и водоотталкивающие чары в число необходимых не входят. С непогодой легко справляется и обычный зонт.       Гарри подхватывает свой синий из сушилки возле двери и тут же слышит совсем рядом:       — Купи ещё тыквенный сок, - через секунду Драко выглядывает из арки, отделяющей кухню от прихожей, добавляет: — Тот, который в бутылке. Не в коробке.       Гарри поправляет шарф и усмехается.       — А если в бутылке не будет?       — Тогда действуй по обстоятельствам, - уклончиво отвечает Драко, недовольно искривляя линию рта.       — Если что, я позвоню тебе, - обещает Гарри, ожидая бурю протеста.       Буря не следует, но следует протест:       — Не надо. Просто купи, что есть.       Гарри вздыхает, настаивает:       — Драко, ты должен научиться пользоваться мобильником, - и смотрит на багровеющего Драко назидательно, готовясь выслушать тираду о том, что он вообще-то ничего никому не должен, но Драко только смиренно выдавливает:       — Ладно. Звони. Если что, - и исчезает за откосом арки.       Гарри, улыбаясь, выходит за дверь. Он не может удержать себя от желания подглядеть за Драко, потому что почти уверен, что тот всё это время будет сидеть над мобильной трубкой, вздыхая и нервничая. Гарри спускается с крыльца, сворачивает на газон, подкрадывается к окну кухни, видит Драко, нависшего неподвижной тенью над покоящимся на столе мобильником, и, качая головой, тихо смеётся.       Гарри щёлкает кнопкой зонта, спешит к калитке по дорожке, усыпанной щебнем, выходит со двора и, ловко огибая лужи, направляется в магазин за углом.       В дверях натыкается на мистера Хиггинса.       — Мерзопакостная погода, Гарри, - сетует мистер Хиггинс. — В такую хмурь и носа на улицу высовывать не хочется, но Марта отправила меня за молоком и яйцами, - он демонстрирует пакет, набитый доверху явно не одиними яйцами с молоком. Гарри замечает бутылку хереса, а мистер Хиггинс продолжает: — Вечером будет черничный пирог. Приходите, выпьем по стаканчику. Вместе с Драко, разумеется.       Гарри не признаётся сам себе, но он боится таких приглашений. Здесь никто не знает о них, здесь они — друзья, живущие вместе, чтобы было дешевле и веселее. Они сохраняют дистанцию на людях, изображают дружбу, и Гарри не хочет даже думать о том, что может случиться, если правда обнаружится. Гарри не повторит ошибки снова, не признается, не подвергнет Драко опасности. Поэтому он улыбается вежливо и говорит:       — Спасибо за приглашение, мистер Хиггинс. Я спрошу у Драко, но вряд ли: кажется, он собирался к своей девушке, а мне бы листья убрать на заднем дворе... В любом случае, я позвоню вам и сообщу, хорошо?       Он лжёт почти без запинок и не краснеет даже. Ложь стала неотъемлемой частью их жизни, ценой за спокойствие и безопасность, поэтому Гарри не испытывает угрызений — он просто защищает то, что дорого. Мистер Хиггинс вздыхает, расстроенный.       — Надеюсь, вы всё же надумаете. Вечера стариков очень скучные, - и, попрощавшись, уходит за угол.       Колокольчик над дверью звенит приветственно, небольшой магазин почти пуст, и Гарри ходит с корзинкой и списком вдоль стеллажей, набирая продукты к ужину. К счастью Драко и к сожалению Гарри, тыквенный сок в стеклянной бутылке есть, а необходимости звонить нет. Две бутылки перемещаются в корзину, и Гарри задумывается над ещё двумя: Драко ведь выпьет эти за день и завтра снова отправит его в дождь за добавкой. Но нести тяжело, если учесть, что в списке ещё значатся тыква, лук, морковь, галлон молока, и всё это весит немало. Гарри решает, что просто не даст Драко оприходовать две бутылки за раз, и разворачивается в сторону овощного отдела.       — Ой! - низенькая круглая миссис Пристли, внезапно оказавшаяся чуть не под ногами Гарри, собирается упасть, но Гарри успешно ловит её за локоть. — Спасибо, мой дорогой, - благодарит она, улыбаясь. — Ты такой ловкий! Наверное, спортсмен, - "был ловцом Гриффиндора" — думает Гарри и с тоской осознаёт, что не летал уже целую вечность. Миссис Пристли шутливо щиплет его за плечо, щупая мышцы, и спрашивает: — Как ты? Всё хорошо?       — Да, в полном порядке, миссис Пристли, спасибо, что спросили, - Гарри улыбается и хочет так же любезно поинтересоваться делами миссис Пристли, но она произносит:       — А как мальчик твой? Как Драко? - и сердце обрушивается вниз.       "Мальчик"?..       Нет, она же не могла...       У Гарри сжимается горло и холодеют руки.       — Он не... - севший голос отказывается подчиняться, но Гарри нужно оправдаться, нужно изобразить искреннее недоумение, возможно, посмеяться даже — ведь это глупость, правда? Они же оба парни. — Мы вовсе не...       Ничего не выходит. Паника поглощает, и Гарри уже мерещится свет в больничной палате. Он чувствует, как свербит в носу от подступающих слёз.       Миссис Пристли, наблюдая его растерянность, спохватывается:       — Ах, прости меня, Гарри! Я лезу не в своё дело, мой дорогой. У тебя наверняка есть причины держать это в тайне, а я так неосторожно сболтнула лишнего...       О великий Мерлин! Почему она говорит так, словно всё давно знает?       Гарри наконец находит в себе силы натужно посмеяться и выдать что-то более-менее связное:       — Нет никакой тайны, мы не вместе, Драко — мой друг, не более, - однако его ненадолго хватает: миссис Пристли смотрит так, будто не верит ни единому слову, и он не может больше ни улыбаться, ни адекватно складывать звуки: — Мы не... м-мы не геи, и...       И воздух кончается, а Гарри не знает, как снова вдохнуть.       Её взгляд снисходительно-сочувствующий. Она, видимо, смеётся над его жалкими попытками солгать.       Какое же дерьмо.       Гарри уже представляет, как вернётся домой и начнёт собирать вещи, но миссис Пристли кладёт ладони на его плечи и говорит мягко:       — Ты совершенно напрасно переживаешь, Гарри. Никого, кроме вас, это не смущает. Вы оба замечательные мальчики, и мы вам очень рады. Видимо, там, откуда вы сбежали, у людей была другая позиция. Мне жаль, правда, так не должно быть, но, уверяю тебя, я не знаю здесь никого, кто осудил бы вас.       В её глазах плещется искренняя доброжелательсть, и Гарри теряется. Он не может поверить услышанному.       Как это "никого не смущает"? Как это "мы вам рады"?       Неужели такое возможно?       В голове сумбур, а голос всё ещё плохо слушается.       — И.. все догадались, да? Как все догадались?..       Миссис Пристли, кажется, пугается его очевидной паникой, граничащей с истерикой. Она вдруг обнимает Гарри и, похлопывая его по спине, произносит сочувственно:       — О, дорогой мой... - Гарри стоит, не зная, куда себя деть. Корзинка с продуктами оттягивает руку, ему страшно до дрожи, но от дружеских объятий становится легче. Миссис Пристли отстраняется и выглядит ещё более сожалеющей. — У нас тут большинство старики, и мы за жизнь повидали столько, что научились различать взгляды друзей от взглядов возлюбленных, - она улыбается совершенно ласково, по-матерински, и Гарри осознаёт, что верит ей: невозможно так натурально притворяться. Отчаянно хочется, чтобы всё, что она говорит, было правдой, и Гарри несмело улыбается ей в ответ. Лицо миссис Пристли светлеет, она делает шаг назад, обещает: — Не беспокойся, Гарри, вам ничего не угрожает, - и машет рукой, прощаясь: — Передавай привет Драко и напомни ему, что я зайду на днях за тем волшебным средством от тли, которое он обещал мне.       Она уходит, а Гарри смотрит ей вслед с ощущением одновременно и радости, и тоски.       Все знают? И ничего не сказали им? Не изгнали, не затравили, не подожгли их дом?       Они просто здороваются на улице и зовут в гости, просто обнимают в магазине, просто... принимают?       Не укладывается в голове, что люди, знакомые с ними только год, смогли принять их, но те, кто всю жизнь провёл рядом, отвернулись. Возможно, дело в том, что одни маги, другие маглы, возможно, дело в возрасте или в том, что ни миссис Пристли, ни мистер Хиггинс никогда не возлагали на Гарри каких-либо надежд и не в курсе, что означает татуировка на предплечье Драко.       Может, они просто хорошие люди, Гарри не имеет понятия, но тепло разливается за рёбрами, и хочется поделиться им с единственным, кто важен.       Гарри вынимает мобильный из кармана, находит имя Драко в телефонной книжке, нажимает кнопку вызова, ждёт, не в силах унять глупую улыбку на пол-лица.       Через три долгих гудка в трубке становится тихо и слышится напряжённое дыхание.       — Драко? Ты там?       — Там, - сдавленно отвечает Драко. — Точнее здесь. Точнее я на кухне. В нашем доме.       Гарри чуть не плачет от счастья и желания рассмеяться.       — Почему ты молчал?       Драко нехотя признаётся:       — Я забыл, что нужно говорить, - он пыхтит, злится и бубнит сбивчиво: — Это всё невероятная глупость. Зачем ты звонишь? Сока в бутылке нет? Я подумал и решил, что если нет в бутылке, то лучше возьми вишнёвый. Я не хочу ту парашу из коробки, он не тыквенный ни разу и...       — Драко, - Гарри, кажется, всё-таки вот-вот расплачется.       — Что?       Он выдыхает нежное:       — Я люблю тебя, Драко, - и слышит на другом конце тишину.       Драко, понизив голос, осторожно спрашивает:       — Ты в магазине?       — Да.       — Там никого нет, что ли?       — Не знаю, вроде, кто-то ходит.       — Услышат же, - он шепчет и явно нервничает, но Гарри говорит твёрдо:       — Мне всё равно, - он почти не сомневается: в нём горит необъяснимый восторг, хоть тревога всё ещё травит сердце, но Гарри, наверное, впервые в жизни чувствует себя правильным. — Правда, теперь всё равно. Это ведь нормально, да? То, что мы вместе, и... мы не должны прятаться. Мы ничего плохого не делаем.       — Ты уверен? - Драко в растерянности, и это немудрено: именно его кровь была пролита, он боится, и Гарри боится точно так же, но ещё ему страшно всю жизнь провести, скрываясь по подвалам, как крысы.       — Нет, но... Хочу попробовать, - Гарри часто моргает, чтобы прогнать предательскую влагу из глаз, и усмехается: — В случае чего, в Англии тысячи деревень, где нас не знают.       — Это не смешно, - строго говорит Драко, но через секунду со вздохом произносит: —Ты прав. Я тоже устал и, наверное, всё будет хорошо... То есть должно быть, - он замолкает ненадолго, о чём-то думает, Гарри слышит звук его нервных шагов по деревянному полу кухни. Наконец Драко успокаивается, останавливается, шепчет: — Я тоже люблю тебя, Гарри.       Голос Драко дрожит от улыбки и непрошенных слёз, а Гарри умирает от счастья.       — Это самое главное.       Драко коротко смеётся, немного истерично, но от его радости собственная радость множится до фейерверка в груди.       Гарри в который раз тонет в захватывающем чувстве любви и благодарности за то невероятное, тёплое, светлое, что живёт в его сердце.       — Так вот, - тянет Драко в мобильной трубке. — Если нет тыквенного сока в бутылке, то возьми вишнёвый, но не тот, который в зелёной коробке с деревом, а тот, который...       Гарри не останавливает его, кивает зачем-то, а сам мыслями блудит далеко. Драко счастливый там, по ту сторону динамика; он совершенно точно топчется возле обеденного стола, и через десять минут Гарри придёт, обнимет его, поцелует, вручит вожделенный тыквенный сок и позвонит мистеру Хиггинсу, чтобы сказать, что они всё же забегут вечером на черничный пирог и стаканчик хереса. Гарри думает о том, чтобы в выходные устроить ужин для всех, кто стал им друзьями в этом благословенном богом месте, где они нашли свой дом.       Ведь больше им не нужно прятать свою любовь.