Shiny bows and blooming feelings

      — Э-э-э, Сону, ты уверен, что это так делается?.. — лицо Юнджин кривится в гримасе ужаса и откровенного недоумения, а Сону, отмахиваясь от лучшей подруги локтем, так как обе руки заняты разделением чужих, палёных краской волос на части, мычит несвязное «ты ни в чём не разбираешься» с резинкой во рту.       Вообще-то Сону очень даже уверен в себе и своих парикмахерских способностях, поэтому, не теряя времени, он с нахмуренным лицом цепляет пальцами три пряди с головы Сонхуна, пусть почти половина сразу же соскальзывает обратно на лоб. Сону даже шикает на своего хёна, удобно расположившегося на полу между его ног, не стесняясь дёрнуть его за оставшуюся в руках волосинку, когда тот вдруг тихо хихикает: вообще-то тут всё серьёзно.       — У Сонхуна и так волосы непонятно на чём ещё держатся, тебе разве его не жалко? — она хочет продолжить, но злобный взгляд Сону её останавливает. Пускай эта злоба больше похожа на маленького бездомного котёнка — угрюмого, упрямого и кусающегося.       Юнджин окончательно сдаётся, признавая: переубеждать бесполезно, и молча усаживается на диван рядом с другом. На самом деле она всё прекрасно понимает: и внезапное предложение Сонхуна запутать его волосы в чёрт знает что, и тихое (почти визгливое) согласие Сону на подобное безобразие. Для Сонхуна главное, что вся эта авантюра проворачивается руками Сону, постоянно чрезмерно увлажнёнными и мягкими, как зефир, а для Сону главное — Сонхун и ничего больше. Сколько бы он ни скрывал дрожь в пальцах, Юнджин всё равно видит и понимает.       Сону, несмотря на почти выдернутый клочок волос буквально минуту назад, всё же аккуратничает и старается делать всё так, чтобы Сонхун его пальцы не чувствовал совсем. От усердия он даже по-глупому высовывает язык, от чего тот наливается естественной краснотой, смуро склоняясь над белобрысой головой. Сону разделяет волосы вновь, на этот раз пытаясь зацепиться за каждую часть покрепче, и у него даже что-то начинает получаться, но пряди всё ещё остаются вредными и верными своему постоянному месту.       Наверное, будь здесь Джей, давно бы во всю обхохатывался, собирая по полу пыль, не обращая внимания ни на шиканья, ни на угрожающие взгляды, ни на ругательства, адресованные ему от Сону.       Сону бросает мимолётный взгляд на часы: половина седьмого. Совсем скоро они с Чонвоном, такие смазливые, до жути мерзко влюблённые и «жеманные», должны вернуться со свидания, подробности которого Пак не разглашал до последнего, стойко держась под напором «двух неугомонных истеричек», активно ссылаясь на длинный язык Сону и большие уши Юнджин.       «Вы оба. Я готовился к этому слишком долго, чтобы вы взяли и растрепали обо всём Чонвону», — звучало вполне себе строго и убедительно для того, чтобы Сону с Юнджин сидели смирно и не ёрничали ближайшую неделю. Но они и без того знали, что на полтора года их отношений Джей собирался подарить Чонвону квартиру. Их общую новую квартиру.       Сону даже начал завидовать.       В голове собираются все ненужные прямо сейчас мысли, и он сам не замечает за собой открытого пыхтения, пока прямо в глаза ему слепит жёлтый свет их настольной лампы, которую по-хорошему давно нужно убрать в кладовку. На чужой макушке уже красуется начало криво-косо сплетённого колоска, пряди в котором заметно друг от друга отличаются, но Юнджин, замечая все недочёты и косяки, об этом умалчивает. Ради своей же безопасности и сохранности посекундно испаряющихся нервных клеток Ким Сону.       The Smiths из старого проигрывателя Юнджин, которых так яро просил включить Сону, теперь звучат не так важно на фоне чужого тихого дыхания и расширяющейся с каждым вдохом спины.       Парень забывает обо всем, сосредоточенно пялясь в сонхунову не двигающуюся голову, и уже честно сомневается в том, жив ли Сонхун вообще после таких издевательств над своими волосами. Он какое-то время действительно пытается исправить плачевное положение малюсенькой хлипкой косички, бедно свисающей с чужого затылка, вертя её то влево, то вправо, но потом всё же отчаивается и бросает все ничтожные попытки сплести что-то достойное, закрепляет получившееся фиолетовой резинкой с блестящим бантиком. Судя по лицу Юнджин, с которым она смиренно вручала эту вещицу ему в руки, она и сама не в курсе, откуда это вообще взялось в их доме. Сону, конечно, может предположить, что всё дело в извращённых предпочтениях Джея, но как-никак Сону его как друга уважает. Да и Сону больше уверен в том, что украшение осталось от бывших хозяев этой квартиры: Сону своими глазами видел их малышку дочурку с большой плюшевой совой в руках, в цветастом вязаном свитере с большими рукавами и определённо ценящей аксессуары наподобие того, что сейчас завязан на голове у Сонхуна.       Это… выглядит довольно мило, — сам для себя отмечает Сону, отодвигаясь на жалкие двадцать, а то и меньше сантиметров от Сонхуна, сзади сталкиваясь с мягкой спинкой дивана. А Юнджин явно уже не может держать смех в себе, поэтому она издевательски хватается за живот, а из её рта вырывается что-то между криком чайки и скрипами усохших половиц.       — Ну-у, получилось очень даже сносно, — знал бы Сонхун, что от этого «сносно» у него на голове нет и половины. Сону и сам неосознанно начинает улыбаться.       — И не говори, Сону-я, — смех со стороны становится громче, — боже, Хун, подожди, я сфоткаю тебя. Ты должен видеть это чудо.       Из кухни грозным бульканьем начинает доноситься звук закипающей для рамёна воды. Лучшая подруга успевает щёлкнуть Сонхуна всего раз и, спеша оказаться на кухне, оставляет телефон в руках у ёрзающего под ногами Пака. Сону приходится оторваться от мягкой спинки дивана и нависнуть над ним, уложив свои руки на крепкие плечи, чтобы разглядеть фотографию. Она вышла смазанной, слишком тёмной из-за недостатка света в комнате, а лица Сонхуна на ней даже не видно, но, тем не менее, горе-коса на ней проглядывается отлично, заставляя Сону совсем тихо усмехнуться.       Опираясь на Сонхуна, он, выглядывая из-за левого плеча своего хёна, вдруг замечает на чужом лице улыбку. Самую глупую, красивую и ослепительную.       Сону от такого ведёт в сторону, от чего ему приходится откинуться обратно, и он вдруг осознаёт, что всё это — чересчур.       Сону закрывает глаза, надеясь успокоить умирающее в груди сердце, но открывает тут же, стоит почувствовать на своей ноге тяжесть сонхуновой головы. Сону сомневается в том, что взгляд вышел не удивлённым (если совсем неошарашенным), и, пересиливая все свои страхи, смотрит прямо в глаза донельзя довольному и трогательному Сонхуну. Он проигрывает едва ли не сразу.       — Если всё так плохо, то давай расплетём… — шепчет Сону, пребывая в осознанном состоянии последние мгновения, раз спустя ничтожную секунду тянет руку к пеплу и своей смертельной дозе серотонина, которая добьёт уже почти отключившегося от шока Сону, но Сонхун возражает: «Меня всё устраивает, Сону-я», — и вот сейчас он ощущает себя, если не вывернутым на изнанку, то сложенным пополам и ещё сто тысяч раз.       Но Сону всё равно касается его темечка, ласково проводя кончиками пальцев вниз, к шее, легонько щекоча, а Сонхун и не против, наоборот, подставляется под трепетные касания, задевая этим и так еле бьющееся сердце Сону. Это всё действительно слишком…       …думает Сону, пока не чувствует самого нежного в мире бархата — его голоса — на тыльной стороне правой ладони. И Пак Сонхун начинает подпевать словам в песне на своём чёртовом ломаном английском.       Вместе с языком ломается и Сону.       — To die by your side is such a heavenly way to die, — его голос, когда он поёт на языке, который фактически не знает, всё равно остаётся для Сону самым обворожительным и душещипательным. Он понятия не имеет, слышит ли пение Юнджин, действительно ли открывается входная дверь, или это лишь часть его большой и ужасно нелепой галлюцинации, ведь всё, о чём Сону сейчас способен думать — лежащий на его колене парень, дурацкое, до возмутительности красивое произношение и маячащий прямо перед глазами белый флаг. Ким Сону сдаётся.       Ничего прямо сейчас не имеет столько же значения, как разливающийся вдоль окон и стен голос, в который Сону влюблён самыми глубокими трещинами в сердце и душе, теряющей рассудок до жуткого «без ума».       Слова могут ни чёрта и не значить, но вот действия — ещё как. И, пожалуй, Сону чувствует себя ничем после самого нежного касания в его жизни — поцелуя в коленку. Он думает, что лучше действительно быть сбитым десятитонным грузовиком, размазанным по асфальту красным заревом, съеденным лесными зверьми, чем всё это.       — Take me out tonight. Take me anywhere, I don't care, — Сонхуну, кажется, и самому плевать на незнание языка, он продолжает пытать Сону и наверняка продолжал бы до момента, пока младший не смешается с воздухом или не испарится совсем, оставляя после себя один лишь запах овсяного печенья, — i don't care, i don't care…       — Боже, Сонхун, блять, избавь меня от крови в ушах, — …если бы Джей с Чонвоном не вернулись домой, — это ужасно.       Не вернулись бы раньше положенного; раньше того времени, за которое Сону мог бы прийти в себя, закрыть раскрасневшееся в один миг лицо в замке из собственных рук, выбежать из квартиры, притвориться мёртвым, сделать хоть что-нибудь. Сону бессовестно хватают за ворот футболки, вышвыривая из сладких грёз, услужливо напоминая: «Вы здесь вообще-то не одни».       Но Сону очень хотелось бы.       Джей появляется в комнате, показательно закрывая уши ладонями, строя из себя умирающего с самым кислым лицом на планете, а сзади него уставшим улыбающимся комочком плетётся Чонвон, зарывающийся руками в тёплые рукава не своей полосатой кофты.       Сону четко видит, как Сонхуна между его ног передёргивает, как он замирает на считанные секунды, но его лицо с лукавой улыбкой едва ли меняет своё выражение.       Сонхун продолжает петь, кривляясь и коверкая английский сильнее, теперь уже на зло Чонсону.       — Юнджин, как ты здесь находишься? Это же просто невозможно слушать!       — Всяко лучше твоего недовольного галдежа, — девушка припадает к дверному косяку с тарелкой рамена наперевес. Сону сейчас просто лопнет.       — Не понял?..       — Ой, хён, что это у тебя на голове, — Чонвон заинтересованно наклоняется над Сонхуном, совсем по-кошачьи щурясь, пока рассматривает «чудо творение» на чужой голове, — Сону-я, это ты сделал? Так мило.       Их квартира наполняется привычным шумом и гамом, состоящим из голосов, заедающих в проигрывателе время от времени пластинок, хлопающей на балконе форточки и задувающего в неё холодного декабрьского ветра. И криков Юнджин и Джея, конечно.       — Чонвон, угомони своего ручного цербера, а то он меня сейчас сожрёт! — пока их онни вопит на всю квартиру и бегает от Джея из угла в угол, к счастью, уже без тарелки, в Сону прилетает чей-то носок, а следом — плюшевый медведь, вечно сидящий на тумбе в прихожей. — Как с таким дикарём вообще можно встречаться? А целоваться? Боже, фу-у-у… А вы ещё и спите в одной кровати!       Чонвон лишь вымотано валится на диван рядом с Сону и просто молча улыбается, наблюдая за всем переполохом. Вслед за мягкой игрушкой летит что-то ещё и ещё, они больше не в силах следить.       Проигрыватель кряхтит, иголка съезжает с винила, а Сону ощущает, как его пальцы замыкают меж своими, сжимая со всем тем теплом, что может находиться в извечно холодных руках Сонхуна. Всё снова блекнет, замерзает, и опять остаётся лишь один единственный Пак Сонхун с ледяными глазами и покрытыми инеем ресницами, но с самым горячим и обжигающим во вселенной сердцем.       И на голове Сонхуна всё ещё заплетена эта дурацкая косичка, и они всё ещё друзья, они всё ещё мёрзнут в присутствии друг друга, и это всё ещё чересчур, но выбивающийся из-под толщи снега подснежник даёт Сону такую правильную и нужную им надежду на что-то большее, чем тихие поцелуи в коленку и переплетённые друг с другом пальцы.       — There is a light that never goes out.