Кофта пахнет твоим домом

А кофта пахнет твоим домом

Джисон полной грудью вдохнул кружащий голову аромат лаванды, терпкого чёрного кофе и кошачьего шампуня, что пропитал плотно прижатую к волнительно подрагивающему носу чёрную толстовку после ночёвки у друга, живущего с тремя милейшими котами, не желавших слезать лишь с единственного гостя их хозяина — самого Сона. Агрессивно настроенные ко всем и вечно дружелюбные лишь для него и «папы» Суни, Дуни и Дори всегда ластились к Хану, выпрашивая, буквально вытягивая из парня себе как можно больше нежности и ласки, пока сам их «отец» молча кусал локти и тайно ревновал. Хотелось выгнать этих наглецов и самому прижаться к другу, но как такой странный порыв потом объяснять? Тот же о его чувствах к себе не знает стопроцентно. Не догадывается, что…

Губы пахнут твоим телом

Те дни, когда Джисону было до того грустно или морально хреново, что он не выдерживал и звал к себе домой на помощь друга, для него самого, к его собственной ненависти, были радостны… в некотором роде. Просто в такие моменты Минхо мог безнаказанно прижимать Сона к себе и целовать, так горячо и страстно, с искренним всё же сочувствием и жаждой быть тем, кто укроет от невзгод, в безобразно растрёпанные волосы, лоб и даже пухлые щёки, легко объясняясь попытками помочь до жути тактильному парнишке справиться с печалью самым желанным, самым приятным для того способом. И пускай самому Хо тоже на деле было безумно приятно обнимать этого маленького хомячка, что так тянулся к теплу его тела, голоса и поступков, ощущать его всем телом и касаться губами нежной кожи, а деланное отвращение к прикосновениям всегда было лишь прикрытием смущающих чувств. Тогда казалось, что об этом он ему не скажет никогда, не осмелится.       А теперь уже и не сможет, даже если бы и захотел.

Я не думал, что на деле Время может замирать

Когда Джисону в те трепетно ожидаемые редкие моменты раз в пару месяцев удавалось заполучить свою дозу нежностей от внешне неприступного Минхо, весь он пылал и горел густой алой от смущения, а все часы в мире для него переставали своё безобразное тиканье, вызывающее одно лишь раздражение и отвлекающее от самого волнующего во всей его жизни. От нахождения рядом, от ощущения прохладных подушечек пальцев на напряжённых щеках, от несбыточного желания потянуться вперёд… От очередного момента рядом с Хо. Они ведь с ним друзья до гроба, до смертного одра лучшие приятели, товарищи до погребения. К сожалению, чем-то большим им не стать уже никогда.

Руки помнят твои бедра

Это по пьяни случилось. Единожды. Что прискорбно. После удачной сдачи экзаменов на первом курсе университета они нагрянули в какой-то замухрыжный бар, где безбожно влили в себя бутылку коньяка на двоих и по соджу на лицо, от которых потеряли рассудок и, не помня себя, сняли номер в каком-то гостевом доме неподалёку. С хохотом ввалившись в номер, что-то бурно обсуждая, упали на двухместную кровать и недолго болтали о своём, пока внезапно не очнулись в душе за закрытой стеклянной дверцей. Оба раздетые догола, руками обводят чужое тело, вырисовывают все неровности, губами любовно выцеловывают особенности кожи друг друга — веснушки, шрамы, ямочки на щеках, родимые пятна, — и тихо вздыхают от наслаждения, шепчут что-то неразборчивое. Тогда Минхо овладел телом Джисона. Нежно, аккуратно, пусть и молча — на пьяную голову мысли не клеились, хоть клей-моментом перемазывай. Широкой грудью вдавливая Сона в нагретый неприятно шуршащей водой из тропического душа кафель, изящными пальцами он сжимал давно желанные бёдра, что в предвкушении всё больше назад выпячивались, навстречу горячей плоти, поддавались умелым рукам. Он позволял Хо брать вверх над собой и брать себя, как бы грязно не звучало, податливо изгибался и старательно расслаблялся, дабы не вызывать лишних неудобств с проникновением. Он не трахался, он любил. Любил и Минхо, никак не бездушно имел. Нежно и с чувством, без резкости, без грубости, оба в этом не нуждались. Они хотели дарить себя друг другу, а не обслуживать ради одного итога с последующим прощаньем навсегда. И они сделали это, добились своего. Они подарили, отдали себя, свои сердца и души в руки другого, пусть наутро и не осмелились о произошедшем заговорить.

Кроссы помнят цвет паркета

В памяти навсегда останется то, как перепуганный до чертей Минхо вбежал однажды в дом Джисона, когда тот в сообщениях молил горестно и с ошибками простить его за все плохие и глупые поступки, за все ссоры и какие-либо обиды и не вспоминать о нём со злостью в сердце. Предсмертные письма родителям, следователям полиции или кому бы то ни было ещё Сон никогда не писал, но с другом прощался часто. А никого другого у него, считай, и не было, чтобы им что-то писать. Через длительное время, конечно, на столе стала появляться скудная записка с парой слов о том, что он сам и никто его не принуждал, в переписке с Хо неизменно два текстовых ковра с просьбами не держать зла и лезвие, верёвка, окно, таблетки… Каждый раз Минхо успевал. Пусть и жил через улицу, а время шло на секунды, он прибегал вовремя, всегда точно к тому времени, не успей он к которому, спасать из пучины страданий уже было бы некого. И Хо всегда прижимал Джисона к груди, в каком бы положении он ни был: лежащий в ванной, полной окрашенной в алый воды, едва удерживающийся на табуретке или трясущийся от напряжения коленями на подоконнике… И парень никогда не жаловался на роль спасателя, он спас бы Сона ещё сотню раз, вот только хотелось, чтобы делать этого не было нужды.

Луна светит в мои окна

Ночь, звёзды, распахнутые настежь окна. Морозный зимний ветер, пахучий горький кофе на двоих и луна. Яркая, полная, такая, что хоть волком вой, хоть слёзы лей, красотой её неописуемой любуясь. Атмосфера накалена, оба не знают, чем замять звенящую тишину, неизменно присутствующую в жизни этих двоих, когда они вместе. Нахождение рядом являлось для них чем-то крайне волнительным и говорить в моменты близости было словно бы чересчур, совершенно неуместно. Или так было не всегда?.. Как будто что-то успело поменяться в их жизнях прежде, чем они замолкли, не в силах более и слово выдавить. Как будто… будто не жил раньше Минхо через одну улицу, а ютился чуть ли не в другом районе, будто не так и часто удавалось им побыть наедине, чтобы тратить драгоценное время на молчание, будто…

И я снова ложусь спать

Глаза закрываются, промёрзшее покрытие пола вокруг скромного кухонного уголка ничуть этому не препятствует, как и выпитая на ночь банка кофе. Красочные картинки перед глазами так мелькают, точно видео для принудительного появления эпилепсии, яркие всполохи, брызги и мазки, словно у творящего художника в момент прилива вдохновения, реже более спокойные, но притом обрывистые моменты, ставшие обыденными в жизни Джисона не меньше, чем год назад, он называл таким странным, незнакомым, будто даже чужестранным словом, как сон. Спать он любил и с некоторых пор проводил во сне большую часть жизни, перед засыпанием обязательно жадно упиваясь вредными для здоровья напитками и лекарственными препаратами не лекарственной дозы. Тем и объяснялись столь необычные сновидения, которые, на удивление, Сон жаждал увидеть каждый чёртов день с той поры, как…

Ведь во сне — я с ним

Невесомое касание самых нежных пальцев по его горячей коже, самых кончиков, такое, что до дрожи, до учащённого сердцебиения, до потери пульса — первый контакт после смыкания глаз, утягивающего в неизбежную воронку из пёстрых всплесков. Джисон продолжал сидеть на морозящем даже душу полу, прижимаясь спиной к кухонному шкафчику, пока Минхо ласково теребил его волосы, представляя, как неприятно того мутило, буквально чувствуя на себе его ощущения после смешения совершенно несмешиваемого. В глазах звёзды летали, кружась в каком-то своём танце, пока эти двое молча наслаждались временем вместе, пусть и чувствовалась в этом фальш.

Танцую вальс под звёздным небом

Обнимая силуэты

Свечение луны из окна, стрекотание сверчков откуда-то снизу, с улицы, ритмичное жужжание неумолкаемого старого холодильника и двое друзей, что под этот ритм точно парят над полом, ногами выводя на кафеле круги в нежном танце, что своей чуткостью говорил больше, чем огромные скатерти слов, наскоро напечатанных на смартфоне. Ими двумя двигала душа, их чувства, неустанно льющиеся через край их живущих неугасаемой любовью сердец. В глазах двоилось, и отчего-то перед взором представал уже другой, незнакомый ему чужак, обнимать которого совсем не хотелось. Его руки предназначены для того, чтобы сжимать в них лишь Ли Минхо — его школьного друга, с которым он пережил всё, вплоть до разлада родителей и их развода, вплоть до следов побоев от собственной матери, что залечивал любимый приятель. И лишь его глаза он хотел видеть перед собой, лишь его тело ощущать своей кожей, лишь им дышать. Но незнакомцев всё больше, они заполоняют и без того невеликую комнату, доводя до страха, а позже и паники. Сдерживать разгулявшийся разум уже не выходит, веки резко распахиваются. На сердце ужас и тревога, в душе волнение и тоска, в глазах — застывшие слёзы. Кто они?

И нигде

Не быть мне — не быть мне рядом с тобой

Обида от осознания неумолимой правды комом в горле застревает, не даёт дышать, лишь боль на сердце слегка отвлекает, но думать сложно. Соображать, кто сам он и где находится — тем более. Ясно одно — он любит. Любит и хочет рядом с собой только одного парня, никто не нужен больше, только бы смочь его ещё хоть раз обнять, поцеловать, в ночи придавить ещё разочек к кровати, сдавить горло бы хоть единожды в порыве страсти и вместе оборвать всё единым громким стоном. Только этого Джисону и хочется. Хочется безумно-

-Закружить танец под луной…

Ему бы хорео наконец поставить на двоих и любовно вытанцовывать где-то в полях на пару со своей судьбой, да только иметь бы возможность… Джисону её очень не хватает. Так, что губы дрожат и слёзы горькие рекой текут. Ему не хватает шанса сделать это, хоть малейшей надежды на совершение загаданного, сохранённого в мечтах, но нет. Все грёзы о грузные камни реальности, как о воду с высоты разбиваются. Плашмя и насмерть. Обидно, что это уже невозможно.

А его запах пропадает

Оставляя меня одного

С парня сон сходит, точно с лавины снег: резко, быстро, убийственно. Пробуждение неприятно, видеть солнце за окном вместо вечной темноты в окружении звёзд и луны отвратительно, хочется по венам лезвием, по горлу ногтями, по ногам уколами запретного. Но нельзя. Ради него нельзя. Он просит, буквально на коленях молит почти каждый день, чтоб ничего с собой не делал, чтоб не убивал себя, ведь без Джисона Минхо не жить. А как он без него? И пусть тому жить не хотелось уже давно, его кот всегда вживлял успокоение, мысль, что завтра будет лучше, что он всё стерпит и прославится как лучший рэпер всей Кореи… Сон ему верил. Безоговорочно, бездумно, на слово. Всегда. В любой момент жизни, неизменно, во все времена. Ведь его мальчик не соврёт — как же он может?

И снова я в ночи блуждаю

И везде ищу его

Где же его дом? Через улицу, Джисон помнит. Опьянённый болью и тремя бутылками крепкого соджу шатается, блюёт на ходу, но ищет. Где-то здесь, где-то рядом, он точно помнит. Дорожка влево, дорожка вправо, поворот вокруг своей оси… Он точно где-то близко, Сон не может ошибиться. По щекам слёзы, незрячий взгляд бежит по крестам и надгробиям, выискивает знакомое очертание, хоть фото или отличительный знак. Кто-то под ухом тихо мяучит, когда тот сдаётся и падает посреди узкой развилки, в рыданиях захлёбываясь, и нежно так по обратной стороне ладони моськой трётся, внимание привлекая, что не посмотреть в ответ не получается. Рыжеватая мордашка пищит прямо в лицо, голову всё выше и выше поднимая. Знакомый жест. Суни. Ведёт его куда-то, носиком влево указывая. На помощь пришла, явно он попросил. Он всех своих кошечек любил, да только остальные у родителей его остались, те их насильно отобрали у хозяина. Лишь Суни настолько покидать «папу» отказалась, что лицо отцу Минхо расцарапала так остервенело и глубоко, что зашивать пришлось, а кот, сбежав, поселился в новом доме Хо, неустанно охраняя его, тоскливо мяукая и, казалось, даже плача иногда, скорбя по тому, и лапкой по земле водил, не раскапывая, но вороша. Сон от таких воспоминаний только пуще расплакался, рукавом ветровки рот прикрывая — всё же, нельзя в таком месте громко, уважение надо иметь. А новый дом Минхо, как всегда, ухожен одними только Джисоновыми руками, Суни накормлена только им купленной едой, оградка поправлена только Соновыми силами. Всё он один постарался, больше же некому. Больше никто и не собирается. Губы дрожат судорожно, глаза кровью наливаются, сдерживать протяжный неподобающе гулкий рёв уже не выходит. Он ведь такой красивый на фото. Улыбается. Это фото Джисон сделал и, можно сказать, втихаря. Они тогда болтали о чём-то, Минхо посмеялся над какой-то Соновой шуткой так открыто и весело, что не запечатлеть такое равно осрамить саму матушку природу. Хо удалить долго просил, чуть ли слёзно не умолял — в шутку, конечно, — а потом успокоился и в предсмертном, помятом, всём кровавом и оборванном с краёв попросил его улыбающуюся фотографию на надгробие. А улыбался он только с Соном.

Не умею строить

Могу только рушить

Джисон до самого своего смертного одра будет считать, что виноват в самоубийстве Минхо, сколь бы тот, являясь к другу во тьме ночной, ни убеждал его в обратном. Каждое слово Хо против вины Сона в случившемся становилось для него раной на сердце и мыслью, на репите кружащей в голове, что парень просто пытается оправдать виновника, вывернуть всю ситуацию наизнанку, выстроив её так, словно Хан и правда ни в чём не виноват. Шутка, по его мнению, была совсем не смешной. Как можно поверить в то, что Джисон невиновен? С его-то неуравновешенным характером, глупым поведением и смехотворными жалобами на жизнь, что изо дня в день наверняка сводили Минхо с ума? Слабо верится. Он ведь и родителям-то существование только портит, ничего им на пользу не делая: с учёбой серьёзные проблемы появились после переселения Хо на кладбище, возникшая ещё в далёком детстве социофобия и невозможность самому даже в поликлинику сходить, необъяснимая тревожность при любом удобном и не очень случае и паника при одном только виде скопления людей, через которое предстояло пройти одному, не за руку с мамой или им, появившиеся проблемы с сердцем, законом и передозировкой лекарственными препаратами…       Как такого человека можно считать непричастным к чужой смерти и не верить, что он неповинен в ней?

Детка я старался

Но не стал лучше

      Джисон ведь правда старался что-то сделать хорошее, когда Минхо к нему в первый раз во сне явился после того, как решился шаг сделать с подоконника в неизбежность, в очищающую бездну. Он честно пытался после строгих наказаний друга отказаться от столь влекущего подобия наркотического опьянения, получаемого благодаря невыносимо манящим препаратам, что так и хочется ощутить вновь, но все попытки заканчивались припадком, неизменно загибавшим его и доводящим до полного и морального, и физического истощения с невозможностью даже из состояния согнутой креветки выбраться.       Справиться с навязчивой социофобией тоже возможным не представилось. Он честно принимал прописанные психотерапевтом лекарства, выполнял описанные тем же врачом практики для улучшения состояния, но всё впустую, не помогали даже сильные препараты, какие только можно было принимать парню двадцати лет с посаженными не только органами, но и заранее полями бамбука для своего будущего гроба.       И Минхо в снах Джисона по этому поводу себя очень корил, судорожно по комнате бродя. Он тревожился, что совершил с собой такое, не остался с другом, чтобы помочь ему, чтобы укрыть от всех земных проблем, а ушёл на небо, где никаких беспокойств и треволнений, покинув того, кому была крайне необходима лишь его помощь.       Но Сон не верил, что его мальчик мог быть хоть в чём-то ещё виноват кроме того, что безбожно влюбил его в себя.

Зачем мы повторяем с тобой те же ошибки?

Правда, почему он продолжает жаждать увидеться с Минхо «наяву» и во сне ещё хоть раз? Почему сам этот «Минхо» каждый день возвращается к Джисону, не пропав уже наконец с концами, чтобы сердце больное не тревожить? К чему эти их встречи из раза в раз то в галлюцинациях после лекарств, то в сновидениях? Разве нельзя просто оставить друг друга и одному продолжить существовать дальше, а другому уйти, наконец, на покой. Разве так не легче? Ведь можно же просто отпустить, разве нет? Ответ знают все и наверняка — нет.

Я же продолжаю терять свои попытки

Продолжаю терять, пытаюсь просто забыть

      Увидеть в заключении доктора «здоров» Джисон уже и не надеется. Услышать не голос родного, а речи несуществующих новых знакомых, смех студентов на кампусе университета, в который тот не ходит уже, кажется, полтора года — всё это он и не надеется уже ощутить на себе, своими барабанными перепонками прочувствовать гомон живых и работоспособных, так, чтоб уши болели, но приятно… И встретиться с Минхо отчего-то с каждым днём становится всё труднее. Да, он стабильно приходит в жизнь Джисона, а иногда даже без «призыва», самостоятельно, но почему-то теперь каждые последующие сутки Сон всё чаще просто теряет сознание, так и не увидев родного сердцу человека. Это травмирует. Очень. Понимать, что начинаешь видеть любимого не каждый час или два, а всего пять раз на дню, в остальное время только падая едва не замертво — больно и крайне неприятно. Хочется ведь увидеть, обнять неосязаемо, втянуть носом призрачный аромат его духов, тела… Но его нет и нет вот уже три часа. Когда это началось? Кажется, в тот день Джисон слишком сильно переборщил с дозой и его только неумолимо полоскало, без до того любимых галлюцинаций, что всплакнуть не стыдно. Его рвало, штормило и в итоге довело до того, что мозг просто вырубил хозяина, дабы проще было залечивать те его идиотские раны на организме, какие он сам себе, не прекращая, наносил, лишь большего желая. С тех пор Сон всё чаще отключался, только успев получить ядовитую дозу препарата, чем был порядком огорчён. Рвал, метал и кожу резал, чтобы успокоиться немного и обиду на себя смягчить. К слову, помогало плохо.

И снова я ложусь спать, и продолжаю любить

      Ведь это его Минхо! Джисон не может его оставить, как и тот не может покинуть Сона. Обоим им друг без друга не жить, как бы ни пытались. Даже если выбор встанет между сказочными родителями, что не допустили бы его психических проблем и попыток самоубийства сына в подростковой и взрослой жизни и Хо — он без раздумий выбрал бы второго. Ведь спасал его всегда только он. И при этом не был сказкой.

Ведь во сне — я с ним

Танцую вальс под звездным небом

Обнимая силуэты, и нигде

Не быть мне — не быть мне рядом с тобой

Закружить танец под луной

Они ещё станцуют вместе, обязательно станцуют. Вот только… сейчас… Сейчас Сон дотянется до последних двух десятков таблеток, высыпавшихся из баночки и так завораживающе поблёскивающих на свете луны… и… и они станцуют… он не… не потеряет сознание и дотянется! И выпьет все оставшиеся лекарства! И они… Скорая, больница, реанимация…       — Констатируйте смерть.