Тут тебе не Там-Там

Адреналиновый передоз — у Андрея отходняк: ощущение, что уши закладывает ватой, а внизу живота приятно тянет. Концерт отыграли на ура, по-шутовски и королевски: с ебанцой, но никто не умер и не убился, а значит — в рамках приличия. За спиной ещё гудит зал, и Князь улыбается сквозь мягкое облако пелены, обложившей глаза и уши. Даже с Михой всё почти как раньше — поймались, почувствовали, расчувствовались — оседлали одну волну. Сейчас бы по пиву и баиньки. Но план «по ‎пиву и баиньки» не срабатывает — журналисты просочились в гримёрку. Об этом Андрей узнаёт от Шуры, устроившегося в коридоре и тоскливо поджавшего под себя замёрзшие на кафеле голые ступни. — Не пойду туда, — плаксиво тянет он, — заебался. Андрей понимающе кивает в знак солидарности. Да, он тоже. — Гаврила, вон, молодец, на себя всё взял. Ничё же, что он там с этой кралей один на один? Балу как ни в чём не бывало ерошит взмокшие волосы полотенцем и делает вид, что сказанное — это так, чтоб разговор поддержать. Сам-то бздит, конечно, потому что знает, каким бывает Миха после концертов. Андрей жмёт плечами. Шут его знает, что придёт Михе в голову. Нет в мире человека, который мог бы его предугадать — в последнее время особенно. Даже у Андрея не всегда получается, чего уж там. Так что Балу по-своему прав, и его невыговоренное «ты бы глянул, как он там» приходится исполнять. И это он не Андрей, если что, не к Михе на помощь спешит. Это он имидж группы спасает. Уже в коридоре становится ясно, что всё хуёво и торопиться нет смысла: маты с хрипотцой — орёт Миха, глухой удар в небытие — скорее всего, в стену полетела пепельница, пискливый визг — испуганная журналистка. Да сколько можно. Но вслух Андрей даже не ругается. Вздыхает, морщится как от зубной боли, провожает взглядом спину вылетевшего из комнаты Михи, чудом его с ног не сбившего, и идёт разбираться с последствиями. Как же всё-таки Миха заебал. Дальше всё по обкатанной схеме: поулыбаться испуганной журналистке, свести всё к шутке, дернуть Балу и Машу, чтобы развлекли прессу, а самому, уже достаточно продышавшемуся и успокоившемуся, идти искать виновника, сука, всеобщей беготни. Андрей салютует помощникам бутылкой пива и игнорирует сочувствующие взгляды подошедших, наконец, Рене и Пора. Хули смотрят? Хотели бы — сходили за него. В комнате Михи самого Михи нет. В ней вообще ничего нет — и сумки тоже. Нехорошее предчувствие омывает внутренности, пальцы неприятно холодеют. Ладно бы он просто до комнаты не дошёл… Нихуя не ладно, на самом деле. Кого Андрей обманывает? Он слишком хорошо знает, по какой причине Миха мог не дойти до комнаты. Но ладно, ладно. Вещи-то нахера упёр? Первая волна тревожного негодования, во время которой Андрей материт абсолютно всё, проходит, и он, пусть и нервно, начинает думать. Анализировать. Это полезно, потому что выводы выходят тоже полезными: во-первых, Миха здесь был совсем недавно. Это следует из того, что Андрей, на эмоциях дернувший за ручку двери номера, в номер попал. Миха никогда не запирался, когда был внутри, но при этом всегда закрывал дверь, когда уходил — ну, при условии относительной вменяемости. Значит, ушёл недавно. Значит… Значит, нужно вернуться в номер за курткой и пойти любопытствовать у кукольной администрации, мол, ебалай тут один проходил, звезда, блин, мирового масштаба — не видели? Такие шпионские игры Андрею вообще не по душе, но у них впереди ещё полтура, и дать Михе заторчать нельзя совсем. Дорога до своей комнаты получается какой-то бездумной абсолютно. Андрей идёт и идёт, поигрывая ключом в кармане, ворочает в голове что-то странное, вязкое и неподъемное — про Миху, про собственное пустое раздражение и про дурость, за которую он отчаянно держится, хотя давно бы пора отпустить. Когда-то бесконечно давно, восемь лет назад, в жуткой квартире без горячей воды, он прижимал Мишку, шального после признания, к дивану и шептал успокаивающе «Тише, Миш, тише, я т о ж е». Куртка оказывается ненужной. Его ждёт сюрприз — Миха у дверей его номера, взгромоздившийся на сумку. Раскрасневшийся и злой, он бьёт с порога резким «Заходи, блять, быстрей!» и совсем не смотрит Андрею в глаза. Любопытно, думает охуевший Андрей, но молчит, хотя мог бы за такие выкрутасы и нахуй послать — чисто профилактически. Но только дверь всё так же молча отпирает и пропускает Миху вперед. Есть что-то в Мишкиных взгляде и позе — такое, что заставляет Андрея сменить гнев на милость. Но ничего не понимать ему не нравится, так что, стоит запереть дверь на ключ, Андрей решительно поворачивается к Михе, уже занявшему стратегическое место на краю кровати и всё еще вцепившемуся в сумку. И далась она ему… Молчать невозможно. — Поговорим? Миха смотрит на него исподлобья, нервно дергает коленкой и упрямо поджимает губы. Разве что не отворачивается по-детски. Прекрасно, думает Андрей, разговор выйдет что надо. А потом он пихает носком ботинка сумку под ноги Андрею и решительно хлопает дверью ванной. Андрей решительно не понимает. Приходится разбираться. Без всякой решительности. Осторожно, будто Миха мог напихать в сумку ядовитых змей (такая себе Медуза Горгона), Андрей подцепляет бегунок замка двумя пальцами и вжикает молнией, обнажая полупустое нутро. Пара футболок, штаны, носки, блок сигарет — всё как обычно, стандартный туровый набор. Пальцы вот-вот должны коснуться подкладочного дна, когда цепляются за шероховатое плетение. Заинтересовавшийся, Андрей подцепляет его и тянет на свет. Ёб твою за ногу. Когда-нибудь Миха сведёт его в могилу. Пялясь на моток красной шёлковой веревки, Андрей думает, что невозможно так любить человека и злиться на него одновременно. Эту веревку он узнает из тысячи — сам выбирал для шоу в «Старом Доме». Андрей тяжело сглатывает, чувствуя щекотное, громоздкое возбуждение. По-хорошему, ему бы отказать, как отказывал ему Миха каждый раз, когда появлялась перспектива стать «нормальным», но вот так, когда Миха сам себя ему в руки швыряет, Андрей чувствует себя… ответственным? Мы в ответе за тех, кого научили вырабатывать эндорфины через боль, а не через герыч по вене, и всё такое. — Всё это твоё представление ёбаное, понимаешь, да? Миха, замерший в дверях ванной, влажный после душа, выглядит неуверенно и агрессивно одновременно. Андрей понимает. Не тупой. Складывает два и два, вечер в «Старом Доме», тяжелый тур и высиживание на сумке у его двери. Тут же догоняет другое осознание. Весь тур Миха пытался быть хорошим. Не скакал впереди на сцене, не исчезал после концертов, ходил, словно привязанный и даже иногда слушал. Слушал — и прислушивался. Только сегодня проебался — но это же так, по мелочи. Сейчас Андрей воспринял такого Миху, как, ну. Друга, типа. Нормальные, ровные дружеские отношения. Год назад Андрей уволок бы Мишу в укромный уголок и наградил бы по-другому. Так, чтобы потом красный, взмокший и сыто жмурящийся, хватал ртом вкусный кислород и в остаточной неге ластился под руку, качаясь на мягких волнах расслабленного подсознания. Хочется приложиться лбом о стенку и тихонько взвыть, но приходится разгребать нахуеверченное. Ответственный, хули. — Миш, — Андрей зовёт, сжимая верёвку, и немного растягивает её. В интонацию вкладывает те самые, особенные, никому, кроме Михи, не известные, нотки — те самые, которые он привык использовать во время сессий. — Хочешь? Миха — весь замерший, напрягшийся, ершистый. Он вздрагивает, когда Андрей мягко зовет его по имени, и нервно, обрывочно кивает. — Словами, Миш, — настойчиво продолжает Андрей, вздёргивая подбородок. Миха сглатывает, морщится, втягивается весь как будто вовнутрь, прячась. Андрей уже даже думает, что всё, передумал, но Миха всё-таки выдыхает и хрипит: — Я хочу. Мне надо, понял, Дюх? Андрей тащит с заправленной кровати подушку и кидает её на пол. Миха понимает без слов: неловко переступает и опускается коленями на мягкое, пока Андрей перематывает верёвку так, чтобы не мешалась. В неуютной тишине Миха стоит, низко опустив голову и занавесив лицо волосами. Его плечи заметно подрагивают — полумрак комнаты не скрывает уже разгорячённого дыхания. Давненько они таким не занимались. Не проебаться бы. Андрея мандраж накрывает, как в первые разы, когда из методичек были полупьяные откровения Влада с Костей и собственная чуйка. Но он заставляет себя медленно выдохнуть: прикрывает глаза на мгновение, собираясь с мыслями, и приступает к работе. Работе. Ха-ха. Он кладёт руку Мише на плечо. Твёрдо, успокаивающе, весомо сжимает, чтобы дать понять, что он здесь, и он держит. Разминает с нажимом — достаточным, чтобы восприимчивому к боли Мишке было самую малость дискомфортно. Ожидаемо, Миха шипит и пытается отстраниться, но Андрей не даёт. Он же держит. Теперь уже без вариантов, хочет Миша сам того или нет — до конца сессии. — Сиди спокойно, — ровно приказывает Андрей и наслаждается тем, как Миша медленно расслабляется под его руками. Он знает, где обычно болит: по шее вверх и за лопатками. Он выгоняет боль болью (клин клином же, ну) из узловатых мышц, и только тогда, намяв Горшка в своё удовольствие, приступает к вязке. Так проще будет завести руки за спину, а потом, на утро, плечи не будут болеть так сильно. Андрей присаживается за спиной Миши на корточки, ведет ладонями по Мишиным предплечьям: после душа кожа влажная и прохладная. Он сам заводит Михины руки назад, заставляя обхватить запястья ладонями. — Сожми и держи, Миш. Вот так, хорошо. Похвалу Андрей выдыхает Михе в загривок, откровенно наслаждаясь тем, как он невольно вжимает голову в плечи и как стайка мурашек поднимает волоски на шее. На запястья ложится первый виток верёвки. Вязка — процесс медитативный и долгий, чаще в нём заключается самосуть всего действа. Виток за витком, касание за касанием — всякая ответственность перекладывается с Михи на шёлковые красные верёвки. Они как второй скелет — поддерживают, когда опоры недостаточно. Верёвка обхватывает торс. Миха поджимает живот и судорожно тянет воздух, когда Андрей щекотно очерчивает впадинку между рёбер подушечками пальцев и скользит всей плоскостью ладони ниже, к паху. У Миши крепко стоит, и Андрей осознанно игнорирует этот занимательный факт. Он подтягивает веревку, перехватывая её за плечами на манер подтяжек. Знает, что Михе нравится, когда плетение трётся о соски. Узел за узлом: шея, снова грудь, на этот раз поперёк; плечи, протянуть конец через готовую часть — Андрей увлекается настолько, что пропускает тот момент, когда Миха, переступив через собственную гордость, стонет на очередном вздрогнувшем выдохе. — Миш? — Андрей реагирует запоздало, поднимает голову и чуть подаётся вперед, чтобы заглянуть ему в лицо. Миха тянется к нему и бестолково жмётся губами к скуле, раскоординированный настолько, что Андрею приходится ему помочь — он вплетает руку ему в волосы, тянет немного в сторону, чтобы самому поцеловать. Миша заторможенный, но старательный: высовывает язык, облизывает губы. Подбородком Андрей чувствует ниточку стекающей слюны. А потом Миша, сучонок, отрощенными клыками болюче прихватывает его за губу и пьяно скалится в ответ на возмущенное «охуел?». — Чё ты, это, сопли развёл, а? Провоцирует. Пытается притереться стояком о так удачно поставленную Андреем коленку. Андрей косит глаза вниз, чтобы увидеть поблескивающую на головке каплю предэякулята. Усмехается. И, цепляя с барского княжеского плеча одолжение, поддаётся на провокацию. Ладонь привычно ложится Михе на шею. Тот сам чуть качается вперёд, налегая на руку своим весом — Андрей чувствует. Он сжимает пальцы, завороженно наблюдая за тем, как Миша открывает рот в немом хрипе и как потом (одна секунда, две, три, пять) жадно глотает воздух. — Не говнись, — ласково советует Андрей и легко хлопает Миху по щеке, приводя в чувства. — Надо закончить. Вязку, в смысле. В остальном у Андрея для Мишки плохие новости, но он прибережёт их на потом. Последние узлы на бёдрах. Миха послушно раздвигает ноги, стоит Андрею только коснуться ласково внутренней стороны — только сопит громко и прерывисто, почти стонет. Андрей заканчивает. Жмет ладони к узлам, впечатывая их в нежную кожу, и любуется тем, как Миша подмахивает бёдрами, по-своему вымаливая ласку. — Ты молодец, Миш. Ты был таким хорошим. — Андрюх, Дрюх, надо. — Знаю. Потерпи. Он успокаивающе целует Мишу в плечо. У самого в штанах тесно, шов неприятно натирает, но сегодня они играют по-честному. Свободный конец безопасного узла ложится в ладонь. Андрей ждёт ещё пару мгновений, любуясь своей работой, прежде чем (не без сожаления, конечно) потянуть за него, распуская первые узлы на руках. Миша ошарашенно оборачивается на него через плечо. — Какого ху… — Ты же у нас теперь считаешь, что это все херня. На такую херню разве дрочат по-твоему? Вот и разбирайся со своей проблемой сам, Мих. А потом поговорим. Против всяких правил оставлять после такого Мишу совсем одного, так что Андрей под аккомпанемент раскатистого Михиного мата, скрывается за дверью ванной. Сейчас они подостынут, и, задобренные щедрой дозой дофамина, обязательно перетрут за сложившуюся ситуацию. Виток за витком, как в красивом плетении красной шёлковой веревки на теле, их отношения снова наладятся. Остаётся надеяться, что в этот раз точно надолго.