О вере в лучшее

      — Будь я тобой… — говорит белобрысый, красноглазый, точно кролик, и тощий, точно новорожденный птенец, мальчишка, — я бы расчесался!       — Вот ёкай! — с улыбкой чертыхается Мадара, приглаживая волосы. — Сам-то взъерошенный, как девятый хвост Курамы.       — Мои волосы пушистые, а твои — спутанные, — рассудительно толкует мелочь, закидывая в рот очередной орех. — А хочешь, принесу гребень в следующий раз?       Мадара пристально следит за тем, чтобы горстка угощения в детской ладони не уменьшалась, и время от времени незаметно подсыпает съестное, пока ему вещают очередную историю.       — Жуй молча, — строго отрезает он. — У меня генетика такая.       — Или очень плохой гребень!       Нога у мальчишки толщиной с руку — как не растворился ещё?.. Мадара поглядывает на тонкие запястья и торчащие из-под не по размеру широкой безрукавки ключицы, едва заметно морщась. Голодает детёныш. Абсолютно точно голодает. Возможно, даже на грани истощения. Чакры в нём, конечно, предостаточно, и черпать энергию из внутренних резервов по-прежнему можно, однако Мадару это едва ли успокаивает. Не дело это.       На словах мальчику десять полных лет. По факту — неизвестно. Мадара встречает его пару дней назад на берегу реки, и тот чуть не прыгает на него с катаной.       Разумеется, шансов у мелочи нет. Но и Мадара драться с ним не собирается.       Кто, откуда, чей — загадка. Мальчишку еле-еле удаётся уболтать опустить оружие. Немногим погодя получается уговорить раскрыть свой возраст.       А на следующий день маленький незнакомец представляется:       — Меня зовут Тобирама, — сквозь звонкий хруст и лёгкую улыбку, — назваться полностью не могу. В целях безопасности!       — Я Мадара.       Шифроваться не хочется с самого начала. Учиха — шиноби, и будь что с мелочью и её подноготной неладно, почуял бы. От Тобирамы не веет опасностью.       Оба — молодые, верные кланам воины. И дети, рождённые в разгар войны. Только и всего.       — Знаешь, что я сделаю первым же делом, когда наступит мир? — спрашивает Тобирама, когда Мадара, нарушив традицию, приносит ему аж три свежих, ещё тёплых дайфуку вместо привычных орехов.              В клане Учиха нынче праздник: еды в достатке вот уже которую неделю, а отряды возвращаются с поля боя практически в полном составе. Кажется, удача на их стороне.       Чего нельзя сказать о положении его маленького приятеля.       Щёки у Тобирамы будто бы впадают ещё больше за минувший месяц. Однажды тот и вовсе заявляется весь в слезах и отчаянии, но наотрез отказывается рассказывать о произошедшем. Мадара не настаивает, однако смутные догадки закрадываются и оседают где-то в уголке сознания. Успокоить мелочь в тот день так и не удаётся, но Мадара хотя бы пытается поддержать. Усмирить собственную, зародившуюся в душе тревогу ему также не удаётся.       Вражеский клан Сенджу терпит бедствие.       Тобирама всё реже улыбается. А ещё слабеет на глазах…       — Я отведу тебя к нашему поселению, — заключает он, не выдержав и пяти секунд интригующей паузы. — Познакомлю с отцом и братом. Вы обязательно подружитесь…       — Ешь давай, — мягко перебивает Мадара, опуская взгляд.       Если его догадки верны, то никаких знакомств не предвидится. Мир наступит лишь с падением одной из вражеских сторон. Сенджу — враги, кровные и политические. А клан Учиха не отступится до последнего павшего воина.       Тобирама не похож на них. Ни лицом, ни манерой. Открытый ребёнок с тяжёлым взглядом. Белоснежный мальчик средь лесной чащи, без каких-либо опознавательных клановых меток и с катаной, чересчур тяжёлой для такого неокрепшего детёныша.       Может, обойдётся. Может, Мадаре только кажется. Сколько иных шиноби обитает в округе? Не сосчитать. Каждый — на своей стороне, но априори за плечами победителей. И у Тобирамы есть все шансы оказаться за плечами клана Учиха. Под их протекцией и главенством.       А может, и Мадару, и Тобираму ждёт огромное разочарование.       — И всё равно познакомлю… — тихо упрямится мальчишка, — братец порой такой же зануда, как ты.       Последующие возмущения заглушаются в ладони Мадары. Он щекочет мелочь в отместку, рьяно отгоняя мрачные мысли.       Они будут верить в лучшее.

***

      — Мой брат узнал о наших встречах, — тихонько молвит Тобирама, не поднимая головы с чужого крепкого плеча. — Проследил…       — Они тебе что-то сделали? — Мадара напрягается, заранее готовый к худшему.       Рано или поздно кто-то должен был узнать. И если Мадара готов перенести любые последствия, то насчёт Тобирамы он не уверен. Ослабленный и болезненный, тот каким-то чудом держится в сражениях, но вот войны в стенах родного дома может не пережить.       — Нет, что ты, — поспешно заверяют в ответ, — Хаширама не стал говорить.       — Он сейчас где-то здесь? — Мадара непроизвольно притягивает подростка ближе.       Пускай мёрзлый детёныш погреется хотя бы об него. Хоть недолго.       Тобирама замирает на пару тройку секунд, сканируя местность, а затем отрицательно качает головой:       — Его здесь нет.       Вот и славно. Мадаре не хотелось бы отвоёвывать мальчишку у кого-то. Достаточно неотвоёванного мира.       Годы идут, а люди всё никак не найдут покоя. Тобираме уже четырнадцать, и то, до чего ужасно тот истончается после очередного скачка роста, в какой-то мере становится привычным.       Неудивительно, что клан не выпускает его на поле боя до последнего. Когда выпускает, Мадара готов рвать и метать, но вместо этого лишь незаметно крутится поблизости, следя, чтобы никто из своих же не дорвался до лёгкой жертвы.       Мадара догадывался и раньше, а потому мирится с правдой в ту же секунду, когда перед взором предстаёт родная глазу мелочь. С катаной. В доспехах с клановым символом. Кажущийся чужим даже среди своих, но своим — лично для Мадары.       А вот почему мирится в одночасье Тобирама — непонятно. Ведь он даже не мог предположить. Но не сомневается ни секунды, кидаясь в объятия Мадары при первой же возможности.       Мадара тревожится всякий раз, когда белобрысая макушка мелькает на поле боя, но подорваться и помочь не может. Тобирама на диво силён. Один лишь Мадара знает, какое хрупкое создание скрывается под доспехами.       Воистину пугающее знание.       — Поклянись, что выдержишь, — просит Мадара, всё никак не желая отпускать Тобираму домой. — Я так боюсь, что ты не сможешь…       — Я выдержу, — горячо обещает Тобирама, трогательно прижимаясь в ответ. — Я сильнее, чем кажусь.       — Мы продержимся до конца.       — Вместе.       Становится легче. Мадара неотрывно наблюдает за белоснежным силуэтом, уходящим всё дальше в сумрачную чащу, и понимает, что дышит чуть свободнее, чем прежде.       Тобирама клянётся. Значит, обязательно свою клятву исполнит. По-другому он попросту не умеет.       А Мадара верит в него.

***

      — Будь я тобой, — с придыханием шепчет Тобирама, смотря стеклянными глазами в мутную, пасмурную даль, — я бы убил себя прямо на этом месте.       — Замолчи, — Мадара кривится, точно от боли.       Слёзы на лице Тобирамы — зрелище на редкость болезненное. Бледное лицо обрамляют отросшие, серебристые пряди, тем самым хоть немного скрывая до ужаса впалые скулы.       — Изуна жив. Ты ранил его не так критично, как казалось.       — Я чуть не убил твоего брата…       — Ты сделал это в состоянии аффекта, — Мадара вкрадчиво, с расстановкой толкует о том, в чём убеждал себя битый месяц. И смог-таки убедить, стоило Изуне встать на ноги. — В ином случае ты мог бы быть мёртв.       — Я пообещал тебе… — Тобирама будто и не слышит его. Даже не оборачивается, хотя Мадара подкрадывается буквально впритык за время своей небольшой речи. — Пообещал не трогать его…       — Тобирама.       — Не убей ближнего своего ближнего…       — Тобирама!       Не выдержав, Мадара рывком разворачивает того лицом и грубо впечатывает в себя. Чужое тело на ощупь каменное и холодное, словно перед ним и не живой человек вовсе. Изваяние. Безжизненное, тусклое, а ещё ужасно хрупкое.       Сейчас, без доспехов и брони, Тобирама предстаёт перед ним в реальном своём обличии. Мадара всерьёз опасается за то, дойдёт ли тот до кланового поселения.       Доживёт ли до следующей битвы.       — Это война, — теперь шепчет и Мадара.       Ему хочется успокоить, хоть как-то ободрить, но в голову лезут лишь горькие слова правды. Их реальность чересчур безрадостна для того, чтобы пытаться ухватиться за эфемерную перспективу. А Тобирама чересчур хорошо осведомлён об этом, потому не поверит ни на секунду.       Красные отметины на его лице не дадут соврать.       — Я обещал тебе…       — И ты сдержал обещание, — приходится аккуратно отстраниться, дабы заглянуть глаза в глаза, доверительно улыбнувшись. Судя по излому белёсых бровей, получается не слишком-то успешно. — Изуна жив. Всё хорошо.       Но ничего не меняется.       Тобирама по-прежнему не выражает эмоций. Слёз больше нет, и вместе с ними, кажется, из него уходят остатки любых чувств. Порой Мадара допускает мысль о том, что слухи о бездушном наследнике клана Сенджу правдивы. А затем отмахивается от самого себя, вспоминая мягкую улыбку и тихие заверения вернуться на их место в оговоренный час.       Он видел настоящего Тобираму. Они — нет.       Когда-нибудь увидят.       Мадара не ручается за мир, но убить Тобираму не позволит. Нужно будет — пойдёт против воли собственного клана.       — Ну, иди сюда, — Мадара зарывается носом в мягкие волосы, заставляет обхватить себя в ответ и закрывает глаза, ориентируясь лишь на слух и осязание.       Тобирама в его руках понемногу расслабляется. Оттаивает, подстраивается под его тело, а спустя какое-то время наконец-то обнимает так, как им нужно — крепко, тесно, жарко. Так, чтобы выбило дух. Чтобы прочувствовать друг друга, прежде чем вновь разойтись на долгие недели.       Тобирама вырос. Изменения в нём удручают: не остаётся и намёка на активного, миролюбивого ребёнка. Лишь измученный сражениями, голодом и бесконечными потерями юноша.       Однако тот по-прежнему считает Мадару другом. Взаимно считает.       Мадара больше не слушает детских россказней о сильном старшем брате и белках-воровках, живущих на границе кланового поселения. Мадара лишь прижимает исхудалое тело ближе и всё твердит и твердит о мире без войны, о счастливом детстве будущих детей страны Огня…       О них двоих.       Тобирама больше не принимает угощений, не расчёсывает ему волосы, не обещает познакомить со своими. Он только молчит, обнимается, изредка растягивает губы в вымученной улыбке и редко-редко, почти никогда по сути, кивает в ответ на горячие речи о счастливом будущем.       Мадара продолжает надеяться на лучшее, рьяно уговаривая продержаться ещё чуть-чуть.       Тобирама уже не надеется, но до сих пор верит в него.

***

      — Я же говорил, — радостный оскал граничит с сумасшедшим. — Говорил, что всё получится!              В ответ — скупое молчание и чёрный, как смоль, опустошённый взгляд. Где-то в его глубине на мгновение мелькает что-то сродни… страху?       Плевать. Мадаре всё равно, покуда Тобирама рядом. Он добился своего, так к чему теперь сомнения?..       — Я обещал тебе, что мы ещё увидимся. Что заживём счастливо, — Мадара улыбается, размашисто оглаживая ледяную щёку ладонью.       Это ничего. Тобираме нужно время, чтобы освоиться. Кровь уже не разгонится по его артериям, однако стылая чакра — возможно.       — Я выполнил обещание, малыш, — Мадара жмурится до искр перед глазами, сливаясь в долгожданном объятии.       Тобирама по-прежнему так молод и худ…       А Мадаре вот уже за сорок.       — Теперь мы будем вместе. Война не разлучит нас более ни на мгновение.       И это чистая правда. Мадара делает для этого всё. Делает всё для мира, в котором не нужно страшиться за жизни близких, родных людей… За жизнь Тобирамы — в частности.       «Вместе до конца» — так звучала их давняя детская клятва, верно?..       И они будут. Теперь-то уж точно будут.       До тех пор, пока действует Эдо Тенсей. *