Ударь меня!

Звуки побоев регулярно доносились из моего дома — это я стал их источником. Моя девушка была повёрнута на этой теме, и вскоре от лёгкого БДСМа в сексе, мы пришли к ежедневному уродованию её прекрасного тела. Плети, ремни, кнуты, шнуры — всё обильно шло в ход. Сначала меня это даже возбуждало, потом начало напрягать и настораживать, затем я начал злиться, а сейчас — просто устал. Я чувствовал себя полнейшей сволочью, но её всё устраивало. Я пытался ей объяснить, что рано или поздно она не выдержит, и в её смерти буду виноват я. Но она лишь вешалась мне на шею и умоляла продолжать бить её ещё сильнее. Но она всегда была такой, сколько я помню наши свидания. — Это очень жёсткая кожа, ты уверенна? — тихо спросил я, взвешивая довольно тяжёлый ремень в руке. Это был наш первый раз. И какого было моё удивление, когда вместо сомнений и страха в её глазах я увидел искреннее желание, страстный азарт и неподдельный интерес. Её тело изгибалось и содрогалось от каждого моего удара, физически она была сильна намного больше, чем я. Вот и сейчас, стоя в душной неосвещённой комнате, больше напоминающей комнату пыток, я возвышался над её искалеченным телом, лежащим на скрипучей кровати. Она была почти голой: живот, ноги, грудь, плечи, шея — всё тело было покрыто зеленовато-фиолетовыми гематомами и красными кровоподтёками, на шее повис тугой ремень, лицо побледнело, а из уголка губ багряной струйкой стекала кровь. Она болезненно сжала ноги, касаясь дрожащими руками промежности и в бреду умоляя вставить в неё бритвенные лезвия или нож. — Милая, давай остановимся? — настоятельно предложил я, слегка ослабляя ремень на покрасневшей шее. Она словно очнулась. Пылко схватившись своими хрупкими руками за мои и движениями умоляя вновь затянуть петлю на шее, она хрипло прокричала: — Ударь меня! Я ежедневно бил её, и бил, и бил, и бил, и бил… Если бы кто-то узнал о наших утехах, меня бы сочли за конченного психа. Но поймите — психом был не я! Я страдал, видя её судороги и ссадины, мне было гораздо больнее, чем ей. Это она издевалась надо мной, а не я над ней! Но видя, как ей хорошо, я лишь молча продолжал наносить ей удары. В наших отношениях фраза «бьёт — значит любит» действительно обрела смысл. Я любил её, поэтому и так отчаянно хлестал самую прекрасную девушку на свете. Однажды это должно было произойти. Сегодня я затянул ремень слишком сильно. Сегодня я не рассчитал силы, и ударил чуть сильнее, чем обычно. Сегодня всё пошло не так, как должно было. Жаркий стон оглушил, и внезапно я увидел, как она задыхается, корчась на мокрой от пота и крови постели и пытается стянуть с шеи ремень. Я тут же выронил кнут из руки и припал к ней, но было слишком поздно. Она порывисто вдохнула и её глаза закатились. То, что я тогда почувствовал, не сравнится ни с чьей болью. Кажется, я тогда громко кричал. Перед кончиной я услышал слабый шёпот, сорвавшийся с потрескавшихся, пересохших, окровавленных губ: — Ударь... меня… Она перестала дышать прямо у меня на руках. Все удары, которые я нанёс ей, в миг осыпались на меня. Я содрогался в истерике, держа на руках уже мёртвое тело, прямо как моя любимая содрогалась от хлёстких ударов при жизни. В тот вечер я собрал все её вещи и безжалостно сжёг. Но похоронить её я не решался до тех пор, пока в доме не появился зловонный запах, а тело, до сих пор лежащее на кровати, не начало разлагаться. Подняв обмякшее лёгкое тело, я вынес его на задний двор, положил на траву, мокрую от дождя, и вырыл неглубокую могилку. Я не стал ставить крест или памятник — хватило лишь скромных полевых цветов, осторожно уложенных на горсти сырой земли, и таблички, с надписью: «Прости, моя милая. Я был недостаточно груб.»