Согласуйте отчёт, мсье Нёвиллет

Сказать, что Ризли устал, — значит не просто «ничего не сказать». Эта банальная фраза преуменьшает реальное положение дел в сотни и тысячи раз. Ризли вымотался. Ризли по-настоящему обессилел. Ему кажется, если он заглянет в зеркало, то увидит, что его кожа стала на порядок прозрачнее. Как призрак, ей-богу. Он касается висков, надеясь немного облегчить боль, но те отзываются лишь тупой, неприятной пульсацией. Так бывало в особенно дождливые дни, и, если верить его приступам мигрени, льёт не прекращая как минимум две недели. На самом деле, большую часть времени Ризли не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит наверху, да и узнавать, если честно, не собирается, но… бездна раздери эту треклятую бюрократию! Есть ли в мире что-то, что он ненавидит больше, чем перекладывание бумажек с места на место? Если и да, то точно не сейчас. Пару месяцев назад это не доставляло ему такое количество головной боли, Ризли разбирался с документами легко и с задором. Но после ухода Фурины с поста архонта все инстанции будто с цепи сорвались. Сейчас Ризли хочется смять эти важные бумаги в один бумажный ком, забросить его в камин и с упоением наблюдать, как огонь жрет каждую строку ровного печатного почерка. Возможно, жест протеста помог бы ему расслабиться. Возможно, он мог бы почувствовать себя лучше. Но, увы, мечты, мечты. Еще утром Ризли надеялся, что сегодня ему наконец-то удастся со всем покончить — как минимум, на текущий квартал, — но затык появился там, где его никто не ждал. Мсье Нёвиллет, всегда до неприличия щепетильно относящийся к своим непосредственным — и не только своим, прямо скажем, — обязанностям, игнорирует поданные Ризли декларации почти трое суток. А несогласованные с юдексом документы считаются недействительными, и без его подписи ими можно разве что подтереться. Ризли бессильно скрипит зубами, коснувшись переносицы. Стучит указательным пальцем по столу, затем сдвигает в сторону чашку недопитого чая. Потягивается. Он устало вздыхает, чувствуя тянущую тоску, от которой его настроение с каждой минутой становится хуже обычного. Ризли был бы рад иметь любой другой повод лишний раз встретиться с Нёвиллетом — просто увидеться с ним, поболтать в неформальной обстановке как минимум, а как максимум — перейти к чему-то большему, но подвисший в незаконченном состоянии квартальный отчет убивал все либидо на корню. Он встает из-за стола, марширует от одной стены кабинета к другой, небрежно ведет плечами, сбрасывая накопившуюся усталость, но это абсолютно ничего не меняет. Никто не стучит в его кабинет, не зовет его по имени и подписанные Нёвиллетом документы не возникают волшебным образом на его столе. Удручающе. Что ж, похоже, его терпение достигло своего предела. Пришла пора переходить к активным действиям. Как там говорил Путешественник?.. «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». Ризли тихо смеется. Он не имеет ни малейшего понятия о том, кто такой Магомет, но аллюзию улавливает тонко. И ее значение ему по душе.

***

Во Дворце Мермония на Ризли всегда смотрели… косо. Примерно так пестрые коралловые рыбки могли бы пялиться на внезапно всплывшего на поверхность удильщика. Иногда в чужих взглядах он замечает тревогу, интерес, удивление. Но намного чаще в них сквозит неприкрытый страх. Никто не здоровается с ним, не желает доброй ночи, не спрашивает о цели визита. Жандармы ограничиваются лишь сухими кивками, но Ризли это ни капли не задевает — весь социальный пиетет вкупе со столь обожаемыми их бывшим архонтом реверансными расшаркиваниями он с детства на дух не переносит. Поэтому жандарму, лопочущему: «мсье Нёвиллет не принимает посетителей, простите-извините» и отчаянно пытающемуся преградить ему путь, Ризли бросает лишь короткое: — В сторону. Он действительно устал. Он чувствует, что слегка теряет контроль. Воздух вокруг него начинает индеветь и вьюжить. Его выдержка на исходе и приближается к критической точке. Рефлексы жандарма срабатывают быстрее его головы — он отскакивает в сторону, избегая даже ненаметившегося удара, тут же приходит в себя, кричит что-то вслед, но Ризли уже закрыл за собой дверь. Ему откровенно плевать на условности, и если кто-то хочет его остановить — что ж, пусть попробует. Дверной замок кратко щелкает, оповещая, что как минимум в ближайшие пятнадцать-двадцать минут — а по расчетам Ризли, именно столько нужно, чтобы со всем разобраться, — их не побеспокоят. Не станет же охрана вышибать дверь в кабинет Верховного Судьи, в самом-то деле. Хотя зрелище обещало бы быть занятным. Ризли коротко хмыкает и мельком, все больше по привычке, оглядывается. Кабинет Нёвиллета погружен в полумрак — зажжена лишь настольная лампа. Порядок идеальный до педантичности — на старых архивных книгах ни намека на пыль, рабочий стол — как картинка из буклета. Он мажет взглядом по отполированному до блеска окну, бликующему от стекающего по нему нескончаемого потока воды, по хмурым тучам, затянувшим небо сизовато-синей пеленой, и шагает вглубь комнаты. Нёвиллет, как всякий трудоголик, предпочитает дневать и ночевать в максимальной близости от своего рабочего места. И когда Ризли говорит «максимальной», то вовсе не шутит. По приказу Нёвиллета этаж был спроектирован так, чтобы все помещения, находящиеся в его личном распоряжении, находились в прямой доступности. Человеку или, скорее, не-человеку его положения полагалась собственная вилла в каком-нибудь пафосном месте с видом на вылизанные водой берега, но Нёвиллет был Нёвиллетом и буквально жил на работе. Впрочем, не Ризли об этом говорить. Он открывает еще одну дверь, ведущую во внутренний коридор, щурится, вглядываясь в густую темноту, и моментально улавливает скудный лучик света, с трудом пробивающийся в щель между дверью и косяком. Бинго. Ризли идет прямиком туда, без прелюдий толкает дверь носком сапога, с порога заявляя: — Я, конечно, все понимаю… И тут же замолкает. Сказать, что у него сбивается дыхание, — значит стыдливо промолчать. Его дыхание застывает в глубине легких, не коснувшись горла. Бумаги выскальзывают из рук, рассыпаются неровным веером по кафельному полу, но Ризли этого не замечает. Причина, по которой он пришел сюда в столь поздний час, забывается, разом становясь неважной — Ризли выкидывает ее из головы спустя пару секунд. Нёвиллет ничего не говорит, не приветствует и не встречает. Нёвиллет лежит, прикрыв глаза, и окружающая его вода слабо плещется о бортики жемчужно-белой ванны. Банальная, но до нереальности и легкой дрожи прекрасная картина. Ризли ловит взглядом каждую деталь, каждую мелочь. Серебристый водопад влажных волос. Обожженную бликами огня бледную кожу. И загнутые ресницы, и ареолы нежно-розовых сосков, и узкие бедра, плавно перетекающие в длиннющий, невероятных размеров хвост. Ризли моргает. Хвост никуда не исчезает. Ризли моргает снова. Но и в этот раз ничего не происходит. Он подходит ближе на шаг — полшага. И еще. И еще немного. Он чувствует внутри себя трепет вперемешку с чистейшим восторгом. Это первый раз, когда Ризли видит Нёвиллета в подобном облике. Глупо миндальничать и делать вид, что он не догадывался о нечеловеческой ипостаси их верховного судьи, но догадываться и видеть своими глазами — вещи совершенно разные. Ему всегда было любопытно, как Нёвиллет выглядит на самом деле, но он никогда не просил и уж тем более не настаивал на подобного рода откровенности, предполагая, что для Нёвиллета этот вопрос глубоко личный и не терпящий спешки. Бумага тонко хрустит под подошвами его сапог, но Ризли и этого не замечает. Он кладет ладонь на изогнутый бортик. Опускается на колени рядом с позолоченными ножками в виде львиных лап. Он не сводит глаз с переливающейся ультрамарином чешуи. Ему так хочется, хочется, хочется… — Позволишь коснуться? Нёвиллет наконец открывает глаза. В этой форме они кажутся другими. Более глубокими, бездонными, как черная падь. Он оглядывает Ризли с ног до головы, прежде чем неторопливо кивнуть. Ризли чудится в этом жесте абсолютное доверие и что-то еще. Какая-то трудноуловимая эмоция. Быть может, любопытство? Предвкушение? Снисхождение, возможно? Ризли, впрочем, все устраивает. Он чувствует себя у какой-то странной грани. Как человек, на которого снизошло откровение. Человек опасно близкий к легкому помешательству. Он стягивает перчатку зубами, потому что касаться резных чешуек сквозь ткань — кажется ему настоящим кощунством. Удивительно, но Фурина никогда не вызывала в нем подобный трепет. Все связанное с архонтами, все, что повергало других людей в благоговейную дрожь, оставляло его равнодушным. Но сейчас он задается вопросом: как это возможно, чтобы чужое тело пробуждало так много? Мысли крутятся в его голове незначительным и маловнятным фоном. — Вода остывает. Ризли вздрагивает. Голос Нёвиллета, такой знакомый, привычный и сейчас — настолько чужой. Он звучит иначе — мягче, напевнее, легче. На ум приходят сказки о русалках и рыбаках, о сиренах, певших морякам и заставлявших их с улыбкой на устах шагать в ледяную воду и замерзать в ней насмерть. Ризли уверен — тоже бы шагнул, если бы Нёвиллет о том попросил. Он набирает в легкие — воздуха, в грудь — решимости и накрывает ладонью блестящую чешую. На ощупь она совсем не такая, как у рыб — приятнее, тверже, теплее. Подушечки пальцев слегка покалывает, и Ризли глухо смеется. — Надеюсь, твой хвост не смазан ядом? Для стороннего наблюдателя выражение лица Нёвиллета почти не меняется, но Ризли видит — замечает, — как смягчается линия губ, как чуть-чуть, совсем немного, щурятся глаза и теплеет взгляд. — Тебя это заботит? — Отнюдь. Ризли беззаботно пожимает плечами. Он ведет пальцы вверх, к границе между чешуей и кожей, позволяет себе приласкать ее — недолго, просто чтобы ощутить невесомую мягкость на самых кончиках, — и почти сразу скользит вниз, к тому месту, где у человеческих ног находятся колени. У хвоста Нёвиллета суставов нет, все, что чувствует Ризли, — это крепкий каркас мышц и костей. Он касается узких, окрашенных акварельным индиго плавников, очерчивает ногтями неровные края, думая о том, как красиво они должны переливаться, когда Нёвиллет погружен в воду с головой, целиком, а не на жалкую треть. Ему хочется увидеть, как этот хвост извивается, когда его хозяин танцует в вихре морских потоков. Хочется нырнуть вместе с ним, коснуться дна и оставаться на глубине, пока легкие не обожжет болью. Ризли улыбается и пытается посчитать длину хвоста хотя бы в локтях — у него получается то восемь, то десять, он постоянно сбивается и в конце концов бросает эту затею. Сознание немного плывет, и, кажется, у него начинает кружиться голова — от горячего воздуха или избытка впечатлений — толком не разобрать. Жаркий пар проникает внутрь вместе с ароматом добавленных в воду фруктовых масел, талого воска и чего-то еще, тонкого, едва уловимого. Утренний дождь. Мокрая от первой росы трава. Легкий морской бриз. Запах Нёвиллета. Невыносимо яркий, настолько сладкий, что трудно дышать. Его хочется слизать. Попробовать на вкус. Посмаковать на языке, затем прокатить вдоль нёба, чтобы после впиться клыками и проглотить. Ризли скашивает взгляд, замечая расползающийся по бледному лицу Нёвиллета румянец. Легкий, словно пыльца клубничной пудры, он покрывает высокие скулы, шею и плечи, сползая от них к напряженному животу. О. Ризли приподнимает брови, наблюдая, как мелкие серебристые чешуйки, небрежно разбросанные по чуть выступающим ребрам, вдруг начинают переливаться нежным свечением, как это свечение вспыхивает у основания хвоста, плавно перетекая к ладони Ризли, все еще лежащей на его мокром сгибе. О, — повторяет он про себя, пытаясь согнать с лица глупую улыбку. Похоже, не он один откровенно наслаждается происходящим. Ризли проверяет свою догадку: ведет раскрытой ладонью вверх, гладя, как мог бы огладить точеное бедро, лаская, как ласкал бы человеческую кожу. Сияние разгорается сильнее, подчеркивает узоры, похожие на тонкую изморозь. Лицо Нёвиллета краснеет еще сильнее, почти беззвучное до этой секунды дыхание с каждым вдохом становится все отчетливее и тяжелей. Ризли обводит кончиками пальцев края чешуи, поддевает плавник, на пробу скользя по его тончайшему полотну, и Нёвиллет выгибается, застонав в голос. Его тело реагирует с таким восхитительным бесстыдством, что это моментально возбуждает. — Кто бы мог подумать, — Ризли не может сдержать просочившуюся в голос мягкость, — что великие драконы тоже любят ласку. Нёвиллет сводит тонкие брови к переносице, размыкает мокрые ресницы, чтобы бросить в ответ короткий, осуждающий взгляд, и тут же, как котенок, подставляет под прикосновения другой бок. Словно ластится. Верховный судья всея Фонтейна к нему ластится. Событие из разряда тех, о которых стоит рассказывать внукам — если бы у Ризли они, пусть даже в теории, были. Его движения становятся смелее: он массирует, придавливает, разглаживает, слегка царапает, прислушивается к чужому телу так, как, наверное, никогда не слушал свое. Ризли ловит малейший отклик, пытается вслепую найти места, где касания будут наиболее приятны. И, если судить по довольному клекоту, доносящемуся со стороны Нёвиллета, ему это вполне удается. Жаркая пульсация здесь ощущается особенно четко, вбиваясь прямо в ладонь и создавая иллюзию, будто внутри Нёвиллета сердце не одно, а целых десять. Хотя, кто знает? Может, столько и есть. Ризли от этого откровенно ведет. Ему чудится разлитый в пространстве запах терпких благовоний — от них щекотно в горле и пусто в голове, а мысли — вязкие, непристойные — заполняют разум без остатка. Он не выдерживает первым — тянется к приоткрытым губам, не отнимая руки от горячего живота. Поцелуй выходит смазанным, неуклюжим, но его пылкость покрывает все неудобства с лихвой. Ризли сгребает в горсть нежное, как шелк, серебро волос и жадно, почти грубо, проникает в теплый, податливый рот, принимающий его так охотно, что в паху мгновенно тяжелеет. Он касается острой скулы, очерчивает пальцами там, где Предвестник оставил порез. Ему хочется дотронуться снова, на этот раз — языком, чтобы, будто пес, снять тень мимолетной боли, но Нёвиллет вцепляется в его плечи, притягивая к себе так крепко, что возможности изменить положение не остается. Не то чтобы Ризли возражал против такого расклада. Он проводит ладонью по гладкой щеке, задевает уголок покрасневших губ, спускается к шее, нежа большим пальцем чувствительное местечко под кадыком. Нёвиллет издает нечеловечески низкий, гортанный звук, странно щелкает горлом, и рука Ризли, лежащая на его животе, вдруг становится скользкой. Он чувствует, как дрожат, напрягаясь и расходясь, тугие мышцы и как ему в руку толкается горячий, твердый, упругий… Ризли усмехается, когда невозможно-прекрасные глаза напротив заволакивает туманная дымка неприкрытой жажды. Он отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, не пахнущего Нёвиллетом так ярко — пустая затея, впрочем, — и мягко шепнуть: — Всего один? Я ожидал, их будет минимум два. Нёвиллет произносит так, что невозможно понять, шутит или всерьез: — Не в этой форме. Ризли ныряет ладонью под горячий затылок, ласкает сверхчувствительные, твердые рога и наматывает на кулак светлые локоны, заставляя Нёвиллета запрокинуть голову. — Надеюсь, однажды ты позволишь мне увидеть остальные. Он выдыхает эту фразу прямо в припухшие губы, совершенно не заботясь о том, как выглядит в этот момент со стороны. Стоящий на коленях, в прилипшей к спине рубашке, с белоснежными руками, обвившими его плечи. Наверное, он похож на одержимого маньяка. Или преисполненного сумасшедшим благоговением фанатика. Если бы кто-то увидел, как он обращается с Верховным Судьей, его бы непременно вздернули в самом центре городской площади. Но — слава оставившему Фонтейн архонту — кроме них двоих здесь никого нет. Нёвиллет медленно моргает — это можно расценить как согласие и как выражение нетерпения. Широкий раздвоенный плавник на конце его хвоста мелко стучит по кафельному полу, выражая готовность своего хозяина. Столь многого желает, но ни о чем из этого не говорит. Как и всегда. «Подумай, Ризли». «Догадайся, Ризли». «Ты — человек, тебе с человеческими чувствами и разбираться». Все это Нёвиллет умеет произносить одним взмахом ресниц, мимолетным изгибом строго поджатых губ. И Ризли всегда повиновался. Как готов повиноваться сейчас. Он поглаживает влажный затылок, ловит в затуманенном взгляде разрешение и спускается к шее, прижимаясь ртом к нежной коже. Он чувствует себя изголодавшимся по ласке псом, жадным до хозяйских прикосновений. Собакой, до безумия соскучившейся в долгой разлуке. Обоим было не до эмоций — перед лицом пророчества, перед лицом угрозы, несущей гибель всему Фонтейну, их заботила лишь сохранность людских жизней. В водовороте мрачных событий у них не хватало времени даже на краткие встречи, а те, что все же происходили по воле случая, ограничивались сухим официозом и по большей части не несли в себе ничего, кроме усталости и тревоги. Ризли этого мало. О, архонты, как же мало. Сейчас тело Нёвиллета в его руках мелко дрожит, его грудь тяжело вздымается, а томные выдохи щекотно ласкают макушку. Соскучился тоже. Яркое осознание того, что Нёвиллет ощущает то же самое, что чувства Ризли полностью взаимны, будит в нем первобытную, звериную дикость. Жажду, которой, кажется, нет ни конца, ни края. Нёвиллета хочется взять, хочется насадить на себя, ощутить глубину его горла и бархатную мягкость рта. Выбить из него крик, заставить забыть о постылом самоконтроле, заполнить удовольствием от макушки до пят. Ризли отдается во власть желания, ведет языком по нервно бьющейся жилке, неторопливо, старательно лижет частящий пульс и скользит ниже, к бледно-розовым, заострившимся от возбуждения соскам. Он берет один в рот, невесомо прикусывает и тут же толкает самым кончиком языка. Нёвиллет издает тихий, задушенный звук, а чешуя под ладонью Ризли становится совсем скользкой. Похоже, его всерьез торопят. Что ж, он и сам не прочь ускориться. Томление в нем нарастает с каждой секундой, находит отклик в чужом пульсирующем от трепета теле и возвращается назад, сладкой истомой сжимая живот и настойчиво требуя разрядки. Ризли мягко проводит пальцами по основанию неестественно горячего члена, гладит туго обхватывающие его створки, собирая в ладонь густую влагу, и медленно двигает рукой по длине, не прекращая усыпать поцелуями судорожно вздымающуюся грудь. Солоноватый вкус морской воды щиплет язык, дразнит нёбо — от него рот наполняется вязкой слюной. При мысли о том, что он собирается сделать, мышцы начинает нетерпеливо покалывать. Он жаждет доставить Нёвиллету удовольствие. Хочет, чтобы тот захлебнулся в стонах. Чтобы, ослепленный страстью и желанием, позабыл обо всем, что донимало его последние недели. Забудь о них. Думай обо мне. Желай только меня. Ризли вбивает эти порочные мысли с каждым поцелуем, с каждым прикосновением зубов и языка. Он проходится губами по косым, подтянутым мышцам рельефного пресса, толкается языком в узкую впадинку пупка, прихватывает ее зубами и опускается ниже, позволяя наконец члену Нёвиллета целиком завладеть своим вниманием. Его форма ожидаемо отличается от человеческой: более длинный, узкий и гибкий, без крайней плоти, он оказывается непривычно упругим и нежным на ощупь. Смазки он тоже выделяет куда больше, чем Ризли привык видеть у мужчин. Прозрачные, тягучие ручейки, стекающие по чешуйчатым бедрам, падают в воду, расползаясь по поверхности маслянистыми, переливающимися, как топливо меков, пятнами. От желания взять этот член в рот и ощутить, каков его предэякулят на вкус, Ризли слегка штормит. Он шумно, нетерпеливо сглатывает. Пробегается кончиками пальцев по основанию ствола и вновь потирает чуть ослабившие хват стенки. Внешний вид Нёвиллета его ни капли не смущает, но меньше всего Ризли хочет ненароком причинить боль. Поэтому, стоит Нёвиллету чуть вздрогнуть, Ризли замирает. — Плохо? — с готовностью прекратить вопрошает он, но Нёвиллет лишь мотает головой. Белоснежные пряди, отливающие серебром, рассыпаются по его плечам и груди, окунаются в воду. Ризли силком заставляет себя не отвлекаться. Слишком красиво. — Значит, хорошо? Нёвиллет удостаивает его лишь крайне выразительным взглядом. Ризли в ответ тонко улыбается и повторяет движение, слегка усилив нажим. Наградой ему становится новая порция потекшей по створкам смазки и громкий, жалобный стон. Замерцавший плавник вновь звучно шлепает по полу, а сам хвост по-змеиному изгибается, будто пытаясь до него дотянуться. — Ты не рассказывал мне, для чего это нужно? Нёвиллет издает высокий, неясный звук. Его голос, имевший всегда строгий, сдержанный тон, сейчас то и дело срывается на непривычный клекот. — Препуций… защищает… репродуктивные органы… до… спаривания… — Слова Нёвиллета сопровождаются загнанным дыханием и румянцем, опалившим щеки и плечи. Ризли чувствует очередной прилив возбуждения — настолько вся эта картина ласкает ему сердце и взор. Он обожает дразнить Нёвиллета, обожает, когда тот переступает внутренние барьеры, говоря о том, что считает глубоко непристойным, и потому в очередной раз колет словами: — О? Значит, Верховный Судья всея Фонтейна желает спариться со мной? Я до глубины души польщен. Прямо как сейчас. Нёвиллет издает недовольный клёкот, приподнимается, наверняка чтобы сказать что-то резкое и обличающее, но Ризли больше не намерен ждать: он наклоняется, успев сделать глубокий вдох, и заглатывает сразу почти на всю длину. Узкий край головки мягко мажет по нёбу, щедро делясь предэякулятом, и с легкостью проникает в тугое горло. От терпкого, одурманивающего запаха и вкуса перед глазами мутнеет — Ризли смыкает ресницы и приподнимает голову, позволяя верхушке члена выскользнуть обратно на язык. Он заглатывает ее снова и снова выпускает, кружит языком, сжимает губами, медленно посасывая и толкаясь языком в узкую прорезь. До него доносится тихий скрежет — Ризли приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как Нёвиллет вцепляется когтями в края ванной, оставляя на эмали глубокие борозды, сквозь которые просвечивает черным чугун. Низ живота приятно тянет. Это оказывается поистине прекрасно — наблюдать, как он теряет самообладание, как отпускает стягивающий шею невидимой удавкой поводок. Ризли старается изо всех сил — так, как никогда и ни для кого не старался — вылизывает, сглатывает, обводит языком набухшие вены, скользя ртом по тяжелеющему стволу вверх-вниз. Он стискивает свободной ладонью чешуйчатое бедро, чтобы удержать извивающийся хвост насколько это возможно, второй хватает тонкое запястье и кладет когтистую пятерню на свою макушку. Веди, Нёвиллет. Управляй, Нёвиллет. Повелевай, приказывай, делай все то, что привык, так, как пожелаешь. Ризли чувствует, как острые ногти царапают затылок, как натягиваются пряди волос в чужих руках, ощущает давление и покорно впускает член еще глубже. От смазки во рту слегка горчит, слюна неестественно пузырится, а горло немеет, будто под действием анестезии. Глотку ощутимо распирает, но никакого дискомфорта — вполне привычного от проникновения — нет и в помине. Наоборот. Там, где член трет, давит, упирается, — расходится стрекочущее, как ток, удовольствие. Оно прожигает нервы, сбивает с мысли и огненным шаром падает вниз, к паху, к брюкам, в которых давно невыносимо тесно. Ризли отпускает запястье Нёвиллета и ныряет к мелко отстроченным петлям, проклиная и их, и крошечные пуговицы. Кажется, он вырывает их с корнем, прежде чем сжать в ладони собственный член. Удовольствие потрясающее, ослепляющее — Ризли всерьез ничего перед собой не видит. Он и правда будто псина в разгар весеннего гона — не способен думать ни о чем, кроме случки. Он глотает еще и еще, забывая, что нужно дышать: Нёвиллет тянет его за волосы, заставляя выпустить член изо рта, и вгоняет опять, так глубоко, что Ризли едва не задевает зубами створки препуция. Он весь, с головы до ног, залит смазкой и водой: вода стекает по спине, по бедрам, вода в его сапогах и нижнем белье, вода в каждой клеточке его тела. Будь Ризли чуть более трезв, он бы подумал о красивом символизме. О том, как трогательно та его часть, что столетия назад принадлежала Первозданному Морю, взывает к истинному владыке всех вод и родов. Но Ризли мертвецки пьян. Высокий, нечеловеческий клекот резонирует с его кровотоком, пульсирует в ушах, голове и сердце. Подгоняет сердцебиение. Ризли поглаживает большим пальцем головку своего члена, сдвигает пальцы от нее к основанию — их жидкости перемешались, от предэякулята Нёвиллета член неистово жарко пульсирует, готовый извергнуться в любую секунду — Ризли приходится пережать его у основания, чтобы продлить удовольствие хотя бы на пару минут. Нёвиллет изгибается всем телом, вытаскивает член из его рта и загоняет снова, так глубоко, что перед глазами мелькают темные точки. А после Ризли чувствует это. Ощущает, как вместе с привычной пульсацией член внутри него расширяется, изгибается сам, словно змей, безо всяких толчков, будто стремясь проникнуть еще сильнее, глубже. Осознание этого пронзает вспышкой такого одуряющего удовольствия, что Ризли не выдерживает — стонет, низко вибрируя горлом. Его стону вторит другой — высокий, нечеловеческий и невыразимо прекрасный. После него внутри мир взрывается и рассыпается в густющую чернь. Ризли требуется время, чтобы прийти в себя, и еще немного, чтобы собрать в кучу размякшее тело. Свечи погасли — стоически гореть осталась лишь одна, но и ее едва ли хватит на десять минут. Ризли медленно поднимает тяжелую голову. Щурится. В воздухе, под самым потолком, кружатся мириады застывших в мгновенье капель воды и крупного, как лебяжий пух, снега. Их пробившееся сквозь заслонку самоконтроля гидро и крио. Он тихо фыркает, опирается о бортик ванны, помогая себе встать. Ноги его держат, хоть пока и не слишком уверенно. Нёвиллет предпочитает лежать на дне опустевшей ванны. И выглядит он по-хорошему изможденным, от души затраханным и — наконец-то — по-настоящему расслабленным. Член снова надежно прячется где-то в глубине его хвоста, чешуя больше не сияет — лишь едва подрагивают в такт дыханию боковые плавники. Ризли слабо улыбается. Касается растрепанных волос, отводит один особенно неряшливый локон от уголка покрасневших губ. Нёвиллет распахивает ресницы, глядя на него пьяно и растерянно. — Добро пожаловать в наш безнадежный мир обратно, — Ризли оглядывает порозовевшее лицо и не сдерживает тихого смешка — таким осоловелым оно выглядит. Нёвиллет хмурится и неопределенно машет хвостом, что можно принять и за осуждение, и за усталость. Он пытается приподняться, но затем, подумав, опускается назад. Похоже, силы кого-то совсем оставили. — Помочь? — Мгм. Расценив это как согласие, Ризли наклоняется, бесцеремонно подталкивает ладони под покрытые чешуей ягодицы и подхватывает своего непосредственного начальника на руки, наплевав на субординацию. Нёвиллет оказывается на удивление легким — учитывая его нынешние габариты, но вот длина хвоста, прилично так оставшегося лежать на полу, вызывает вопросы. Пока Ризли пытается понять, как быть и стоит ли перекинуть Нёвиллета через плечо, а хвост взять в руки или плюнуть и потащить его прямо по полу, Нёвиллет устало вздыхает. Чешуя вдруг начинает мерцать и почти сразу осыпается вниз бирюзо-серебристыми искрами. Под ней обнаруживаются уже привычные, великолепно-длинные ноги. — Удобно, — изрекает Ризли. — Вполне, — отзывается Нёвиллет. — О, так Ваша Честь все же умеет говорить! Я уж было думал, что ваш язык украла маленькая выдра, или, как там было в сказке… — Ризли. — Ох, неужели я разозлил вас? Тогда, прошу, накажите меня. Скажите, что Оратрис Меканик д'Анализ Кардиналь приговаривает меня к непрерывному марафону еб… — Ризли. Ризли осекается, но вовсе не из-за строгого тона, а потому, что Нёвиллет в его руках поднимает голову, упирается ладонями в плечи и заглядывает ему в глаза. Их лица так близко, что Ризли может различить каждый блик по краю невероятных радужек. Теплое дыхание щекочет его губы, и Ризли вдруг сам забывает, как дышать. Он соскальзывает взглядом на эти самые приоткрытые, чуть влажные губы и с трудом разлепляет свои: — …Да?.. — В постель. Живо. Больше Ризли не думает. Каждый шаг от ванной до спальни в его голове крутятся лишь варианты того, как они смогут продолжить эту ночь.

***

О подготовленных бумагах и так необходимой ему подписи Верховного Судьи Ризли вспоминает ближе к полудню, после возвращения в Крепость Меропид. Благодаря этому словарь непристойных фразеологизмов и жаргонной лексики Фонтейна пополнился как минимум десятью бесценными выражениями и пятью новейшими формулировками, мгновенно обретшими высокую популярность в кругу заключенных и — тайно — высочайшей знати. P.S. За месяц, прошедший с их встречи, на земли Фонтейна не пролилось ни капли воды, что породило слух, будто гидро-дракон ныне пребывает в хорошем расположении духа. Связано ли это с тем, что герцог поднимался на поверхность? Что ж, кто знает.