Про любовь

Утро прервалось телефонным звонком. Текучий шёлк цвета топлёного молока, клубящееся влажное тепло, плавные волны аромата, ловко вплетённого в воздух. Вяленный... Плавленный... Горячий с лиственными нотками. Кейджи на кухне готовит чай. А Мацуо только что вышел из душа. После вчерашней ночи ему нужен был утренний душ... Наконец-то. Наконец-то к ним вернулись такие ночи... После того, как жизнь перевернулась, Кейджи опасался переутомить Мацуо, а он сам боялся предложить. Он боялся, что всё будет по-другому, неправильно, неощутимо, ведь контакт с естественной для него реальностью был наглухо утерян. Мацуо не чувствовал ничего привычного. И всё же... Одну связь им удалось восстановить. Конечно, было непривычно — но именно из-за этого так... возбуждающе. Мацуо перестал бояться с той секунды, как ладонь Кейджи приподняла резинку его трусов. Он не думал и отдал своё тело свежим, неиспробованным ощущениям, он млел от того, как Кейджи держал его руки, как обращался и договаривался с его бесчисленными «Хочу... Хочу... Хочу!» И уже тогда понимал, что получит больше одного оргазма. И теперь ловил в разнеженном теле отголоски сладостной ломки, и пританцовывал под мелодию аромата, которая становилась громче, громче, пока Кейджи не вошёл в комнату с маленьким подносом в руках. Мацуо выпьет восхитительного чаю, чтобы вкус этого бесконечного горько-сладкого утра надолго остался во рту, и они с Кейджи посмотрят какой-нибудь фильм, или порисуют вместе, или, может быть, сразу упадут в постель... Халат на Мацуо совсем тонкий, утекающий... И тогда зазвонил телефон. Мацуо подумал оставить звонок без ответа, но всё-таки взял трубку: не так уж часто с ним пытались связаться, а разговоры, как правило, получались короткими. — Алло? В динамике послышался угрюмый, сухой голос. — Добрый день... Я не хотел беспокоить, но у меня есть к вам один вопрос, господин Мацуо. Узнать его с первых секунд было трудно, однако очень небольшое число людей использовали по отношению к Мацуо обращение «господин». — Минегиши?.. — Ага... Мацуо спешно вспоминал: парнишка, бледный, с виду часто недосыпающий, выглядит старше своих лет; после распада Когтя пытался держать контакт с его бывшими членами из города Специй; по его словам — больше не с кем было... Именно он... первый связался с Мацуо после инцидента. Неужели из-за этого звонит? Зря, зря Мацуо ответил... Но распрощаться сразу не успел: Минегиши заговорил снова. — Ну... Я просто скажу как есть. После похорон Сакурая мне достались некоторые его вещи. Я не знаю, что с ними делать... По его словам, вы были довольно близки. Поэтому я подумал... может, пусть они будут у вас? Он произнёс это так буднично, так естественно, с таким пресным смирением, что Мацуо поначалу даже не смог распробовать истинный смысл его слов. — Похорон... Что ты имеешь в виду?.. — переспросил он. — О... Я думал, вы знаете... И он, и Кояма, и Мураки... Все стали жертвами атак. Их нет в живых с марта... — Их... нет в живых... Что-то в этих словах было кардинально неправильным. Они звучали как будто мелодия, из которой выдернули все фоновые ноты: знакомо, но бессмысленно и фальшиво, и Мацуо пытался заполнить эти пропуски чем мог. Сакурая нет в живых… Атаки… Он тоже лишился сверхсил?.. В каком-то смысле это было очень похоже на смерть, особенно в первые дни. — Мне жаль, что вам пришлось вот так об этом узнать, — сказал тихий голос в телефоне. — Вы заберёте вещи?.. Похороны… Вещи… Это всё так материально и однозначно… Слишком просто, и низменно, и грязно… Но ведь реальность, в которой они оказались, такая и есть. Кто-то в ней живёт, а кто-то… Мацуо обессиленно сел на кровать. Пробормотал в полусознании: — Да, да, конечно… И сбросил вызов. Вздохнул. Кейджи сидел рядом, положив ладонь ему на спину и чуть склонившись, будто ждал услышать, что он скажет. Но что тут можно сказать? Сакурай погиб. Такое случается… Мацуо ведь на самом деле сказочно повезло, что Кейджи оказался рядом в тот страшный миг. Повезло быть спасённым. Повезло, вырываясь из липкого бездонного жара, слышать его голос и чувствовать его губы на лбу и щеках. Повезло ждать, жаждать момента, когда можно будет ответить на его поцелуи — наверное, только этой жаждой и мыслями о возвращении к их совместному быту Мацуо и удалось выплыть из бездны. Он взял Кейджи за руку и впитывал обволакивающую мягкость его касаний. Он понимал теперь: всё уже свершилось, всё кончено… И первые мгновения чувствовал себя легче. И так плотно окутал себя этим чувством, что даже не заметил скрытое в нём чёрное, инородное, меняющее мир в самом корне зерно. И когда осознание настигло его, было слишком поздно: оно пустило ядовитый чёрный росток и парализовало сердце. Всё кончено… и ничего уже не исправить. Не спасти. Не помочь… В последний раз они разговаривали по телефону. Совсем недавно. В конце прошлого лета… И Мацуо по-настоящему обрадовался и даже бросил писать свежие заметки в журнал, когда услышал из трубки знакомый строгий голос. — Мацуо? Это Сакурай. Из бывшего Когтя. — Сакурай? Вот так сюрприз! Я только получил новый телефон, а тут ты… — Я связался с Такадой. — Конечно… Как ты? Как Кояма?.. Слышал, вы живëте вместе. И об этом он интересовался искренне, рассчитывая на лёгкую беседу о прошлом: в конце концов, раньше они только о Кояме и говорили… Он ведь не знал… — Да... Я как раз об этом хотел поговорить. Мы живём вместе уже несколько лет. У меня... всё ещё есть чувства к нему. Он не отвечал взаимностью. Но... Несколько дней назад он сказал, что я ему нравлюсь. Не в обычном смысле… Мацуо не знал и не заметил, как тревожно переменился голос в динамике, и поэтому воскликнул: — Но это ведь замечательно! Сакурай странно тянул с ответом. — Да... Но после этого... Всё пошло не так, как я представлял. Совсем не так... Я... Я не знаю, что делать, Мацуо. Мацуо слегка заволновался. — Что случилось? — Ничего такого. Просто я не знаю… Я не знаю, как себя чувствовать. Сакурай строгий, принципиальный и резкий, когда дело касается работы. Но в вопросах чувств… он не тот, кто легко говорит «нет» близости, какой бы она ни была: он слишком мало её получал. А Кояма… он просто не думает. Никогда. — Он что... принудил тебя что-то сделать? — полушёпотом спросил Мацуо. — Это... сложнее, чем кажется, — ответил Сакурай и слышно сглотнул. — Я не знаю... Всё и должно происходить так быстро? — Всё должно происходить так, как вам обоим комфортно и приятно. Он как-то навредил тебе? Ответа не последовало. Мацуо всерьёз беспокоился. — Послушай... Я не очень-то разбираюсь в человеческих отношениях, я это признаю. Но физически… я был со столькими мужчинами и в том, что касается близости, я кое-что смыслю. Здесь бывает правильное и неправильное, и когда такое происходит… уходи. Так не должно быть. — Я не могу просто так его бросить! Он звучал так отчаянно, потерянно и беспомощно… Одно из самых важных и волнительных событий в его жизни обернулось… вот этим. Мацуо было так жаль… — Но если он причинил тебе боль… — Он не причинял мне боли. Я просто не знаю, что делать... Ты вëл себя совсем по-другому, когда мы… ну… Мацуо… внезапно ощутил себя совсем бессильным. Сакурай позвонил ему, потому что больше было некому. Потому что короткое время они были соединены тайной, запрещённой связью… И ни с кем, кроме Мацуо, о ней нельзя было даже заикнуться. Сакурай позвонил ему, хотя он ушёл на следующее утро… Ушёл в другую жизнь, переехал в другой город. Между ними сейчас — сотни километров… И Мацуо обречённо вздохнул. — Я пытался позаботиться о тебе... Так, как умел. И ты, пожалуйста, тоже заботься о себе... Я... не могу ничего сделать прямо сейчас. У меня столько всего происходит… Столько всего… После этого разговор не продлился и полминуты. Они распрощались сдержанно и обезличенно — Мацуо даже не запомнил, как. Тогда действительно происходило многое. В каком-то смысле тогда происходило всё. Кейджи… Кейджи занимал тогда все его мысли. Только что зародившиеся отношения — всё его свободное время. Первую неделю их обоих питал разгоревшийся огонь взаимной нежности и желания отдаться друг другу без остатка. Но одной нежностью старые шрамы не залечишь, а на одном желании жизнь не проживёшь… Вторую неделю Мацуо путался в приоритетах, а Кейджи — во всём сразу. Спала пелена первого дурмана новых отношений, новых ощущений. Он начал думать… Часто вспоминал о своём прошлом, часто едва не проваливался в его ловушки и с трудом отличал реальность от воспоминаний. Один раз чуть не разорвал только что нарисовавшиеся эскизы своего нового счастья… Он бежал. Не давал к себе прикоснуться. Кричал, что больше не может... И когда успокоился, ждал, что Мацуо станет кричать и ругать. А он только обнимал его и шептал, как счастлив, что с ним всё в порядке... И после этого, конечно, не мог позволить себе никаких рисков. Поэтому в тот день он отмахнулся от невысказанной просьбы Сакурая — однако не забыл о нём. Думал и думал, что как только всё наладится, как только они прочнее встанут на ноги, он хотя бы позвонит обратно, и хранил номер Сакурая в телефонной книжке. Но «как только» никак не наступало. Случалось то одно, то другое, то новые воспоминания о старых несчастьях Кейджи, то какой-нибудь побег, или неудачный эксперимент, или ранение… Книжка покрывалась пылью, которую Мацуо не удосужился стряхнуть, даже вернувшись в город Специй. У него всегда было чудесное, надёжное «потом». Так он думал… до сегодняшнего дня. А сегодня — всё кончено. Всё свершилось, страшно и навсегда. «Потом» уничтожено, стёрто, раздавлено неумолимой могильной плитой. Сакурай погиб — и теперь не узнать даже, был он счастлив или несчастен… Потому что его счастливое несчастье — несчастное счастье — шагнуло в могилу вслед за ним. И последнее, что он услышал от Мацуо, было глухое тупиковое «столько всего». И даже не извиниться перед ним… Ничего уже не сделать. Не утешить. Не помочь. — Ты не расскажешь, что случилось? — тихо спросил Кейджи. — Я… тебе, наверное, не понравится такое услышать. — Я всё равно выслушаю. Мацуо сжал свою ладонь в его ладони. Они вместе всего лишь несколько месяцев — а он уже столько раз клялся Кейджи, что будет с ним всегда, как угодно, до самого конца. И какова на самом деле ценность этих клятв… Но он не может больше притворяться, будто ничего не случилось. Он уже достаточно этим занимался. Только присутствие Кейджи заставило его прекратить — нужно хотя бы быть благодарным за это. — Звонил Минегиши, один из бывших членов Когтя… — сказал Мацуо. — Он сообщил, что Сакурай и Кояма погибли от того же… от чего я стал вот таким… — Он зябко пожал плечом. — Мы с ними были… коллегами. Работали в одном отделении, и… вот что случилось. — Иногда люди умирают… — сказал Могами успокаивающе ровным, безразличным голосом. — Жаль, что сейчас тебе приходится об этом думать. — Это не всё… — покачал головой Мацуо. — Дело в том, что… в том, что… Слова застревали в горле, словно слишком крупные горькие пилюли. Мацуо пришлось уткнуться лицом в плечо Кейджи, чтобы проглотить их и свободно вздохнуть. Он не смотрел ему в лицо: шептал куда-то в шею. — Мы с Сакураем… у нас было что-то вроде отношений. Мы… переспали несколько раз, пока работали вместе. Он снова вздохнул, затем отстранился. Посмотрел Кейджи в лицо — оно оставалось спокойным, бледным и терпеливым. Он сказал, что выслушает, и слушал… Прекрасный, милый Кейджи… И Мацуо рассказывал, почти не беря передышек. — Сакурай был влюблён. Не в меня. В Кояму. Это я ему предложил… Мне было очень его жаль, он страдал… Нам, кажется, было неплохо вместе, но он это прекратил. Сказал, что не может вот так, пока у него остаются чувства к другому. И после этого мы даже и не говорили… Разошлись. Я переехал. Он остался здесь… Я откуда-то узнал, что они с Коямой жили вместе. А потом, прошлым летом, Сакурай звонил мне… Что-то случилось между ними — я не знаю, что именно… Но точно — ничего хорошего. Он говорил так, будто ему было очень плохо… Кажется, они сошлись, но произошло насилие… И Сакурай пытался попросить у меня помощи — ему больше не у кого было… Он так стыдился, что его влечёт к мужчинам, конечно, он ни с кем больше не мог поговорить… Бедняга, он совсем ничего не понимал… А я… Мацуо снова пришлось проглотить слова, на этот раз — те, которые он хотел бы сказать… Он так хотел бы сказать, что помог: разговорил, выслушал, помог советом, приехал к нему и обнял — дал ту близость, которой Скурай жаждал, но правильную, и укрыл от жестокого, глупого человека, причинившего ему боль… Он так хотел дописать этой истории хороший и складный финал… но с Кейджи был честен до конца. С Кейджи — только холодная, корявая правда, которую только он способен стерпеть. — Я отказал ему… — проговорил Мацуо и не смог больше держать голову прямо. Смотрел вниз и бегал взглядом по полу, словно на нём мог прочитать, чем теперь себя, обнажённого, прикрыть. — И мы больше не говорили. А теперь он… Ты знаешь… Я… не мог поехать к нему. Мы с тобой тогда только начали отношения, помнишь, как это было? Я не мог никуда уехать… Я не мог… — Успокойся… — прошептал Кейджи. — Ты ведь не мог знать… Мацуо помотал головой. Мог, не мог — в сущности, ничего не меняет… Даже в тот день он понимал, что на самом деле хочет сделать и что считает правильным. Он никогда не был слепым — он только прикидывался… Не смотрел. Но чтобы не смотреть на что-то, нужно знать, что оно находится именно там, куда ты не смотришь. А он делал это всю жизнь. От первого убийства до последнего бесчувственного романа… И продолжал что-то лепетать и оправдываться — сам не зная, для чего. Видно, старые привычки так легко не выветриваются. — Ты... ты бы не вынес такого путешествия... Правда ведь? — Наверное… Послушай меня, — попросил Кейджи, пытаясь ухватить его за руки. — Послушай… Но Мацуо вывернулся и подскочил с кровати. В груди у него словно скучивалась пружина, угрожая разорвать его пополам или вывернуть наизнанку. Он шагнул к ванной — нет, не то, — дёрнулся к подносу с чаем — нет, не хочется, — схватился за голову, ероша ещё влажные волосы — совсем не легче. То чёрное семечко уже разрослось внутри, и его никак не выкорчевать. Только жить с ним дальше, не становиться хуже, пытаться и любить… — Прости… — повернулся он к Кейджи. — Это… это тяжело осознать… Я просто не знаю, куда себя девать… — Я понимаю. Ты ведь сам ещё не оправился… Не хочешь прилечь? Мацуо покачал головой и обхватил себя за плечи, хлюпнув носом. Неужели, неужели ему понадобилась смерть и никак не меньше, чтобы осознать, что Сакурай значил для него?.. — Ладно… — вздохнул Кейджи. — Но помни… Ты не нёс никакой ответственности за его жизнь. У тебя всё ещё есть своя. Что бы там ни было между вами в прошлом… — Но… это ведь Сакурай, — проговорил Мацуо, промокая уголки глаз рукавом халата. — Это имеет значение? — Конечно… Знаешь… Теперь я понимаю, что переспал с ним не из-за желания быстро получить удовольствие или почувствовать себя лучше. Мне было жалко его. Наверное, я даже ему сочувствовал. И это… пожалуй, тогда это было самое близкое к настоящему чувство. В этом он был особенным. И теперь он уже никогда об этом не узнает… Я никогда не смогу ему помочь. Это грустно, тебе не кажется? Кейджи не ответил, но прямо сейчас Мацуо не нужен был ответ. Наконец-то ничего не давило в горле, наконец-то слова соскользнули с губ легко — когда он сказал, что Сакурай был для него особенным. Они оставили на губах горький привкус, но и слабую улыбку — тоже. И Мацуо смотрел на Кейджи, ожидая только одного: безмолвного ответа — отражения этой улыбки. Если бы не Кейджи, он бы, наверное, никогда и не понял… Ему хочется просыпаться каждый день — и каждый день он чувствует, что меняется к лучшему. Но Кейджи не улыбался. — Ты его любил? — спросил он тихо, без выражения. Мацуо растерянно пожал плечами. — Нет… Не знаю… Я не могу сказать… Это сложно. Но я думаю, что он был единственным, с кем у меня на самом деле могли бы завязаться отношения. Мы оба могли бы быть счастливее… Кейджи чуть подался вперёд. — В этом дело? Поэтому ты так расстроен? Зачем, зачем он это делает? Одной простой, молчаливой, подбодряющей улыбки было бы достаточно… Или даже кивка, или объятий, или банального, но искреннего «Ты молодец»… Столько всего можно было бы сделать вместо этих утомительных вопросов. — Я расстроен, потому что человек, который был для меня важен, умер, — сказал Мацуо. — И я виноват перед ним… Не делай этого, не ищи здесь потайных смыслов. Ничего не случилось, ничего не сделано… — Но… с ним ты был бы счастливее? Мацуо закусил губу, возводя взгляд к потолку. Всё из-за этого треклятого звонка… Не было бы его — они прямо сейчас занимались бы нежным утренним сексом на этой самой кровати, на которой Кейджи сейчас сидит и ревниво мнёт одеяло. — Нет, знаешь, я сказал глупость, — фыркнул Мацуо. Пружина стягивала его рёбра. — Я не мог бы быть счастлив — я был тогда преступником в розыске и ни с кем бы не связал свою жизнь. — Кажется, вы оба были преступниками. Разве не такая у вас была организация? Разве там не убивали людей? — Сакурай никого не убивал, потому что был хорошим человеком! — Вот как?! — воскликнул Кейджи и вскочил на ноги. Мацуо попятился, едва не завалившись назад. Он не хотел этого, он не хотел сталкиваться сейчас с Кейджи, не хотел кричать на него, но именно в тот миг пружина сорвалась и больно распёрла грудь, горло, голову… Мацуо сдавил виски, но всё уже перетряхнулось в сознании; чужие простыни — чистые, грязные, — выжидающие, разочарованные взгляды; он выскочка, чудак, жеманный, педик, шлюха, бесподобный, обожаемый трофей с божественно сложенным телом, которое мечтают обласкать тысячи рук; кровь на мраморе — на белой сорочке — на бледной коже, на губах, слепленных из помады; он измазан в крови и стоит перед телом без головы, в руках — канцелярский нож, внезапно — сокрытый презервативом; и волосы, волосы, растрёпанные, свободные, размётанные по подушке идеальные волосы Сакурая, и его обнажённый, незастеклённый взгляд, который умоляет остаться… И Мацуо хочет — хотел остаться в той ночи, в той комнате, от утра до вечера, как мечтал Сакурай — пусть это и подделка, но он хотел… И чтобы этот безупречный мужчина в строгом костюме первый сковал его и оттащил в полицейский отдел, к тысячам грязных рук, которые разорвали бы его на части… — Я не могу так! — закричал Мацуо. — Ты не понимаешь… Ты знаешь, как это было для меня?! То, что я сотворил, — это не просто вина, не просто муки совести, зарезанная мораль… Эта… тяжесть, тонны осознания, вины, стыда, — это всё висело надо мной! Полжизни! Каждый день! Каждый день я ненавидел, я боялся себя, я потерял свои границы и скроил из них… что-то. Я не мог жить с собой. Я не мог жить с этим лезвием над глоткой, каждый день ожидая, когда оно упадёт и раздерёт меня на части… Это бесконечное ожидание боли… Если бы ты не провëл меня через эту боль… — Он запнулся, сглотнул слёзы, покачал головой. — Я бы умер, убился, я бы сдох… Потому что я хотел этого, каждый день, только чтобы оно наконец кончилось… Я бы совсем потерял себя… Я бы никогда и никому не сделал бы ничего хорошего… А так… Я хотя бы с тобой могу быть кем-то, кто может жить в этом мире… Как ты этого не видишь?! Потащить, ударить, заставить… Сейчас, быстро — надоело! Но Мацуо держится и до боли стискивает свои собственные плечи. — Всё, всё, что я чувствовал в жизни… Все мои чувства, за всю жизнь… Всё так ужасно запутано… Я ведь не мог разобраться даже в своей личности и воспоминаниях… Что уж говорить о чувствах. Я был как ведро стеклянных осколков… И я ранил стольких людей… Сейчас я пытаюсь быть лучше... но все эти чувства по-прежнему — сплошной туман... Туман, не имеющий смысла. Я не знаю, любил ли кого-то раньше… Думаю, я хотел, какой-то частью себя, но пока остальные части оставались разрозненными, страшными, грязными… Я не мог. И теперь, когда впервые за всю жизнь я чувствую что-то понятное и целое… Я всё ещё должен подвергать это сомнению?.. Всё, чего я хочу, чего я хочу больше всего в жизни — это чтобы тебе было хорошо, потому что я люблю тебя, я люблю тебя, я так сильно тебя люблю… Можно у меня будет хотя бы это?! Гнев, тот же гнев, с которого началась его запутанная жизнь, схлынул безболезненно, но его последние следы выступали крупными каплями на глазах, щекотали горло, и Мацуо, громко всхлипывая и зажимая пальцами рот, давился рыданиями. Он не хотел сейчас плакать… Он хотел смотреть на Кейджи, но не мог: ресницы слипались от сырости. Но сквозь сбивающееся дыхание он слышал своё имя, сплетённое тихим, дрожащим, виноватым голосом. — Джуна… Прости меня… — говорил Кейджи. — Прости… Я сказал всё неправильно, я… я… И Мацуо торопился смахнуть слёзы с глаз, чтобы не тянуться к нему только на звук голоса. Расплывчато, стеснённо, опасливо, но он видел его, и видел бледное лицо, и трясущейся ладонью пытался гладить его по щеке. Бедный Кейджи… Конечно, ему жаль… Он не справился с собой, он наговорил жестокого, бездумного, болезненного — и теперь понимание ошпарило его и заставляло дрожать и сжиматься, уклоняться, чувствовать себя ничтожно маленьким. Но даже такого, обожжённого виной Кейджи, Мацуо хотелось обнимать. И Кейджи принял его. Сначала боязливо ткнулся в волосы носом, мялся, ждал, пытался прощупать искренность их объятий, и наконец-то решился поцеловать Мацуо в макушку. Конечно, ему тоже бывает трудно. Невыносимо тяжело было в самом начале… Но он так сильно вырос рядом с Мацуо — так же, как и Мацуо рядом с ним. Они оба могут учиться, принимать, прощать и меняться, становиться лучше — потому что вдвоём им лучше, чем когда-либо. И они оба заслуживают утешения. — Знаешь… — прошептал Мацуо. Освободившись от объятий, он твёрдо обхватил лицо Кейджи ладонями, и тот слушал его, трепетно замерев. — Конечно, невозможно точно предсказать, как сложится жизнь, но... Я не думаю, что когда-нибудь найдëтся кто-то ещё, кого я смогу любить. С людьми у меня... просто не получается. Я блуждаю в тумане. Злые духи всегда имели для меня смысл, поэтому я посвятил себя им. И мне кажется, я просто перестал различать людские чувства… Потому что мне было не нужно тогда… И даже если я сейчас научусь заново, это уже не будет полноценно… Но ты — злой дух. И ты человек. Ты единственный такой в мире, и ты единственный для меня… Ты просто мне подходишь. Я это знаю и в этом уверен. И пока ты любишь меня в ответ, я буду возвращать эти чувства и благодарить судьбу. И Мацуо был счастлив, что стоит к нему так близко: он мог видеть, как с каждым сказанным словом что-то меняется в нём бесповоротно и видимо… Осязаемо… Слышимо… Кейджи впервые смог сказать открыто, с нежным полувздохом: — Я люблю тебя… Последние силы Мацуо ушли на улыбку. Ослабевая, он позволял Кейджи поднять себя и нести к кровати, и наконец-то мог неомрачённо думать, что вот-вот сможет насладиться остывшим, но всё ещё мелодично ароматным чаем.