Безысходности

Света бесконечно в нее в влюблена, а Маша периодически трахается с ужасным типом прямо за стенкой. Вообще-то, они никто друг другу. Просто соседки, просто знакомы. Просто. Всему виной учеба: ведь съехаться с первой попавшейся одногрупницей - отличная идея! Сложилось так. И вот уже пару лет они сначала пьют чай, сидя на пыльной кухне, а после Маша уходит, хрипло стонет и скрипит кроватью, пока Света в немом крике бьется и разочаровывается всё сильнее. Никто не виноват в том, что Светочка такая дура. Это глупо, банально, странно: влюбиться беспричинно. Только из-за загадки, что в Машеньке таится. Она так далека, неприступна и до безумия красива. Это выводит из себя, кажется. Это ярость и вкус крови покусанных губ. Это осознание того, что Света ей не нужна, она лишь второстепенный, видимо, персонаж. Сраный НПС или того похуже. Но видя Романову каждое новое утро Света о своих истериках успешно забывает, ведь та такая миловидная, смешная и даже теплая. И положив на весы красивое личико соседки и свое самоуважение, Света, вероятно, получит этими весами по ебалу. *** Один миллилитр в губах, вторая стадия алкоголизма, прл и суперский, как сказал тест, музыкальный вкус. Из этого сложена Маша. Чопорная матушка ее на учебу наставляет еще, кажется, с детского сада. И деваться ей некуда, в свои глупые-развратные-яркие 17 лет идет она в университет. Но быть "правильной" - это скучно, обыденно и так стандартно. И потому, пока матушка вяжет Ромашке теплые носки, та хлещет водку, вспоминая самые убогие тосты. Закономерность. По другому быть и не могло, на самом деле: у детей святых родителей самые шумные тусовки и развратнейшие фотографии на старенький айфон. В 21 год Машенька эту стадию проходит вроде, но всё также, в пьяном угаре, регулярно валяется на полу коридора, напевая "Царицу". А Света ее, всю заблеванную, за локти приподнимает, тащит в ванну и по щекам бьет, в чувства приводя. У Токаровой жизнь совсем не такая сиятельная, как у Маши, но заботы искренней и любви чистейшей в ней море. Детство без денег и ласковых разговоров. Школа - работа - сон. Заученная тактика, что походит больше на каторжное расписание. На плечи маленькой Светы не только уроки ложатся, но и слежка за домом и братом. Быть взрослой страшно, необычно и волнительно, а еще невероятно заёбывает. Ведь мать рожала, вообще-то, для себя. Но та бывает только в двух состояниях: от тихой синьки в углу комнаты до истошной истерики и обещаний повеситься. Заботиться о чаде некогда. И пока Света достает мать из петли, она всем богам клянется, что сломить себя не позволит, да сама такой не станет. Нельзя быть злой, неблагодарной, глупой. А вот пить можно, и, кажется, даже нужно. Идет всё же по стопам матери, кроша себя изнутри. Спасать кого-то уже вошло в привычку. И потому это кажется даже чем-то деликатным, личным - о Маше заботиться. Ведь мало кто ее переодевает, собирает волосы, касается ювелирно. Её укладывают на кровать, накрывают пледом и даже закрывают окно, дабы не продуло. И выходя из комнаты, миссию выполнив, Света слышит вслед: - Если он придет, скажи, что он - козлина и его бэху я в рот ебала, - пьяно максимально. - Спи, пожалуйста, - Токарова разочарована вновь. В себе, в мечтах, в собственных амбициях. Машин ебырь абсолютно точно трахает сейчас кого-то, кто свежее-красивее-сексуальнее Ромашки. Все знают. Но Маша всё равно предпочитает его сильные, грубые и холодные руки, а не Светочкину глубокую, чувственную, пылающую душу. Даже после этой рутинной заботы, даже в пьяном угаре. Машенька слепо выбирает чей-то член, стандарты общества ставя выше людской боли. *** - Доброе утро, - видя на кухне соседку, - Что за веник в коридоре? Я так запнулась об него смачно, - Маша как всегда проста и воздушна. - Максим приезжал, это от него, слезно просил прощения. Все утро, сука, стучался... А я бы ему по еблу постучала, - И это правда. Потому что Свету заебывает Машеньку видеть такой неимоверно печальной из-за какого-то козла. А еще потому что Светочка этому уроду завидует, конечно. - Прости, пожалуйста, за это... И за мой дебош, и за этого пидораса. С меня ужин! А букет этот блядский скоро выброшу. - Да похуй, мне приятно заботиться о тебе. А цветы оставь, к твоим глазам очень подходит. - Так они же разного цвета? - Зато одинаково красивы. Неловко максимально и ужасно безнадежно - пытаться сказать о своих эмоциях, стесняясь. Но Токарова на грабли "дурости" готова вставать вновь и вновь, лишь бы Ромашке напомнить, что ей не плевать. Не плевать на плохое самочувствие, не плевать на стройные ноги, не плевать на мимолетные беседы. Только вот всё бестолку. Вечером всё встанет на круги своя. Когда Маша сперва нервничает, потом с визгом кидает в стену что-то стеклянное и хрупкое, а после спешно обувается, выбегая в подъезд. Это в их жизни называется "терками": пока Машенька изливает всю душу, ее хахаль слушает, безусловно, внимательно и заинтересованно, на деле представляя, в какой позе будет блондинку иметь тем же вечером. Ведь это пройденный этап. И каждый додумался давно до такой истины. И, вероятно, мозг обладает свойством хоть изредка, но работать. И потому сегодня Маша дверь закрывает тихо. А внутрь проходя, не срывает с себя белье, и даже по обычаю не заставляет соседку с ума сходить, хрипя сладко. Она только вглубь дома идет шатаясь и падает на подоконник. Непроницаемые стены всё же рушатся, вслед за ними и Ромашка. Она дает себе разрешение на слабость. Кулаки сжимаются до белеющих костяшек, ногти впиваются в ладоши, оставляя следы-полумесяцы, а слезы блестят на недавно целованных щеках. Солёные потоки льются-льются-льются из ее глаз, но разве в праве она это останавливать? Быть зависимой от ощущения чьих-то рук на талии и чей-то малейшей заботы - страшно. Может Маша и хочет сказать, что не знает, в чем дело и почему настолько хочется любви. Но ответ, к сожалению, на поверхности: Спасибо, папа! Спасибо за то, что не объявлялся; спасибо за то, что тебе было похуй; спасибо за то, что теперь я обречена. Возможно это - шанс на счастье. Быть может, билет в один конец. Но рано или поздно действовать нужно. И потому, заходя на кухню, Светик, всю волю в кулак собирая, выдает: - Я могу? - Да. Целуя нежно, расцарапывая кожу, вжимая в ледяное стекло. Выжать наконец-то тот самый таинственный стон, что скрывался долго за стеной. Это стопроцентный оргазм от одного только "Спасибо" на ухо. Это нескончаемые судороги от жарких полос, что языком ведутся через все тело. Это бабочки в животе от кровавых поцелуев сухими губами. Впервые, наверно, Машу не имеют, а любят. Нежно, трепетно, внимательно. Не ставя на колени и не путая изящные локоны. Светочка на психолога не походит, но и так абсолютно ясно, что в голове у соседки творится пиздец невообразимый. И, может, она не назвала бы себя тварью, но моментом пользуется. Пользуется телом несчастным, пользуется желанием ярой любви. И Машенька точно на это согласна. Эмпатия? Нет, конечно нет. Безысходности. *** Такие терапии даже входят в привычку. Просто регулярно трогать-кусать-изучать Ведь расклад подобный устраивает всех: как Ромашку с повышенным либидо и травмами явными, так и Светочку с незакрытым до сих пор гештальтом. Ложимся... Ложь жизни. Это не похоже на индийский сериал и даже на сюжет порнофильма не походит. Это ебаная жизнь в соусе из разочарования. Никаких интриг или загадок. Просто слепо трогать и жалобно шептать. - Пожалуйста, поцелуй меня еще раз. - Как думаешь, это надолго? - Кажется, навсегда. Враньё. Наглое, глупое, неимеющее оправданий. Но оно кажется, действительно, настолько близким и теплым, что верить хочется изо всех сил. Токарова нарадоваться всему не может. И это не странно совсем, а неожиданно, что теперь не нужно мяться по полчаса, чтобы выдавить комплимент. Можно просто сказать, что Машенька горяча, как и всегда, впрочем, а потом из нее всю святость дожать. Маша закрывет гештальты и глаза на плачебность ситуации. Ну сейчас же хорошо? Конечно! А дальше что? Да похуям, к сожалению. *** - Светик, что купить? Вино беру? - Упорно закутываясь в шарф и натягивая потертые уги. - Не надо, лучше чай возьми, мой зеленый закончился. Остальное как обычно, хорошо? - Сонно-рутинно, крича с кухни. Нашедшая степень "приручения". Ромашка действительно с лакированных сапожек переходит на уги, а Светик перестает глушить пакетированное поило, заваривая чаще чай. Они с пар сбегают теперь вместе, просят друг друга одеваться потеплее и, несмотря на свое давнее сожительство, еще ближе становятся, в единую комнату перебираясь. Меняется вообще многое: это идеальное слияние, что в квинтэссенцию превратилось. Почти дополнять, лечить, восстанавливать. Недолюбленной Свете, оказывается, так нужна была возможность просто полежать на чьей-то груди, обсуждая свое насущное. Заебанной Маше, несомненно, не хватало простого-человеческого "Как дела?" после учебного дня и поцелуя в макушку, не имея подтекста. Залезь мне в сердце, а не в ширинку джинс. И все могло бы казаться хорошим, если бы Романова действительно была верной и осознанной, а робковатая соседка умела говорить о том, что ее, блять, волнует. И потому, диалог, как и всегда, в целом, уходит не в то русло: печальное, несветлое, молообещающее. - Поняла. Как приду, пакеты вместе разберем. Я поздно буду, не теряй если что. - Опять? - казалось бы, сколько можно бегать? - Я думала вместе побудем хоть сегодня, погуляем... Трудяга, блять. Я же надеюсь, что ты в офис? - Знаешь, нам в любом случае нужны деньги на твой чай и мой бисак, - подмигивая как-то по особенному грусно, - А как я их получу - это дело десятое. Не скучай, малышка! - Отправляя воздушный поцелуй и хлопая дверью. Норма, обоюдная договоренность. И ведь они даже не встречаются. Просто секс и что-то более интимное, что никому не доступно: говорить о бесполезности существования и новых проблемах бытия. Они обе, конечно, знают, что Машенька днем ходит не на работу вовсе. Они обе, безусловно, осознают, что Светочку это задевает. Но они выбирают путь полегче: растоптать самоуважение в пух и прах, на такую связь соглашаясь. Пудря себе мозг и заверяя, что вот оно - счастье. *** Но всему хорошему и не очень приходит конец. Неизбежно, нет-нет-нет. И даже это непостоянство, что между "влюбленными" царит, заканчивать нужно. Всё смутно, вязко и так ново... Маша добрая. Добрая, чуткая, сострадающая. А еще глупая и слабохарактерная, и именно поэтому она Токарову жалеет так яро, из своего тела воссоздавая спасение. Ведь та страдает так по безответной любви. Она сохнет по Машеньке безумно, а у Романовой повышенное либидо. И в этом, кажется, даже нет проблемы: просто каждый вечер отдаваться соседке, утопая в волне эйфорий. Да только огласки блядской правильности давят необычайно: "Как, Маша, как? Как ты можешь признаваться в любви одному, а ночью нашептывать пошлости на ухо этой бедной девочке? Как ты можешь пить с ней из одной кружки, а потом расстегивать ширинки и теми же губами прикасаться к чему-то, что неимоверно грязным кажется? Как ты, сука, смеешь ломать ее еще больше?"... Не знает. Не понимает. Как смогла позволить этим ритуалам стать зависимостью? Сложно. И, видимо, пора уже Светика с небес на землю опустить. Остановить чрезмерный поток искренности. Задушить возгласы совести, опять тварью становясь. Как с такими хорошими возможно общаться? Я не выдержу еще несколько сотен милых прозвищ. Остановись, мне неловко. Нет, не надо меня трогать. Боюсь за твою чувствительную кожу. Мне не нужны твои ласковые советы. Ты хочешь видеть меня рядом с собой, но никто не готов видеть меня в здоровых отношениях. Ты до сих пор рядом... Всё настолько плохо? Наш диалог не сможет долго держаться, ты слишком приторная для меня. Прекрати за мной бегать. Обычно это моя роль. И после очередной бурной ночи приходит время взять себя в руки. Оборвать то, что изначально неправильным было. - Я съезжаю, - тяжело дыша и глаза пряча, - дня через три. - Я сделала что-то не так? - Я не понимаю, как могу любить тебя и не ранить. Прошу, просто найди себе достойного человека, не меня... Нам некуда развиваться, Света. Ты в меня безмерно влюблена, а я сволочь и люблю менять разных дяденек. Ты же дура. Страдаешь, но терпишь. - Ты ведь тоже дура? И так же убиваешься, но по мужикам. - Видимо в этом и дело, две дуры мало что смогут склеить, - пальцы переплетает и пряди пассии крутит, - Ты изменила мою жизнь, а я изменяю тебе сразу с двумя. Глупость, правда? - Куда ты пойдешь? - К Максиму, - Тихо. Унизительно. Грязно. - Ты совсем себя не уважаешь, Маш. - А это теперь не твоё дело, - целуя куда-то мимо, в шею, - Спасибо за твой трепет и искру. - Заезжай ко мне всегда, как захочется, прошу, - вжимаясь сильнее в разгоряченное тело. Через несколько дней Романова действительно подхватывает последнюю коробку, машет изящной рукой на прощание и уезжает в закат на черной БМВ с каким-то додиком в придачу. Светочку мукам на съеденье оставляя. Переживет, наверное... *** Света проплачется, но забудет по итогу. Маша стерпит сейчас, но не отпустит никогда. *** Им, так-то, все равно теперь, но они все также подписаны друг на друга и не пропускают ни одной истории. А еще Маша стабильно пару раз в месяц появляется на пороге Светика. Чтобы вновь убедиться в том, что в любви слаба, но трахается отменно. Чтобы вновь вспомнить, каково это: когда ласково любят, а не грубо имеют. И когда-то Машенька поймет, что на самом деле хочет готовить Токаровой завтраки, провожать с поцелуями и обедом в сумке, встречать в красивом белье и готовить вкусный ужин, рассказывая ей все сплетни мира... А не говорить подругам, что это лишь мимолетный роман. Будет поздно.

И мы делим с ней кровать, но я её не хочу.

И я мог бы ей соврать, но я просто молчу..

***