Холостой патрон русской рулетки

Голова Орена легла на чужую грудь. Та нервно вздымалась и опадала, разгорячённая кожа пахла чем-то приятным и терпким. Орен с удовольствием провёл по ней и взглянул на лицо того, с кем провёл очередную бессонную ночь. Хейзел выглядел отрешённее обычного. Хейзел нежно и подбадривающе приобнял Орена за плечо, перешёл рукой на основание нежно-розовых волос, почесывая и поглаживая их. Но на дне его глаз мутно плавала зажёванная потерянность и та сладковатая горечь, что Орен видел в своих собственных глазах каждое утро в отражении зеркала. Внутри Орена что-то тихо оборвалось. Орен не питал ложных надежд насчёт природы и мотивов их отношений, но от вида Хейзела, который за то время, что они были вместе, успел занять не последнее место в расписании и разуме Орена, ему до тошноты поплохело. Хейзел будто прилагал всевозможные усилия, чтобы не отправиться туда, где сейчас витали его мысли. И только тяжесть чужой головы на груди и иголки чужих волос на кончиках пальцев приземляли Хейзела к ненавистной ему земле и не давали человеческому телу обратиться в ничто. Дрожащей рукой Хейзел потянулся к сигаретам. Машинально засунул одну в рот и протянул пачку, чтобы Орен также выудил сигарету для себя. Орен благодарно кивнул и подставил никотиновую палочку к огню зажигалки. Их сигареты огненно хрустнули и пустили дымок, и Орен залюбовался красивым лицом Хейзела и его втянутыми щеками, когда тот затянулся. Хейзел бегло взглянул на Орена и ухмыльнулся такому пристальному вниманию, но уголки его губ быстро ушли вниз, и улыбки как не бывало. Орен зло (то ли на себя, то ли на Хейзела, то ли еще Бог пойми на что) затянулся и присел, глядя на смятые простыни. В спокойной и бесстыдной манере Орен нарушил молчание: «Хейзел. Я знаю, мы пообещали не говорить об этом, но ты не оставляешь мне выбора.» Хейзел вернулся в реальность почти сразу же, как только услышал своё полное имя. Орен никогда не звал его так. Хейзел подтянулся на руках, садясь, и вопросительно посмотрел в жёлтые, абсолютно непробиваемые и непредсказуемые глаза напротив. Орен, не без удовольствия наблюдая действие своей провокации, продолжил: — Почему ты куришь такое откровенное дерьмо? — невинные глазки и затяг. Хейзел отрикошетил глухим смешком и пожал плечами. — Ты же знаешь, я в них не разбираюсь. Курю то, что под руку попадётся, — Хейзел уставился в пол и безразлично затянулся. Орен не знал, как перейти эту границу. Они оба не пускали друг друга внутрь по бесчисленному количеству причин. Ни у кого не было желания говорить о том, от чего они скрывались благодаря этим отношениям. И скрываться от этого хотелось столько, на сколько хватит их собственного терпения и на сколько хватит их бесполезных и бессмысленных жизней. Но всё-таки Орен хотел узнать, почему Хейзел чувствовал то, что чувствовал. Он невольно чувствовал себя насильником, хоть и знал, что Хейзел делает это по тем же причинам, что и он. Орен сглатывал мысли, подступавшие к горлу комком. Он ни за что не хотел быть брошенным, хоть и знал, что всё то, что он обрел в Хейзеле, он мог легко заменить. Но почему-то не хотел. И, конечно же, гнал подальше от себя подозрения о созревшей к Хейзелу привязанности. Из потока его собственных мыслей Орена выдернул отвратительный вкус фильтра: Орен не заметил, как скурил сигарету буквально за 20 секунд. Сморщившись, он затушил бычок о пепельницу на краю тумбочки и направился справить нужду в туалет. По пути он громко стукнул по деревянному косяку, выпуская накопившийся гнев. На глазах выступили горькие слёзы, и он еле успел скрыть всхлипы за звуком льющейся струи. Притупленное приступом слабости внимание позволило Орену пропустить мимо ушей, как Хейзел проследовал за ним в туалет. После того, как Орен закончил со своими делами, он с гулким и неожиданным охом уткнулся спиной в чужое тело. Орен обернулся и с досадой и улыбкой ни к селу ни к городу уставился в глаза напротив: — Ты чего? Пришел утешать меня, мой принц? У них также было правило на полное игнорирование каких-либо проявлений слабости. Во время секса те часто плакали, кричали или гневно изувечивали свои тела или тела друг друга. И им было более, чем комфортно, не делиться деликатными подробностями причин своих действий и реакций. Это же касалось и их взаимодействий вне секса: без жалости, без утешений, без посиделок до утра с ведёрком мороженого и обсуждением детских травм. Так что вопрос Орена был более чем логичным. Но, к обоюдному сожалению, ни для Хейзела, ни для самого Орена такие отношения больше не были утешением. И непонятно, чем вообще они были. Поэтому Хейзел притянул Орена за талию и увлёк его за собой, садясь на бортик убитой в хлам ванной. Хейзел грубой подушечкой большого пальца утёр слезы, мокро и солёно покрывшие все щёки и подбородок Орена и угрюмо взглянул на, слава богу, больше не улыбающееся лицо. Орена застали врасплох, и по его щекам покатилось ещё больше крупных, как град, слёз. Парень уткнулся лбом в чужое плечо и зарыдал навзрыд. Хейзел с небольшим промедлением неуверенно обвил руки вокруг талии Орена и прижал его к себе. Спустя пару секунд Орен, задыхаясь от разрывающего его гнева и досады, просипел: — Почему ты был таким?.. Почему ты… смотрел таким взглядом?.. — на эти слова Хейзел растерянно проморгался и промямлил. — Если что, это не из-за тебя, ты был замечательным, как обычно. — Я знаю, что не из-за меня! — Орен не сильно стукнул по чужим плечам и отстранился, — За кого ты меня принимаешь? — Орен приковал внимательные глаза к лицу Хейзела. Тот снова немного замялся и отвёл взгляд. — Я... не могу перестать вспоминать её. Её смех, — глаза Хейзела наполнились страхом, и он вонзил ногти пальцев в свою ногу, лишь бы как-то справиться с болью. Орен знал о «ней». Той «ней», имя которой нельзя было произносить. Хейзел никогда не делился, что конкретно произошло на войне, так же как и Орен не особо распространялся перед Хейзелом о том, что убивал людей по указке отца. Орен лишь знал, что Хейзел потерял кого-то дорогого. И то, что он стал ветераном в таком юном возрасте, а это могло значить только одно — он получил какую-то травму, не позволяющую продолжать службу. Так как Хейзел ходил на своих двух и Орен на собственном опыте проверил, что каждый орган Хейзела работал в исправности, кроме немного подоглохших ушей и шрамов на лице и теле, травма должна была быть психологической. Орен не знал, как расхлебать ту кашу, что сам заварил, но он всё же решился. Подойдя к Хейзелу вплотную и понизив голос, он просто спросил: «Ты её убил, ведь так? Поэтому тебя отправили на пенсию. Ты не смог смириться.» У Хейзела перехватило дыхание. Его глаза расширились, а дышать он, кажется, перестал вовсе. Он не знал, какое из переполняющих чувств было более невыносимое: то, что Орен теперь знал, то, что кто-то впервые с того самого дня сказал об этом вслух или очередное осознание того, что она навсегда и бесповоротно мертва и ничто на свете не способно её вернуть. На его талию легла чужая рука и мягко провела вверх, пытаясь неумело подарить хоть какое-то чувство комфорта. Через пару долгих секунд Орен наклонился к самому уху Хейзела и прошептал: «Я знаю. Я знаю, потому что знаю это чувство.» Хейзел наконец-то задышал и спустя одно долгое мгновение, проведённое в замешательстве, непонимающе взглянул на Орена. Хейзел знал, что Орен — сын влиятельного наркодиллера, державшего клубы по всей стране. Он знал, что такая «должность» Орена принуждает его к некоторым противозаконным обязанностям, но до этого не делал никаких предположений, в чём конкретно они заключались. Чтобы подтвердить свои сомнения, Хейзел неуверенно начал: — Ты?.. — Да. Мой первый был точно такой же… тяжелый… Я никогда не смогу его забыть, сколько бы и чем бы не упарывался. Я ещё и… сжалился и чуть было не дал ему вернуться домой к семье… с простреленной ногой, но живому… Только вот отец заставил меня «доделать работу до конца», — Орен начал выцеловывать линию поцелуев по ключице и оставил больный засос на нежной коже, — Мне запретили даже узнать его имя. Избили так, что я блевал кровью ещё пару дней после этого. Но я подсмотрел, пока был шанс, — Орен облизнул ухо Хейзела и прошептал, — Его звали Мартин Грин. Он был таким красивым и живым до самого конца. Я бы все отдал, чтобы вернуть его… и чтобы никогда не вступать в то дерьмо, в котором я сейчас по уши, — дразнящая рука Орена уже была на трусах Хейзела, и тот, обвив руки вокруг шеи Орена, кусал губу, тая под горячими прикосновениями своего любовника. Он тихо вздыхал и желал большего, но всё же не смог удержаться от того, чтобы не ответить: — Я тоже убивал до этого, но не так. Джинжер не была моей первой. Она была первой гражданской. Она была моим другом. А я… Так просто… Её убил… Будто её и не было вовсе, — Хейзел тихо застонал, когда его промежность сжала чужая настойчивая рука, — Орен… Я знаю, каково привыкнуть к убийствам. Меня учили этому всю жизнь. И в той битве погиб почти весь мой отряд… Я сам чудом выжил… Но ей не нужно было так умирать… Я просто чёртов баран… который не выспался и промазал, потому что всю ночь провел за разговорами с ней. Если бы меня тогда убили вместе с моими ребятами, никому не пришлось бы- — Заткнись… — Орен поцеловал Хейзела, больно кусая того за кончик языка, — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Орен ураганом вылетел из ванной и вернулся в руках с тюбиком смазки. Орен снял трусы с них обоих и выдавил крупную каплю лубриканта на свои пальцы. Взяв Орена за талию и оба вставших члена в свою руку, он начал надрачивать их, с облегчением выдохнув куда-то в потолок. Хейзел замычал, жмурясь, и также откинул голову назад, тяжело дыша и впиваясь пальцами в кафель ванной. Орен тем временем продолжил, — Выживание, особенно на войне — чистая удача… Лотерея, в которой проиграть намного проще, чем выиграть. А ты выиграл, и сам этого не ценишь. Я… понимаю твою боль, и всё такое… Но твоё присутствие здесь всё ещё имеет смысл… для твоей семьи, друзей… для меня. Меня бы не было, не будь бы ты здесь… Не будь бы того, с кем можно было поговорить об убийствах за дружеским трахом в ванной. — Орен… Теперь, будь добр, заткнись ты, и вставь в меня уже свой чёртов член, — Орен, безусловно, испортил настрой последним замечанием и наигранной идиотской улыбкой, но Хейзел был счастлив разделить это мгновение так неловко, смазано и неправильно, каким им подарила его судьба. Орен ценил Хейзела. И Хейзел ценил Орена. И непонятная опьяняющая химия их взаимоотношений негласно оставляла место для глубокой привязанности друг к другу, которой оба боялись как огня. Боясь потерять друг друга, они трахались, напивались до беспамятства и до такого же беспамятства иногда нюхали. И были рядом. В радости тогда, теперь ещё и в печали. Они были тем пустым выхлопом уставшего стрелять револьвера, тем щелчком затвора, не позволяющим острым патронам ранить самого стреляющего. И они хотели бы быть этим друг для друга вечно. Но игроков в русскую рулетку всегда ожидает один и тот же конец. И они оба это знали, украдкой ожидая того, как смерть войдет в их давно приветственно открытую дверь. Не боясь украдкой за себя и своё здоровье. Но украдкой боясь от горя и досады вложить ту последнюю и смелую, не достающую пулю в револьвер, который поможет уйти за тем единственным смыслом жить, до которого смерть доберется первой.