Väter

      Скорпиус смотрит на пустой лист бумаги и со стоном роняет лицо в ладони.       Это самое настоящее издевательство.       «Допустив ошибку, ты не ошибаешься».       Он читает эту фразу по кругу уже битый час и не может понять её смысл, как ни старается, но мисс Прескотт, его учительница английского, требует по ней эссе на сто пятьдесят слов к завтрашнему дню.       Он не имеет понятия, как написать о том, о чём не имеешь понятия.       Ему ведь всего девять. Скорпиусу кажется, что всё это — школа, уроки, эссе — слишком сложно для человека девяти лет.       Он снова смотрит на белый лист, вздыхает тяжело и принимает волевое решение сдаться.       Сдаться и обратиться за помощью, и пусть это ниже его мужского достоинства, но детские мозги уже кипят и давно не справляются: здесь нужны мозги взрослые, а у него в распоряжении как раз имеется парочка. Настало время ими воспользоваться.       Прижимая к себе тетрадь с проклятой, не поддающейся пониманию темой эссе, он шумно спускается с лестницы и резво поворачивает в гостиную, где, как обычно после ужина, сидит отец, погружённый в рабочие документы. Скорпиус уверен, что если тот понимает смысл бесконечных цифр в бумагах, то и смысл фразы легко поймёт, поэтому подходит к креслу, дёргает отца за рукав рубашки и тянет:       — Пааап.       Строгие серые глаза смотрят поверх узких очков в золотой оправе.       — Что случилось, сын?       Скорпиус разворачивает тетрадь на странице с заданием, кладет отцу на колени и просит:       — Помоги, пожалуйста. Я не знаю, что это значит.       Отец фыркает, не читает даже, отмахивается:       — Попроси того, кто отправил тебя в магловскую школу. А я занят, — и снова утыкается в бумаги.       Вот всегда он так!       Скорпиус от обиды закусывает губу, хватает тетрадь и бежит к тому, кто отправил его в магловскую школу — которая, между прочим, ему очень нравится — к отцу номер два, а если точнее, к папе.       Время после ужина папа проводит в гараже, ковыряется в двигателе их старого бьюика, и Скорпиус давно уже присоединился бы к нему, если б не чёртово эссе.       Папа встречает его улыбкой, вынырнув из-под капота, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и забавно пачкается, о чём Скорпиус ему, конечно же, не говорит.       — Пап, помоги, пожалуйста, — просит он и тычет в его лицо тетрадкой. — Что значит «допустив ошибку, ты не ошибаешься»?       Папа выдыхает, присаживается на корточки перед ним, читает строчку с заданием, потом ещё раз, и ещё, долго думает, даже вертит тетрадь зачем-то, в итоге смотрит грустно сквозь запылившиеся круглые очки на Скорпиуса, и Скорпиус понимает, что папа тоже ничего не понял.       — А Драко что сказал? — с надеждой спрашивает папа, и Скорпиус честно отвечает:       — Чтобы помогал ты, потому что отправить меня в магловскую школу было твоей идеей.       Папа тихо смеётся, снова читает строчку с заданием, говорит:       — Ну, справедливо, — и пожимает плечами.       — Вы опять поругались? — вопрос вылетает сам по себе, Скорпиус пугается того, что нечаянно ляпнул, но сказанного не воротишь, и он ждёт, что папа, возможно, разозлится.       Но тот торопливо восклицает:       — Нет, детка, что ты! — и смотрит виновато. — Ну, может, немного. Почему же «опять»?       Говорить о взрослых делах неловко, но папа не злится, поэтому Скорпиус чувствует, что может наконец признаться:       — Вы часто ругаетесь. Мне слышно из своей комнаты. Из-за бабушки, из-за школы, из-за работы отца, из-за бьюика.       Папа становится очень-очень грустным. Он кривит рот, поднимается и, не разгибаясь, пересаживается на низкую скамейку у стены, собранную из двух вёдер и грязной нешлифованной доски. Скорпиус прикидывает ценность своих шорт и решает, что не такие уж они и ценные в сравнении с поддержкой, необходимой сейчас папе, поэтому садится рядом, поближе к нему, тёплому и пахнущему машинным маслом.       — Прости, — папа глядит на него сверху и улыбается, но глаза его не улыбаются совсем. — Ты не должен был это слышать.       В голове вдруг проносится страшная мысль, Скорпиус вцепляется в руку папы, произносит испуганно:       — Вы же не разведётесь, как родители Хлои Фрэнсис? — и вглядывается в его перепачканное лицо, надеясь увидеть в нём правду, даже если папа соврёт.       Папа пугается ещё больше Скорпиуса.       — О Мерлин, нет, конечно нет! — он вздрагивает даже, и его большие тёмные брови взлетают вверх. Скорпиус понимает, что это не ложь, и разжимает ладонь на папиной руке. — Ты же знаешь, я очень люблю папу.       Папа, который отец, как сказала однажды во взрослом разговоре тётя Гермиона, — очень сложный человек. Эта фраза понравилась Скорпиусу, потому что с отцом действительно сложно: он не разрешает смотреть мультики, не разрешает брать добавку торта и за испачканные шорты, скорее всего, будет ругаться. Но Скорпиус всё равно очень любит отца по той простой причине, что он его отец. И ещё потому, что тот печёт восхитительные блинчики.       Мама Хлои Фрэнсис на родительском собрании сказала маме Лукаса Уитмена, что Драко Малфой чертовски горяч и она бы с ним покувыркалась. Скорпиус не знает, что это значит, но, наверное, отец красиво кувыркается и среди взрослых почётно уметь кувыркаться. Возможно, папа любит отца за то, что тот мастерски вытворяет всякие акробатические трюки. Скорпиус хочет, чтобы его тоже научили кувыркаться, но пока ему страшно просить об этом.       — Отец строгий, — наконец говорит он, вздыхая. — И всегда занят.       Папа кивает, соглашаясь, треплет Скорпиуса по белым волосам и целует в макушку. Скорпиус уверен, что теперь тоже будет пахнуть машинным маслом.       — Да, он много работает, но он делает это ради нас. Драко хочет дать тебе всё самое лучшее.       Ох, взрослые такие глупые! Вот кто сказал, что ему нужно это «всё самое лучшее»?       — Пап, но мне ничего не надо, правда, даже новую метлу, которую я просил на прошлой неделе, не надо! — Скорпиус от досады стискивает кулаки: он отчаянно желает, чтобы отец не работал так много из-за ненужной ему метлы. — Я не хочу, чтобы вы ругались, и чтобы разводились, тоже не хочу.       Папа вдруг поворачивается, берёт его за плечи, наклоняется ближе, так, что Скорпиус видит своё отражение в его очках, и говорит:       — Скорпи, малыш, послушай. Ты же веришь мне, да? Папа никогда не обманет. Обещаю, мы с Драко не разведёмся. Ты даже представить не можешь, как сильно я люблю вас обоих. Мы всегда будем вместе, — он улыбается, и глаза его блестят за линзами, такие счастливые, что Скорпиус не сомневается ни в одном его слове. — И мы постараемся больше не ругаться.       Скорпиус так рад это слышать, что хочет обнять папу, даже несмотря на то, что тот весь перепачкан, но голос за спиной звучит неожиданно и громко:       — Со своей стороны не могу этого обещать, Поттер, — он тут же оборачивается и видит отца на пороге, скрестившего руки на груди, как будто бы рассерженного, но на самом деле прячущего улыбку в морщинках у глаз. — Ты же невыносим.       Папа смотрит на него и тоже притворяется недовольным.       — И давно ты подслушиваешь?       Скорпиус совсем не понимает взрослых: зачем они делают вид, что сердятся друг на друга, когда совершенно очевидно, что они вовсе не сердятся? У взрослых очень глупые игры.       — С самого начала, — отец цокает и деловито откидывает прядь со лба. Он подходит к ним, пряча руки в карманы брюк, стараясь не обтереться одеждой о бьюик, и папа, глядя на него с насмешкой, произносит:       — Это так неприлично, Драко.       — Не тебе упрекать меня в отсутствии манер, Поттер, на твоё лицо без слёз не взглянешь.       Отец достаёт из-за пазухи палочку, и Скорпиус замирает, предвкушая волшебство: он так любит, когда папы колдуют, и зачёркивает дни в календаре, ожидая, когда его отведут в лавку Оливандера перед поездкой в Хогвартс. Заклинание отца короткое, но Скорпиус старается запомнить каждую букву и движение пальцев — через восемьсот четырнадцать дней ему самому оно пригодится. Лицо папы становится чистым, и палочка исчезает за ремнём брюк.       — Как продвигаются дела с магловским домашним заданием? — отец кивает на тетрадь, которую папа всё ещё держит в руках, и спрашивает, издеваясь: — Что там нужно сделать? Вскрыть лягушку? Придумать новый пизический закон?       — Физический, — поправляет папа.       Отец фыркает и смешно задирает нос.       — Никакой разницы. Что одно, что другое совершенно не пригодится в Хогвартсе. Ведь наш сын волшебник. Ему не за чем вскрывать лягушек.       Не за чем?! Но Скорпиусу очень понравилось вскрывать лягушек!       — У них внутри смешные кишочки, — говорит он, хмуря брови.       Папы смотрят на него с удивлением. Они что, не знали, что у лягушек есть кишочки? Или он что-то не то сказал?       В который раз поправив очки, папа кашляет в кулак и открывает тетрадь.       — Нужно написать эссе, и мы никак не можем понять тему, — он снова читает строчку с заданием, аккуратно выведенную Скорпиусом, и спрашивает отца: — Вот что, по-твоему, означает «допустив ошибку, ты не ошибаешься»?       Отец снова цокает, снова ухмыляется и закатывает рукава рубашки, совсем не рассерженный и даже почему-то довольный.       — По-моему, это означает, что вы без умного меня ни дня бы не протянули, и дело не в безмерной любви, о которой ты только что пел, Поттер, а в том, что именно я тут мозг, — он упирает в бока руки, выпрямляет спину и торжественно говорит: — Итак, Скорпиус, слушай. Начнём мы, пожалуй, с того, что именно с философской точки зрения является ошибочным и истинным...       Скорпиус слушает его, открыв рот. Он не понимает и половины, только моргает и кивает иногда, притворяясь, что уловил смысл. Наконец он смотрит на папу, ища помощи, но тот не отводит глаз от отца, сидит тихонько и даже не шевелится. Скорпиус видит по выражению его лица, что мыслями он далеко от понятия истины в философии, но взгляд его, тёплый и нежный, значит для Скорпиуса гораздо больше, чем проклятое эссе по английскому.       Ведь если папа смотрит на отца с такой любовью, значит они и правда всегда будут вместе.