Во всём виновата выдра

Воздух в комнате густой, разгорячённый, пропитанный тяжёлым дыханием мужчин, запертых вместе с нестерпимым ароматом тушёной морской выдры, от которого кружилась голова и сладко дрожали конечности. Но Сугимото не знал, что виной всему выдра. Никто из них не знал. Не слишком-то задумаешься, когда сознание мутится от взявшегося будто бы из ниоткуда напряжённого возбуждения. Они знатно замесили друг друга, идея заняться сумо и правда была спасительной, потому что иначе мужчин разорвало бы на части изнутри — или же они совершили нечто, о чём потом молчали бы куда упорнее, чем о спарринге в практически обнажённом виде. Валяясь на спине и тяжело дыша, Сугимото чувствовал, что жажда прикосновений, пронзившая всё его тело, всё ещё не вполне утихла. Кинул взгляд на товарищей: все лежали вповалку и, кажется, смогли забыться сном от приятной усталости. Из уголка рта Шираиши протянулась тонкая ниточка слюны — Сугимото сглотнул и поспешил отвернуться. Грудь Танигаки мощно вздымалась — Сугимото сцепил зубы и оторвал от него взгляд. У Кироранке губы казались смазанными чем-то блестящим и маслянистым — Сугимото сжал кулаки и зажмурился. Чёрт подери, он всё ещё был на взводе, а остальные уже отрубились. Он резко перевернулся на бок, чтобы даже краем глаза не смотреть на других, не искушать себя крамольными мыслями о том, чтобы подкрасться к их беззащитным во сне телам — какой он после такого им товарищ! — и наткнулся взглядом на пятое тело. Огата лежал на спине недвижимо, вперившись пустым взглядом в потолок, и поверхностно выдыхал; его лоб залило потом и, кажется, ему всё ещё было дурно. Сугимото подполз к нему на локтях. Вспомнил, что Огата единственный не участвовал в борьбе. Всё лежал на том же месте, словно подстреленный; общее помешательство будто обошло его стороной. И, кажется, ему действительно нужна была помощь. — Эй… эй, Огата, ты там… живой? — стараясь не слушать сердце, всё ещё грохочущее в груди, окликнул его Сугимото и тут же замолк, когда на него перевели взгляд. Теперь, вблизи, он видел, что щёки Огаты порозовели, а глаза заволокло странной, почти болезненной дымкой. Нет, если уж они и сошли с ума, то все вместе. Просто проявления этого эротического сумасшествия были у всех разные. Огата что-то неразборчиво пробурчал в ответ, и по спине Сугимото пробежали мурашки. Чтоб его, этот мурлыкающий голос, он делал всё только хуже. Раньше Сугимото как-то даже не прислушивался, но сейчас все его чувства обострились. И он глядел на Огату совсем иначе, замечая, как красиво линия челюсти очерчивает его лицо, как чужие ноздри чуть дрожат, снова коротко вдыхая и выдыхая, и как мелькают его ресницы — он что, правда моргает? Кажется, Сугимото заметил это за ним тоже впервые. — Я… в порядке, — едва размыкая губы, повторил Огата. — Кого ты пытаешься обмануть? — Сугимото, из последних сил взяв себя в руки, сел на колени, жестом предлагая ему подняться. — Давай, у меня ещё остался запал для последнего боя. Покатаемся — тебе полегчает, — он кивнул на остальных спящих мужчин. Но Огата не двинулся с места. — Нет, — пробормотал он и снова уставился в потолок. — Лучше уж так… Само пройдёт… Сугимото раздражённо цыкнул и, дав себе волю, снова навис над ним, так, что Огата оказался зажат между ним и полом. И тот всё равно не дрогнул ни одним перенапряжённым мускулом, лишь его дыхание сделалось глубже. Сугимото криво усмехнулся. Чёртов снайпер со своими чёртовыми снайперскими повадками: замереть, затаиться, не издавать ни звука и в идеале даже не дышать. Терпеть в неизменной позе и холод, и дождь, и град долгие часы. Отказать своему телу в чувствах. Но было видно, что его хвалёное снайперское терпение было уже не толще мартовского льда. Возможно, Сугимото был солнцем, что истончало его с каждой секундой всё сильнее. — Тебя ещё уговаривать нужно? — спросил он почти угрожающе. Огата хотел что-то ответить, но вместо этого лишь открыл и закрыл рот. Взгляд его внимательных, всепоглощающе-чёрных глаз теперь скользил по лицу Сугимото, спускаясь ниже, огибая шрамы на его плечах и груди. Этот взгляд и эти приоткрытые губы заставили начавшую было закипать в Сугимото злость превратиться в совершенно иное чувство. — Я, знаешь, не люблю уговаривать, — он коснулся чужой щеки, наклоняясь ниже. Их лица застыли в опасной близости друг от друга. — Подумать только, я же хочу как лучше, зачем ты всё портишь? Он лукавил, но лишь наполовину. Больше, чем помогать упрямцу, Сугимото хотел избавиться от жгущей под кожей, зудящей на губах и кончиках пальцев потребности в другом человеке. — Хочешь как лучше? — эхом повторили за ним, пересекаясь взглядами. Помутненному сознанию Сугимото показалось, что глазами Огаты на него глянула бездна, леденящая душу и неотвратимо влекущая к краю пропасти. И когда Сугимото испугался, что перегнул палку, и хотел было уже отшатнуться от края, бездна улыбнулась, и на мгновение в её глубине промелькнул отблеск чего-то отчаянно живого. Огата хрипло выдохнул: — Хорошо. Делай, как лучше. Словно на спусковой крючок нажал — и у Сугимото отшибло последние мозги. Чужие губы, покрытые тонкой сухой коркой от холодного воздуха снаружи, показались ему нежнее тающих во рту данго. Подхваченный почти инстинктивным порывом, Сугимото бросился в поцелуй сломя голову, словно на передовую линию фронта, и его не смущало, что их зубы то и дело стукались от его неловких движений. Тихо промычал, когда по его собственным губам прошёлся язык Огаты; тот, наконец выйдя из оцепенения, завозился под Сугимото, устраивая голову так, чтобы им обоим было удобнее. Одной рукой он вцепился в покрытое шрамами плечо и потянул вниз — Сугимото и сам уже, ловя ртом воздух в коротких передышках, стаскивал с него остатки одежды, тёрся голой грудью о чужое тело в мучительном желании унять этот зуд, касаться чьей-то кожи, чувствовать чьё-то тепло так близко. Чужие руки обхватили его, принялись гладить спину, на ощупь изучая замысловатую карту шрамов, и эти ответные прикосновения вышибали воздух из его лёгких, потому что весь Сугимото превратился в оголённый нерв. Он чуть отстранился, когда чужие пальцы, скользнув выше и зарывшись в всклокоченные волосы, сняли с него фуражку, отбрасывая её куда-то в сторону. — Да. Так лучше, — хмыкнул Огата, оглядывая его, и от этой лёгкой, чуть самодовольной улыбки Сугимото перетряхнуло. — Не то чтобы это твоя заслуга, — пророкотал он, снова наклоняясь, чтобы оставить смазанные поцелуи на щеках, шее и ниже, ниже, до самых обнажённых ключиц, потому что губы горели от вожделения, а ответные мягкие вздохи лишь раздували это невыносимое пламя. — Тебе просто повезло, что… Конец фразы потонул в хрипе, почти сорвавшемся на стон, потому что Огата закинул на него одну ногу, прижимая Сугимото к себе ещё ближе; его руки не переставали блуждать по чужому телу, и по крайней мере за это Сугимото был благодарен ему. — Повезло?.. — окликнули его в промежутке между двумя пылкими вздохами. Сугимото глянул на него и снова наткнулся на бездонный испытующий взгляд, жаждущий услышать окончание фразы. Мысли мешались в голове. Мелькали, как отблески солнца на водной ряби, тут же исчезая в дурманящем аромате — не то тушёного мяса, не то подмятого под Сугимото тела. Теснились, перебивая одна другую, но ни одна не могла наконец оформиться в настоящие слова. «…Тебе повезло, что проклятое наваждение ещё не оставило меня, так что я могу составить тебе компанию…» «…Тебе повезло, что я вообще озаботился, в порядке ли ты, хотя ты меньше всех, кого я знаю, заслуживаешь, чтобы о нём волновались…» «…Тебе повезло, что мне плевать, какого ты обо мне мнения, и я не боюсь тебя разочаровать странным поведением…» «…Потому что ты не то чтобы нравишься мне, совсем наоборот, ублюдок-перебежчик, стреляющий из тени и спящий в обнимку с собственной винтовкой…» — Тебе повезло, — Сугимото наконец смог говорить, — что ты мне нравишься, — он лизнул шрам на щеке Огаты. Ему было некогда задумываться над тем, что выходило из его рта. Просто это было то, что обычно говорят люди, лишённые одежды, стиснутые в объятиях и заполошно покрывающие друг друга поцелуями. Слова его возымели неожиданный эффект: Огата вдруг откинул голову назад, задрожав всем телом. Снова возвёл глаза к потолку, цепляясь за чужие плечи ещё отчаяннее. — Ещё раз, — его голос перешёл в шёпот. — Скажи это ещё раз. — Ты мне нравишься, — с готовностью повторил Сугимото. Сейчас для него это стало всего лишь едва понятным набором звуков, который будто бы доносился до него откуда-то издали, будто бы не он выдыхал это в чужое лицо. — Ты мне нравишься, ты мне нравишься… Я люблю тебя. Огата закатил глаза и коротко, беспомощно простонал. Одна из рук отпустила Сугимото и протиснулась между ними, скользнув вниз. — Ещё, — сиплая, голодная просьба. — Я люблю тебя. Сугимото не думал, что он говорит. Не особо думал даже, кому он это говорит. Ясное дело, совсем не то и не тому — но какая ирония, что он не смог сказать этого, когда было самое время и место, когда перед ним был правильный, действительно любимый человек. И что эти три слова, обесцениваясь, сейчас так легко срывались с его губ ради человека, который не заслуживал их, точно не от Сугимото, но который, по всей видимости, нуждался в них, как голодающий — в щепоти риса. — Я люблю тебя, — его собственная ладонь уже тоже скрылась под складками фундоси. Сугимото упёрся лбом в чужое плечо и повторял под приглушённые вздохи Огаты: — Я люблю тебя, я люблю тебя я люблю тебя ялюблютебялюблю… Пока его слова не перешли в неразборчивый рык.

***

— Никому не слова, — выйдя из дома, мрачно сказал Сугимото, бросая косой взгляд на остальных мужчин. Шираиши выглядел немного потерянным, Кироранке удалось сохранить невозмутимость на лице. Огата… Он посмотрел на Сугимото в ответ, когда тот задержал на нём взгляд. По привычке поправил волосы, соглашаясь. Сугимото догадывался, что в момент их общей слабости не он один утратил контроль над собой, и теперь он знает об Огате нечто такое, что тот предпочёл бы никому и никогда не показывать. Поэтому Огата будет молчать. Впрочем, он никогда и не был слишком болтлив. Они оба знали: то, что произошло в доме, наполненном запахом тушёной морской выдры, не имело ничего общего с реальностью. То, что они делали, не было настоящим. И то, что они говорили, тем более не было. Всего лишь отчаянная необходимость, толкнувшая на безрассудство. Всего лишь попытка залечить шрамы на сердце и заполнить зияющую пустоту в душе. Но шрамы не затягиваются, а бездна не мельчает от слов, от которых остались лишь звуки.