В западне

      Он не сразу замечает, что что-то не так. Беспокойство поселяется незаметно, но начинает преследовать Первого маршала Талига с воистину надорским упорством. Оно ходит по пятам везде: стоит за спиной на смотре войск, семенит по коридорам дворца, дышит в затылок у карточного стола, сидит у ног в темном кабинете. И при этом умудряется не попадаться на глаза. Удивительное мастерство. Причина ускользает от взгляда, ей будто не за что зацепиться. Но беспокойство всё растет и растет, пока в один вечер не обрушивается на голову Хуаном, нервно ждущим его у самого порога.       — Соберано, — с ходу бросает домоправитель, принимая у Рокэ мокрый плащ. — Дору Рикардо плохо.       — Что с ним? — внутри что-то неприятно ёкает. Как же он не увидел? А, может, не захотел?..       — Не могу сказать точно, соберано. — Суавес качает головой. — Никто из наблюдающих не докладывал о неприятностях юного дора, но он сам не свой, слуги беспокоятся. — он не произносит вслух, что тоже поддается общему настроению. Рокэ кивает.       С того памятного вечера будто упала пелена. По глазам бьёт каждое скованное движение, каждый затравленный взгляд серых глаз. Только-только Вараста вернула Дикону улыбку и широко расправленные плечи. Так, как болезненно оруженосец оглядывается сейчас, он не смотрел даже на площади в Фабианов день, оставшись один на один с трусливыми Ызаргами Чести. Ричард не выходит лишний раз из особняка, отказываясь от всех приглашений друзей и кузена. Ворон якобы не слышит, как он просит Хуана всем говорить, что герцог Окделл снова болен.       На очередном приеме во дворце мальчишка бледен настолько, что кто-то из слуг чуть не путает его с мраморной статуей в одной из ниш. Он оглядывает толпу гостей в пестрых нарядах и судорожно выдыхает, как дичь, почуявшая запах охотника.       — У вас приступ надорской болезни? — без привычной усмешки спрашивает Алва.       — Нет, Эр Рокэ. — Окделл сглатывает и натянуто улыбается. — Ещё нет.       Проснувшееся в мальчишке чувство юмора Первого Маршала не радует.       — Потерпите. Полчаса и мы свободны от этого лицемерного маскарада.       Юношу надо бы отослать, но тот встаёт за спиной и тенью следует за своим эром шаг в шаг, боясь отстать больше, чем на вытянутую руку. И только покои Катари отрезают оруженосца от монсеньора. Сократить до десяти минут. По какой бы причине коронованная кошка ни позвала его, он не останется тут дольше, чем на десять минут.       Мимо, приторно сладко улыбаясь прямо в синие очи, проплывает Штанцлер.       — Добрый день, господин Первый Маршал. — Совсем обнаглел старый больной Ызарг!       — Был добрым, пока вас не увидел. — бросает Алва, стремительно приближаясь к мелькнувшей в проёме королеве. У него нет времени на эти придворные дрязги.       Как оказалось, времени на Катари у него действительно нет. Слуга заглянул к ним, стоило переброситься двумя десятками слов, и неловко замялся в дверях.       — Господин Первый Маршал! — пискнул юнец, кося восторженным взглядом на королеву. — Там ваш оруженосец… — он тут же запнулся и побледнел, почуяв даже кожей жёсткий синий взгляд. — У него какой-то приступ…       Дослушивать жалкое блеяние Ворон не стал. Бросив Катари «Надо будет — вызовите», он грохнул печально скрипнувшими дверьми. Окделл нашелся у ближайшего окна, с хрипом вцепившийся в подоконник до побелевших пальцев. Втянув его глубже в альков, подальше от любопытных глаз, Рокэ прижал к себе это надорское недоразумение за плечи и зашептал на ухо, судорожно вспоминая, что советовал делать врач.       — Дыши, Дик, дыши.       Он сам медленно и шумно вдохнул и выдохнул. Ещё раз. Ещё. Чужое дыхание немного выровнялось. Этого хватит, чтобы довезти оруженосца до особняка на улице Мимоз. Только сдав полуобморочного юношу на руки личного лекаря из Багряных Земель, Рокэ позволяет себе упасть в кресло, наблюдая за манипуляциями мэтра. Три минуты — три, Леворукий! — он был в покоях Катари, что могло вызвать у Ричарда сильнейший приступ?! Колиньяр давно покойник, припадочная королева была под его присмотром, никто из сомнительных личностей, кто мог бы ляпнуть что-то, рядом не ошивался. Так какого… Штанцлер. Там была эта мерзкая крыса, которую Сильвестр за какими-то кошками просил пока не трогать. Зубы скрипнули. Что бы тварь ни сказала, она подписала себе нет, пока не смертный приговор, но вид на жительство в Багерлее. Соберано Кэналлоа мог поставить Моро против водовозной клячи, что Дик превратился в собственную тень с лёгкой отечной руки кансильера.       Сон у юноши беспокойный. Он мечется по подушке, всхлипывает и бормочет вперемешку «нет… Пожалуйста, нет…» и «Эр Рокэ… Эр Рокэ… Не смотрите…». Нельзя не взять ледяную от страха руку в свои горячие ладони, не прижать к губам, успокаивая.       — Всё хорошо, Дик, всё хорошо.       Окделл сворачивается в болезненный клубок, и только на рассвете хриплый голос выдергивает из зыбкого сна задремавшего в кресле маршала.       — Эр... Эр Рокэ…       — Сейчас.       Стакан с водой приходится поддерживать, слабость ещё не отпустила Повелителя Скал. Серые глаза смотрят болезненно и устало.       — Вас напугал ваш эр Август, — не вопрос, утверждение.       Ричард дёргается, как от удара кнута, и каждая черточка лица отражает страх. И без того бледное лицо сливается с подушками.       — Штанцлер, — отрезает герцог дрожащим голосом.       И это срывает с терпения Рокэ последний замок. Что должен был сделать обожаемый кансильер, чтобы стать в глазах юноши «Штанцлером»?!       — Дикон, — язык не поворачивается назвать его, такого уязвленного, даже Ричардом.       Надо защитить, согреть, уберечь. Что сделала эта старая сволочь?       Мальчишку начинает колотить, и Алва прижимает его к груди, перебирает отросшие пряди, выгоревшие под солнцем Варасты.       — Он… Он чем-то дурманит меня… — теперь чужие пальцы впиваются в плечи, горячие капли будто прожигают рубашку на сквозь. Его мальчик, который даже не вскрикнул от боли при вскрываемой ране, плачет. Ворон не хочет думать о том, что сейчас услышит. Не хочет. Неправда. — И… и трогает… Ругается, говорит что-то про Талигойю, бьет по щекам, и снова трогает… и…       Рокэ понимает, понимает с первого слова, что произошло. Он допустил. Не заметил. Не остановил. Из горла вырывается сдавленный рык, и мальчишка в его руках испуганно сжимается в клубок. Алва гладит его, успокаивая.       Сообразительный Хуан уже приготовил купальню. Рокэ и рад был бы лишний раз не беспокоить Ричарда, но что может прийти его вспыльчивому юноше в голову, пока он один? Что-то внутри подсказывает, что герцог Окделл ещё не наложил на себя руки только чудом.       Он сам добавляет в воду морисские масла и соль, помогает ослабшему от приступа юноше дойти и приподнимает бровь, едва касаясь края сорочки.       — Позволь тебе помочь.       Ричард не смотрит в глаза Рокэ, но кивает, послушно поднимая руки. Внутри всё передёргивает от одной только мысли, что его Дик так же был покорен перед мразью, которая просто травила оруженосца какой-то пакостью а потом наверняка шантажировала разглашением всей этой гадкой истории. Ничего, Хуан уже выясняет, кому и что об этом известно. Всех причастных в Закат. Медленно и мучительно.       Окделла потряхивает, пока он опускается в горячую воду. Бледные пальцы будто сами собой вцепляются в покрытую сходящими засосами кожу, оставляя красные борозды. Очередные красные борозды. Рокэ еле успевает перехватить мальчишку за запястье, прежде чем красные бусинки показываются наружу.       — Нет, — он мягко поглаживает большим пальцем выпирающую косточку, пока не чувствует, что мышцы расслабляются. — есть мазь, мы залечим их все.       Ричард неуверенно кивает, все так же отводя взгляд.       В глаза бросается стертая кожа плеч и рук. Придется мыть самому, иначе Окделл сотрёт себе всё, до чего дотянется. Стараясь не делать резких движений, Ворон начинает аккуратно скользить губкой с мыльным корнем. Ричард мелко подрагивает, но отстраниться не смеет, только следит из-под челки и рвано выдыхает, когда Рокэ проходит очередной синяк.       — Вам… Вам разве не противно прикасаться ко мне? — почти неслышно срывается с побледневших губ.       — Дик, — получается резче, чем хотелось бы, но он зол, до пятнистых кошек зол на старую больную тварь. — Дик, — добавляет он мягче. — это ничего не меняет. Ты тот же Ричард Окделл, который вызвал на дуэль семерых, прошел со мной Варасту и не побоялся после этого показаться на глаза герцогине Окделл. — мальчишка еле заметно улыбнулся. Ну слава Создателю! — А Штанцлеру пора переселяться в Занху, если он хочет относительно лёгкой и быстрой смерти. — едко заканчивает Алва, и губы кривятся в диком оскале.       Ричард наконец-то поднимает свои невозможные серые глаза, полные надежды на то, что все будет хорошо. И нельзя не зарыться пальцами в отросшие русые пряди, не погладить ласково этого доверчивого, но так и не сломленного мальчика.       — Эр Рокэ… — Дик утыкается носом ему в грудь и выдыхает.       — Я никому больше тебя не отдам. — Рокэ прижимает его к себе и целует в лоб. — Слышишь? Никому. Только говори, не прячься.       — Хорошо. — юноша окончательно расслабляется в его руках и, кажется, даже не думает выпутываться из объятий. Ворона, поглаживающего свое надорское чудо, это более чем устраивает.       Они выходят из купальни, когда вода уже почти остыла. Юноша разморен теплом и слабостью от потрясений, Рокэ ничего не стоит взять его на руки, чтобы донести до спальни. Смазать каждый синяк и каждую ранку, поддержать чашу с горькой микстурой, укрыть одеялом.       — Эр Рокэ.       — Да, Дик. — Алва замирает, не успев отойти от его кровати.       Оруженосец смущённо краснеет, но касается своей рукой кружева монсеньеровой рубашки.       — Останетесь? Пока я не усну. — сбивчиво добавляет он, опуская взгляд.       — Хорошо.       Он игнорирует кресло и присаживается у самого изголовья, чтобы удобно было перебирать светлые волосы. Окделл льнет к его боку, сжимает в пальцах белый хлопок чужой рубашки.       — Когда я буду в порядке, я хочу узнать, как это должно быть. Без боли. Можно?       — Можно.       Ричард спокойно сопит, иногда что-то тихо бормоча под нос. Безмятежный, расслабленный. Он сильный, справится, уже справляется. Рокэ сделает всё, чтобы защитить юношу и тот больше никогда не плакал.