Предание о верности

С кем Новый год встретишь — с тем его и проведёшь. Кажется, у Ирины на всю оставшуюся жизнь не было сомнений в том, что её праздничная компания — как и компания, озаряющая светом каждый будний день — будет неизменной. Каждый новый год, каждый рассвет и закат, каждое мгновение радостей или горестей — всё хотелось встречать, разделять и проживать вместе с ним. С тем единственным, кто любил её, ничего не требуя взамен. Благодаря кому Новый год вновь стал любимым праздником, где пересекались добрая, детская беспечность и наивная вера в чудеса. Благодаря кому она вновь была искренней, чаще заливисто смеялась, нежели утирала непрошенные слёзы, и, подставляя при повороте спину, не ожидала удара, а отпускала себя в нежность объятий. Благодаря кому жила, дышала полной грудью и взаимно любила. Но если компания была предопределена на годы вперёд, то для места встречи новых и особенных 366 дней, чтобы те непременно стали незабываемыми, у судьбы — и Геннадий явно был с ней в сговоре — ещё нашлась заманчивая идея, о согласии с которой Павлова ничуть не пожалела, когда вместо привычной спальни первоянварским утром проснулась под стеклянной крышей, над которой нависли, разбавляя густую краску голубого, безоблачного неба, могучие, присыпанные пушистым снегом сосны. И под рукой Кривицкого, и вдали от дома, работы и всех забот, и с лаской игривого солнечного луча на лице — с одной лишь несущей счастье мыслью, что гармония этой композиции стала воплощением её заветной мечты. Их мечты. Он, сумасшедший, в шутку предложил ей встретить Новый год на Алтае. А она, безумная, в такой же шутке согласилась. Шутя, фантазируя и не помня как, они вполне серьёзно выкроили себе выходные и обернули их маленьким незапланированным отпуском среди суровой и безотрадной зимы. Осознать, что жизнь одна и быстротечна, что проводить время друг с другом без оглядки на ворох хлопот, создаваемый родным отделением и его то новыми, то старыми лицами, было лучшим решением, как и сесть в самолёт до Горно-Алтайска. Пусть не с теплотой и яркостью лета, пусть без бирюзовых озёр в обрамлении зелёных холмов, пусть без пурпурного буйства маральника на горных склонах, пусть всего на три дня — но вдвоём, но к мечте, но в хрустально-снежное царство восторга и вдохновения. Эта праздничная ночь была самой простой, как одновременно и самой необычной в сравнении со всеми предыдущими. На столе не стояло ничего, кроме игристого вина; рядом не было ни украшенной ёлки, ни телевизора с традиционной программой песенного веселья; нарядная одежда уступила объёмным свитерам, а женское лицо красотой естественности раскрашивали только лёгкая улыбка и блеск глаз. Необыкновенное скрывалось в других деталях: в звёздах над головой, что пристально следили свысока и падали в руки желаниями, обязующимися осуществиться; в тишине и покое, засевших между огромных, раскидистых сосен, в которых затерялся и их крохотный стеклянный «дом» в форме сферы; в полной свободе от недоброго прошлого и от страха перед будущим — в единственном ценном моменте настоящего, когда часы пересекают полночь и губы со вкусом шампанского и с застывшими на них тёплыми пожеланиями соприкасаются в безграничном удовольствии делить этот миг пополам. — С Новым годом! — Ирина по-ребячески подпрыгивает на месте, протягивая мужу бокал и подворачиваясь под его руку, чтобы было теплее — пусть сейчас и совсем не холодно. — С нашим счастьем! — ему не хочется называть счастье «новым». Хочется лишь сохранить то, что он и давным давно обрёл, и недавно отвоевал неизменным, сберечь и защитить его от всех бед. Хочется отдать всё, чтобы его счастье как можно дольше вот так прижималось к плечу и поднимало к нему глаза, в которых, вопреки зимним морозам, ласковыми изумрудными волнами плескалась невыразимая словами любовь. Они просто дурачились, словно дети, выбежав на студёный воздух, в уснувший под толщей снега хвойный лес, пока шампанское приятно кружило голову и эта особенная ночь подстёгивала беззаботно радоваться, не думая ни о чём былом. И долго-долго гуляли, слоняясь между высоких деревьев в тусклом свете редких фонарей, смеясь шуткам и воспоминаниям и согревая друг другу ладони горячим дыханием, пока желание повалиться на белоснежные простыни и провалиться в безмятежный сон не стало совместной целью. В их власти был ещё целый день. До самолёта, до возвращения в суету столицы, до того, как эта короткая сказка превратится в ещё одно светлое воспоминание. И у Павловой не было никаких причин печалиться, когда Кривицкий тянул её, утопающую в снегу, как в зыбучих песках, за собой, обещая впереди что-то уникальное, единственное в своём роде и обязанное очаровать супругу наповал — были только вопросы, почему ему неймётся в такую истинно суровую погоду русской зимы и отчего, надев на палец обручальное кольцо, она безоговорочно согласилась разделять все выдумки своей половины. А впрочем, ей это очень нравилось. Вопросы улетучились сами собой, когда они, наконец, вышли к назначенному месту. «Что-то уникальное» приметилось ещё многими шагами ранее — когда в трескучем воздухе всё отчётливее стал проявляться гомон неизвестного множества птиц, похожий на написанную самой природой симфонию. И перед глазами раскинулось настоящее чудо: по необъятному водоёму в сизой дымке тумана плавала, наверное, ни много ни мало тысяча белых лебедей. Удивительное озеро Светлое, не замерзающее зимой из-за того, что со дна бьёт обилие тёплых ключей, привлекло лебедей-кликунов ещё полвека назад и с тех пор стало ежегодным местом их зимовки. Людей, жаждущих утончённой красоты, здесь обычно не меньше, чем лебедей. Но то ли Кривицкий и вправду был в сговоре с судьбой, то ли первого января народ был занят другими заботами и удовольствиями — на мостках стояло не более десяти разбросанных друг от друга человек. Алтай благоволил паре москвичей, честно заслужившей это волшебство. — Какая прелесть! — Ирина в восхищении обхватила щёки ладонями. И откуда муж только знал, чем изумить её на любой точке карты, в любое время года? — Я не слышу, что ты говоришь, — Геннадий рассмеялся, и его смех мгновенно исчез в нагромождении звонких лебединых голосов, — но, думаю, тебе нравится. Взяв Павлову под руку, он повёл её ближе — туда, где можно было остановиться на смотровой площадке над самим озером, покормить грациозных птиц и позволить величественной природе увлечь себя в мир, где нет места ничему, кроме красоты и веры во всё то светлое и доброе, что символизируют собой лебеди. Ей действительно нравилось. И пока она любовалась округой — Кривицкий любовался ею. Над тёплой тёмно-синей водой навис белёсый пар, сквозь который виднелись нарисованные инеем, кристаллами сверкающие на солнце очертания стройных берёз и камыша; лебеди вальяжно рассекали водную гладь, приковывая взгляды то своим изящным позированием, то вовсе не изящным соперничеством и лихими драками. Они все держались единой огромной группой, через белоснежные тела которой не было видно и просвета озера, — держались там, где зашедшие гости щедро сыпали им овёс. И лишь одна пара застыла чуть поодаль, перед Кривицким, который больше не смел отвести глаз — так картинно выглядели прекрасные птицы. Их не привлекала всеобщая суета, они не присоединялись к всеобщему гаму — только прильнули друг к другу длинными шеями, изображая подобие знака бесконечности, и неспешно качались над водой, подгоняемые лишь её естественным течением. Возможно, они тоже нашли целый мир в объятиях друг друга? Если, конечно, птицам было ведомо это большое чувство. Но Геннадий, то разглядывая их, то возвращая глаза к жене, совсем позабывшей о нём под влиянием дивного Алтая, больше всего хотел верить, что ведомо. Что лебединая верность — не красивая, но пустая легенда. И что не напрасно в этой паре пернатых существ, охваченной не иначе как чем-то нежным и возвышенным, он видел себя и свою Иру. — Как их много! — Павлова не унималась. Затворившись в Москве — всё чаще путешествуя лишь по этажам института Склифосовского, — она и забыла, какими яркими и приятными могут быть впечатления за её пределами. Только ни с кем прежним и не хотелось выбираться за её пределы, пускаться в авантюры необычных поездок и рисковать, вставая против отработанной схемы всех праздников и будней, — с Кривицким хотелось узнавать новое, неизведанное и делить на двоих каждую эмоцию. И сейчас, в самом начале нового календарного года, ей было как никогда радостно и легко, что этих светлых чувств, этого запала и созидательной энергии непременно должно хватить на все дни грядущего. — Не замёрзла? — Геннадий заботливо поправил воротник её пуховика, поднимая его выше, и надвинул периодически сползающий капюшон на самые глаза. Не захотела брать с собой шапку — пусть терпит эти муки, мешающие обзору, и его «родительские» упрёки. Сама, красивая, будет себя лечить. Ирина отрицательно покачала головой. Лебеди кричали настолько громко, что такой жест был единственным вариантом ответа. Непривычные сибирские морозы, покалывая щёки, уже раскрасили их алым румянцем, но ей ни за что не хотелось уходить. В том, чтобы стоять здесь, обхватив предплечье супруга, и увлечённо наблюдать за птицами, была какая-то терапия души. Павлова улыбалась ещё шире и взмахом руки указывала Кривицкому направление взгляда всякий раз, когда находила в общей картине лебединого царства какую-то выделяющуюся мизансцену: то гордого, плавающего в стороне от всех отшельника, то семью с крохотными серыми птенцами, то яростную битву, где могучие белоснежные крылья поднимали брызги высоко над водой. А он показал ей свою, полюбившуюся за эти минуты пару — и теперь уже Ирина, в умилении поджав губы, неотрывно следила за трогательным союзом. Кривицкий не прекращал гадать, какие думы терзают её с каждым днём всё настойчивее: смеётся так часто, что он почти верит в их безоблачное счастье, но, стоит ему отвернуться — и он всегда ощущал этот холод спиной, — тут же мрачнеет… Всё мучит себя мыслями о сыне? Беспокоится из-за проблем в отделении? Может, испытывает физическую боль и, конечно, упорно скрывает от него, больше всего на свете боясь возвращаться к их прошлому кошмару? Геннадий хотел бы знать, что ошибается, что придумывает лишнее, что поддаётся тёмным, злым уловкам воображения. И Павлова, будто прочитав его размышления, уловив сомнения, дала свой безмолвный ответ — склонила голову к его плечу и осталась неподвижна в этой не самой удобной, но такой нужной позе. Конечно, ей, тоже замечающей все оттенки настроения мужчины, невозможно было развеять его сомнения. Но ещё в её власти обманывать и обманываться. И хотела бы знать, что во благо. Хотела, но не могла доказать даже себе. Он обхватил её обеими руками так крепко, как только мог. Он боялся её потерять — даже сейчас, когда тропа жизни, казалось бы, выровнялась и озарилась солнцем, даже в это мгновение, когда праздник сиял в каждом фрагменте обстановки и они находились в месте, которое, в отличие от столицы, не видело ничего, кроме их любви и веселья. Он заставлял предательское сердце не сжиматься тревогой — тогда, когда просыпался посреди ночи в холодном поту и вырывал из головы обрывки киноленты кошмарного сна; не искать причин для беспокойства — тогда, когда находил на соседней подушке её безмятежное, нежное в спокойном сне лицо и старался отогнать все страхи за границы их постели, за края их и без того выстраданного счастья. А волнение одинаково охватывало его против воли. Он любил её больше жизни и точно знал, что, потеряв Ирину, ему была бы уготовлена единственная судьба — как в давней песне о лебединой верности. Сложить крылья и разбиться вместе с ней. Иначе зачем крылья, иначе к чему летать, если без неё? Любил больше жизни, но меньше всего хотел проверять своё предположение.

“Ты прости меня, любимая, за чужое зло, Что моё крыло счастья не спасло. Ты прости меня, любимая, что весенним днём В небе голубом, как прежде, нам не быть вдвоём”.

Она и не предполагала, как часто Геннадий возвращался в тот день цветущего мая, разом окрасившийся непроглядным мраком, — день, когда он мог так и не успеть сказать ей три главных, единственно важных слова. Как не мог простить себе, что отпустил её одну, когда должен был держать за руку каждую минуту, как только вновь спустился с трапа самолёта. Как боялся не выдержать, не найти сил справиться, не внушить ей веру. Эти воспоминания жили с ним по сей день, время от времени поднимаясь из потайных глубин души на свободу, отравляя страхом, от которого не было исцеления. Павлова во что бы то ни стало не должна была чувствовать его гнетущую память. Как и Кривицкий не должен догадываться, почему она стала такой открытой и смелой в своей любви, отчего не скупится на слова и прикосновения признаний и будто бы куда-то торопится… Ни за что не должен и допустить, что она тоже боится не успеть. Не успеть подарить его памяти достаточно светлых мгновений без слёз, унизительного бессилия, беспомощности и нового отчаяния. Геннадий ведь выиграл у неподвластных человеческой слабости и хрупкости обстоятельств, поборол злой рок, переиграл сюжет той песни — ради неё, вместе с ней, во имя их истории, которая не имела права оборваться. И сейчас, глядя на завораживающих красотой, грацией и приверженностью друг другу птиц, он был уверен, что лебединая верность истинно существует — только среди людей. Среди единственных во всей Вселенной, кому позволено узнать великую тайну — узнать силу той любви, в которой другой человек вдруг становится неотделимой половиной души, любви, когда любая боль делится пополам, а смерть, если и приходит, забирает двоих, — по-разному, но, в сущности, одинаково. Оставляя от выжившего лишь обесцвеченную, пустую оболочку, которая никогда не сможет начать заново, возродиться, продолжить путь и найти себе новую половину души. Птицы не способны на такую любовь. Даже прекрасные лебеди. Природа всегда берёт своё: погоревав месяц-другой, выместив боль своей потери в криках и метаниях над водой, они находят себе новую пару. А у людей всё иначе. Кто-то действительно переступает все разочарования и потери, понимая, как это глупо — губить свою жизнь вслед за кем-то, хоронить себя под обломками воспоминаний. Но для кого-то глупо переступать через собственную душу. Душу, в которой — сколько бы по краешку судьбы ни шагало прохожих, транзитных, задержавшихся — было место только для единственной или единственного. Смерть не была концом любви. Верность не имела срока давности. Как благосклонна была суровая судьба, что они не узнали в этих людях себя. Не узнала Ирина — тогда, когда боялась не найти ему сердце, не услышать очередным добрым утром его ровного биения под своим ухом. Не узнал Геннадий — когда мчал через полгорода в больницу, боясь увидеть её глаза закрытыми, ощутить её руку холодной и услышать над собой сожаления. Не узнает и теперь, когда она вновь что-то темнит и скрывает — а он всё равно чувствует чутким сердцем. Ни за что не узнает, потому что готов снова и снова преодолеть любую напасть, какая ни выпадет на их долю, — защитит её своим крылом. Спасёт. Не потеряет. — Что бы я без тебя делала… — в какой-то момент, когда ноги всё же начали промерзать и от того не выручала даже теплота объятий, Кривицкий различил среди лебединых выкриков голос супруги. Он посмеялся в светлую макушку: — Праздновала новый год в ординаторской на очередном дежурстве? Павлова отстранилась от его плеча, заглядывая в глаза и качая головой — давая понять, что говорила совсем не о празднике, не про единственный день, не про одну лишь удивительную поездку. Её улыбка просияла таким трепетным чувством, что самое красивое предание, прозвучавшее на фоне, не впечатлило бы никого, а лебеди на озере невольно расступились, расплылись по сторонам, чтобы на воде солнечными бликами отразилась она — сама любовь, и Кривицкий ещё раз прочитал по губам: — Что бы я без тебя делала!..

“Я хочу, чтоб жили лебеди, и от белых стай, И от белых стай мир добрее стал. Пусть летят по небу лебеди над землёй моей, — Над судьбой моей летите в светлый мир людей”.