Contradiction

***

       — Замёрзнешь ведь.        Теплый вязаный шарф оказывается обвернут вокруг шеи. С таким подходом к утеплению в виде дополнительных аксессуаров чуть ли не на каждую часть тела, Ваньнину кажется, что его собирают в поход на дальний и холодный север. От этого и ещё от того, что Мо Жань поучительно говорит ему одеваться теплее, он хмурит прямые брови, пытаясь всем своим видом показать этому бесстыдному ребенку, что он, вообще-то, и сам знает, как о себе позаботиться. О залежах готовой еды, о разбросанных по комнате клочках бумаги и о одежде, которая висит и на стуле, и на дверке шкафа, Мо Жань услужливо не напоминает.        Ваньнину хочется ещё добавить, что он не замёрзнет. Но тогда ему придется признать тот факт, что касания Мо Жаня согревают его. Что его теплые руки (в отличие от всегда холодных рук самого Чу Ваньнина), пробирающиеся под рукава куртки, чтобы сплести их пальцы, заставляют его лицо пылать так, что кажется, будто бы он включает функцию самоподогрева за счёт покрывающего щеки горячего румянца. А признать это он успеет — да и Мо Жань сам может догадаться, так что зачем ему об этом говорить?        Мо Жань вообще каким-то образом олицетворяет собой что-то теплое. Он как солнце — улыбнется, а Ваньнину остаётся только греться от его улыбки и от его прекрасных ямочках на щеках. Он их тоже любит. Или как спичка. Загорается чем-то с одного щелчка. Ваньнин ни разу ещё не видел, чтобы тот что-то бросал на полпути. А ещё Мо Жань как… Как печка. Самая восхитительная печка, греться у которой может только Чу Ваньнин (для других просто сервис согрева от Мо Жаня не работает). Зато эта его черта вполне помогает зимой, чьи морозы всегда готовы прошелестеть меж каждым рёбрышком.        Чу Ваньнин зиму потому и не любит. Потому что холодно, зябко и ему не нравится болеть. А болеет он легко — дунет ветер и, как говорил Мо Жань, его либо просто сдует, либо он подхватит букет разнообразных диагнозов. Потом он, правда, добавил, что получать букеты от него самого намного приятнее.        Мо Жань тоже зиму не любит. Потому что Ваньнину холодно, зябко и он часто болеет. Единственное хорошее, что он в этом находит, так это его немного эгоистичная радость от того, что морозными вечерами Чу Ваньнин, как своенравный, но приученный к ласкам кот, приходит греться у него под боком. Если Мо Жань ещё сделает им по кружке горячего напитка (себе — крепкий кофе, а его чудесному и ненаглядному — сладкий латте с добавлением сиропа с карамелью или мягкими зефирками), то Чу Ваньнин вообще от него не отлпинет, блаженно сидя рядом и смотря в окно, где бешеная вьюга разносит белые хлопья снега по всем закоулкам, словно норовя спрятать их подальше своими грубыми ветрами.        — Перчатки?        — Мы наконец выйдем или нет?        — Сначала надень перчатки.        Ваньнин снова хмурится. Нет, точнее не снова. Он только что это делал и намеревался продолжать, но Мо Жань умеет погасить его недовольство одним единственным коротким поцелуем в висок. Или в щеку. Или в уголок губ. Куда угодно — Мо Жань часто чередует. Вообще, фраза «единственный поцелуй» Мо Жаню явно не подходит. Потому что у него вредная привычка после первого оставлять второй, после второго — третий, а после третьего Ваньнин каким-то образом уже весь в них. В отличие от него самого, Мо Жань будто бы вечно обречён на тактильный голод, в то время как Чу Ваньнин обречён быть тем, на ком этот голод и завязан. Не то чтобы он против, когда его обнимают со спины. Он не против, когда его сжимают с такой радостью в глазах, что, кажется, ещё немного и у Мо Жаня появится весело бегающий из стороны в сторону хвост. Он не против этого.        Но когда Мо Жань кладет свою теплую ладонь ему на колено, когда аккуратно ведёт грубыми подушечками пальцев по спине сквозь рубашку, когда нарочно дышит в шею или едва касается ее кончиком своего языка, Чу Ваньнин категорически против. Ему не неприятно, он наоборот в глубине души только и желает этих прикосновений, но Мо Жань это делает не дома, не на облюбованном ими диване, даже не за закрытой дверью — он сотворяет все это на виду у всех. Когда Ваньнин в офисе слушает прогноз прошедшего месяца, или когда они вдвоем в кафе. В Мо Жане словно просыпается неугомонный демон, которому только и нужно то, как довести Ваньнина до резкого покраснения на всех частях тела (причем, сам Мо Жань неоднократно говорил, что доводить он может до другого, но Чу Ваньнин уже тогда закрывал красные уши, не желая слушать того).        Под аргументом о том, что «Но твои руки всегда красные, когда мы приходим обратно!» Ваньнин с выражением лица вселенского мучения надевает перчатки, точно такие же теплые и вязанные как шарф. Это единственные экземпляры этого предмета одежды в его гардеробе и то, потому что Мо Жань их связал сам. Чу Ваньнин раз за разом ловит себя на мысли, что он бы точно такое не смог сделать. Он либо бы запутался в нитках, либо бы поцарапал себе все пальцы («Они не такие уж и острые, как тебе кажется, баобэй»), либо все вместе.        — Теперь мы можем выйти?        Мо Жань прячет смех за широкой улыбкой, потому что вид Ваньнина, укутанного в несколько слоев одежды, вместе с этим его взглядом выглядит весьма мило. И одновременно немного смешно. Совсем чуть-чуть. Капельку.        — Что ты улыбаешься? Бери ключи и пойдем! Я сегодня планировал продуктивный вечер.        — Прямо продуктивный?        — Прямо продуктивный.        Мо Жань вновь хихикает себе под нос. Потому что у них двоих разное понятие продуктивности по вечерам. Если Ваньнин собирается выполнить кое-какую часть работы, уткнувшись носом в экран ноутбука, то Мо Жань планирует совершенно другое, что включает вкусный ужин вдвоем за столом. И неизвестно кто знает, что подразумевается под ужином: еда, приготовленная его руками, или сам Ваньнин, сидящий на поверхности этого стола.        Морозный ветер, недружелюбно встретивший на выходе из дома, бьёт по щекам, да так, что сразу отрезвляет мысли. Ваньнин хмурится и, делая самое спокойное и невозмутимое лицо, сильнее натягивает шапку на лоб, а шарф поднимает чуть ли не до носа. В такую погоду только и делать, что сидеть дома, читать новую купленную книгу и, может быть, занимать свое время Мо Жанем — тот явно против не будет. Иногда Чу Ваньнину кажется, что даже если он попросит его перевернуть половину мира в поисках чего-то редкого и невозможного, тот побежит это выполнять. Нет, конечно, он только думает об этом, ибо в жизни никогда такое ему не предложит.        — Да уж, погода совсем не радует. Уф-ф, надо поскорее все закончить и вернуться домой. Думаю, я уже знаю как буду согреваться.        — Мо Жань!        Заливистый смех наконец раздается сквозь свист неугомонного ветра. Мо Жань прикрывает глаза и мелкие снежинки цепляются за его ресницы, Чу Ваньнин же, пытаясь не поскользнуться на невероятно гладкой из-за льда дороге, гневно смотрит на него из-под опущенной шапки. И оба из них понимают, что щеки и нос красные вовсе не от холода.        В какой-то степени они всегда различались хотя бы взглядами на одну и ту же вещь, но со временем эти противоречия только наоборот укрепляли невидимую связь между ними. Хотя, в некоторых вопросах Чу Ваньнин все ещё резко против:        — Хватит говорить эти глупые вещи на улице!        — Но баобэй…        — Нет!