Глава 13
23 февраля 2024 г., 11:00
Это происходит так странно и мистично: однажды ты просыпаешься, и все, от чего когда-то бежала, исчезает.
— Сафия аль-Джабар, 1915
Время тянется и извивается, как неровные края морской раковины. Гермиона может коснуться ее пальцем и, следуя за рифлеными формами, выбрать, где остановиться, а когда продолжить.
Она может дойти до внутренней поверхности, и снова почувствовать себя ребенком. Тогда время не имело никакого значения. Оно было бесконечным, всепоглощающим. И незамысловатым.
Если она проведет чуть выше, то окажется в Хогвартсе. И время превратится в зыбучие пески — скорость его течения будет такой же быстрой, как удары ее бешено бьющегося сердца. И если Гермиона будет достаточно храброй, то сможет попытаться отодвинуть завесу и посмотреть, кем станет через год или два. Кем будет завтра.
Возможно, она увидит расплывчатую версию себя. Серое очертание тела, ожидающего появления красок. Отсутствие контроля над тем, кем она может стать, заставляет ее нервничать, и, возможно, именно поэтому Гермиона так погрязла в прошлом. Она понимает, что в пугающих воспоминаниях есть утешение. Призраки прошлого преследуют ее настоящее. Или, возможно, это она призрак, живущий в настоящем. Но, по крайней мере, у нее есть возможность оглянуться назад и увидеть, где она ошиблась, перестать гадать, что может пойти не так.
Так много решений было принято за одно мимолетное мгновение, и почти ни одно из них не изменило ее жизнь. Она обнаруживает, что спотыкается о конкретные периоды, когда каждая секунда растягивается до предела, — ее пальцы скользят по краям раковины, и одно-единственное решение меняет все. Внезапно время превращается в туго натянутую резинку. Готовую с силой ударить ее в любой момент. Например, сейчас, когда Гермиона стоит снаружи коттеджа и, закрыв глаза, поднимает лицо к небу.
Прошлой ночью она почти не спала.
После завтрака Лина остановила Гермиону и отвела в коридор. Она написала письмо дочери и собиралась отправить его сегодня. Она хотела встретиться с Моной до свадьбы, провести немного времени наедине, чтобы все объяснить. Лина не знала точно, что нужно было сказать или как правильно подобрать слова. Она просто знала, что в первую очередь попросит у нее прощения. Она постарается не отодвигать на второй план все горе, которое, должно быть, испытывала Мона — ее дочь заслуживала извинений.
Лина с трудом сдерживала эмоции, слезы градом катились по ее щекам, когда она говорила, спотыкаясь о слова, которые слишком долго прятала внутри себя. Она показала письмо Гермионе и сказала, что написала его только благодаря ей. А потом Гермиону заключили в объятия — руки Лины обхватили ее спину и крепко прижали к груди, а ей потребовалась вся сила воли, чтобы не рассыпаться на части.
«Вот каково это», — напомнила она себе. Вот каково это — обнимать маму.
Гермиона открывает глаза, когда пальцы ветра касаются ее щеки. Утро прохладное, воздух освободился от влаги после вчерашней грозы. Выглядывает солнце, и лучи дневного света проскальзывают сквозь кроны деревьев, создавая блики медового тепла. Она поднимает глаза и наблюдает, как они вздыхают и тянутся друг к другу.
Застенчивость кроны.
Именно так отец рассказывал ей о деревьях. Странным образом они образуют сложную паутину, позволяющую подобраться достаточно близко к другим деревьям, но никогда настолько, чтобы полностью соприкоснуться с ними. Чтобы не поранить. Они подходят так близко, но никогда не сталкиваются. Со временем некоторые деревья знакомятся с другими и меняют свой рост и строение, чтобы не навредить остальным.
Ее взгляд опускается на дрожащие руки. Она наблюдает за легким подрагиванием пальцев, ладоней и понимает, что они уже никогда не будут твердыми. Кажется, ее руки теперь во всем сомневаются.
Все, чем она является, вся правда, которую она знает, больше ей не принадлежит. Она создана из слов, написанных или произнесенных другими, и отдала бы все, чтобы услышать их снова. Гермиона отдала бы себя, если бы это означало, что она тоже смогла бы написать письмо родителям и сказать, как сильно мечтает услышать их голос.
Гермиона изо всех сил старается держать себя в руках, игнорирует дрожь в своем теле и поворачивается в сторону обрыва. Она снова закрывает глаза и концентрируется, сосредотачиваясь на единственном звуке, который должна услышать. И где-то там, совсем рядом, она чувствует, как океан гудит, словно дремлющий зверь.
Он умоляет ее подойти ближе. Подойди и взгляни.
Независимо от того, что она думает, этот настоящий момент времени запятнан всеми предыдущими, и она застряла в нем на неизвестный срок. Ей нужно смыть все это, если она хочет двигаться дальше.
Гермиона вздрагивает. Волосы на затылке встают дыбом. Она открывает глаза, глядя на деревья, на тропинку, по которой бежала прошлой ночью. Это было так близко.
Мысли мечутся в голове, и она моргает, принимая решение. Теперь все по-другому. Все должно быть по-другому. И затем, не задумываясь, она делает шаг, потом еще один, когда, наконец, переходит на бег.
Она знает, куда бежит, — ноги сами несут ее по знакомой тропинке сквозь толщи деревья.
— Быстрее, — шепчут ей на ухо деревья. Она отталкивает ветки, увеличивая скорость. Быстрее.
Она хватает ртом воздух, легкие горят, сжимаясь под давлением ребер. Мышцы напрягаются от резких движений после многолетнего бездействия. Ботинки вязнут в грязи, и она поскальзывается, теряя равновесие.
Беги, Гермиона.
Она спотыкается при звуке голоса Гарри, но быстро восстанавливает равновесие и выпрямляется. Ее взгляд устремлен вдаль, но лес расплывается перед ней в зеленом пятне. Ее грудь тяжело вздымается, когда она набирает в легкие воздух, и кровь яростно хлещет у нее перед глазами.
— Беги, любовь моя, — шепчет ее мать.
Глаза Гермионы наполняются слезами. Крик застревает в груди, и ей хочется упасть на землю. Волосы хлещут по лицу, прилипая к мокрым губам и мешая видеть, куда бежать. Но она все равно не останавливается.
Волны разбиваются о скалы все громче, и она несется навстречу шуму — с каждой секундой край утеса становится все ближе. Гермиона не знает, что пытается сделать, но в ее голове не переставая стучит одна-единственная мысль — просто беги.
Она видит конец — земля внезапно обрывается в небытие. Ее желудок опускается, и она на секунду задумывается, возможно, у нее ничего не получится. Сейчас нет никого, кто мог бы спасти ее. Возможно, она не сможет вовремя остановиться, и на этом все закончится. Но она только увеличивает скорость, и ее сердце подпрыгивает в груди, как у испуганного кролика.
Беги, Грейнджер.
Этот последний голос потрясает ее. Дает ей силы продолжать.
Адреналин бурлит в ее теле, и она бежит.
А затем вскрикивает, резко останавливаясь в двух шагах от обрыва. Осколки камней перекатываются через зазубренный край и летят вниз.
Гермиона падает на колени, закрывая лицо руками, чтобы не удариться об землю.
Она стонет от боли, низко склоняя голову и хватая ртом воздух. Пустая тишина овладевает ее сознанием, несмотря на пульсацию в висках. Она остается в таком положении, пока ее зрение не проясняется и желчь во рту не исчезает. И тогда она поднимает голову и смотрит через край на воду.
Все ее тело содрогается.
Она проглатывает ком в горле и, слегка покачиваясь, поднимается на ноги, не обращая внимания на протестующую боль.
Ветер становится сильнее. Холодный и неумолимый.
Гермиона вытирает жгучие слезы и аккуратно убирает пряди с лица. Она вновь закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться на волнах. Они вибрируют в ее костях, каждая волна — барабан, который заставляет кровь в венах бежать быстрее, наполняя ее сердце с такой силой, что ей кажется, словно оно сейчас взорвется.
Она обнимает себя руками. Ее кости становятся жесткими и тяжелыми. Она пытается дышать, как велел Малфой, но это слишком. Перевозбуждение от бега, обрыв, океан, который по-прежнему остается для нее врагом.
Ее глаза быстро двигаются под закрытыми веками, и она заставляет свои легкие вдыхать и выдыхать воздух, несмотря на то, что разум приказывает ей бежать.
Но это не работает, и Гермиона вскрикивает от разочарования. Она хватает лежащий у ног камень и швыряет его через край. Он летит вперед и падает вниз, исчезая в воде. Она кусает губы, пока не ощущает на языке металлический привкус крови. Когда она успела стать такой беспомощной? Настолько неспособной сделать что-то стоящее?
Но у нее не выходит.
Возможно, это была случайность. Возможно, она неспособна сделать это сама. Но Гермиона отказывается идти к Малфою и просить провести ее вновь. Он ей не нужен. Она не хочет нуждаться в ком-либо, не хочет быть пойманной в ловушку.
Выключи это, Грейнджер.
И в этом вся проблема — она все еще слишком много думает. Гермиона снова закрывает глаза и делает глубокий вдох, позволяя волнам окутать ее и сосредоточиться на голосе Малфоя. И хотя она не обращается к нему за помощью, в глубине души она впускает его внутрь.
Вдохни через рот и выдохни через нос. Сосредоточься на моем голосе.
И она делает это. Позволяет воспоминанию о его голосе отдаваться эхом в ее теле, пока, наконец, не чувствует, как оно немного расслабляется. Ее плечи опускаются, и тяжесть в груди медленно спадает. Рев океана стихает до мягкого гула, который она слышала, когда ребенком прижималась к груди своей мамы. Нарастающий и опускающийся в такт мелодии утешения.
Ей удается контролировать свое дыхание, и она погружается в ощущение пустоты, призывая в воображении дом.
Гермиона стоит снаружи и смотрит на него — это точная копия дома ее детства. Те же два плетеных кресла на крыльце, где ее мама сидела каждый день после обеда, читая очередную книгу, а ее отец — утреннюю газету. Тот же свисающий с перил горшок с белыми нарциссами, которые Гермиона помогала сажать. И та же ива, которую она каждый день видела из своего окна и на которую, в конце концов, забралась, когда преодолела страх высоты.
При взгляде на дом в животе возникает пустота, и она прикусывает язык, чтобы не позволить образу или себе разрушиться.
Она знает, что окклюменция необходима для защиты, для ограждения себя от других. Но что, если единственный, от кого она хочешь защитить свой разум, свои воспоминания, — это она сама?
Гермиона знает, что может изменить свой дом. Это ее разум, и только ей решать, как с ним поступить. Но она не хочет забывать эмоции, стоящие за ее воспоминаниями. Они дают ей понять, что она в самом деле живет. Что она действительно хочет ощутить чувство контроля над ними. Каждое воспоминание и связанная с ним эмоция аккуратно организованы, подобно четкому складыванию крыльев стрекозы, и поэтому ее больше не тянет к краю обрыва из-за ослепляющего чувства страха. Она может использовать это, чтобы упорядочить свои мысли, обрести ясность. Сохранить все драгоценные моменты в безопасном месте, чтобы однажды навестить их, когда будет готова.
Что-то вроде аккуратного стука книги, которую ставят на полку, чтобы вернуться к ней вновь. Или щелчка выключателя, который она могла бы в любое время включить еще раз.
Не конец — просто остановка посередине.
Ива все еще стоит напротив окна ее спальни. Позже к одной из веток прикрепят качели, и Гермиона будет проводить свои дни за чтением книг в тени ее листвы. Пока же она стоит одна. И так Гермиона понимает, что этот дом создан еще до Хогвартса, до появления магии.
Она поворачивает дверную ручку и заходит внутрь.
— Гермиона? Ты ищешь меня? Я здесь, любовь моя.
Гермиона замирает. Она сразу же узнает это воспоминание.
Зима. Ей девять. Она провела весь день на улице, играя в снегу. Гермиона вошла в дом и позвала маму, слегка запаниковав из-за того, что не чувствовала пальцев после часа лепки снеговика. Конечно, с Гермионой все было в порядке, но тогда она бежала к ней по каждому пустяку, который заставлял ее бояться.
Гермиона и сейчас идет на голос своей матери в гостиную. Она знает, что находится за дверью, но дыхание все равно сбивается, когда она видит маму, свернувшуюся калачиком в кресле напротив камина.
Она отрывается от знакомой книги по греческой мифологии и улыбается.
— Ты искала меня?
Гермиона издает сдавленный звук. Это всего лишь воспоминание, но, как и в случае с Гарри, оно кажется невероятно реальным.
— Все в порядке, Гермиона?
Гермиона поворачивается на голос. Ее отец выходит из спальни, держа одеяло в руках. Он подходит к маме и осторожно укутывает ей плечи. Она нежно улыбается ему, и папа садится на подлокотник кресла.
Они оба поворачиваются к ней.
Она открывает рот, но ничего не произносит. Она не знает, что сказать.
Не знает, что сделать.
Их образ настолько пугающе знаком, что у нее перехватывает дыхание.
Она никогда не увидит их вживую — она знает, это правда. Но она так много раз мечтала о том, что бы сказала им, если бы каким-то чудом смогла увидеть их вновь.
Она хочет объяснить, почему стерла им память. Почему это было необходимо, почему в тот момент, когда Грюм сказал ей, что с ними может случиться, она не видела другого выхода. Она хочет рассказать им об опубликованных ею книгах и о своей работе в Министерстве. О друзьях. И обо всем, чего она боится. Она хочет сказать им, что после войны людям стало лучше, что каким-то образом Гарри стало лучше, а значит и ей, возможно, однажды тоже станет лучше.
Она хочет поделиться с ними, что вопреки всему снова встретила Малфоя, и он остался таким же упрямый и въедливый, как она и рассказывала им когда-то. Но все же в нем есть что-то хорошее, и она правда старается, как и хотела ее мать. Гермиона думает, что она бы гордилась ею.
Она хочет сказать так много, но в этот момент все внезапно становится настолько бессмысленным. Ничто из этого не имеет значения, кроме одной вещи, которую она должна сделать в первую очередь.
Она тяжелыми шагами направляется к ним. В комнате холодно, несмотря на потрескивающий огонь в камине, и это напоминает ей о том, что, несмотря на всю реальность происходящего, они все еще у нее в голове. Они могут исчезнуть, если она откроет глаза, и их образ растворится вновь.
Улыбка не сходит с их лиц, когда она медленно опускается перед мамой на колени. Она могла бы сказать так много, но когда открывает рот, из него вырывается только:
— Простите меня.
Это то, что она хочет сказать им больше всего. Ей жаль, потому что она отняла у них то, на что не имела права. Потому что сделала бы это снова, если бы знала, что они будут в безопасности. И, может быть, она не заслуживает их прощения, но ей все равно нужно это сказать.
— Простите… простите меня, — снова хрипит Гермиона. Если это единственный способ увидеть их, она должна им сказать, чтобы они знали. — Пожалуйста. Мне так жаль.
Ее мать наклоняет голову и озадаченно смотрит на Гермиону.
— Гермиона, все будет хорошо.
Она не может встретиться с ней взглядом, и поэтому отводит его, яростно качая головой. Ничего не будет хорошо — это слишком тяжело для нее. Это слишком тяжело для любого человека, и она не может представить, как все могло бы стать снова нормальным.
Мягкие, теплые руки обхватывают ее лицо, и Гермиона разрывается от рыданий.
Ее головы наклоняется, и сквозь слезы Гермиона смотрит в нежные глаза, которые, как она поняла, уже забыла. Она забыла, как смотрела на нее мама.
— Все будет хорошо, любовь моя. — Она заправляет локон Гермионы за ухо. — Знай. Все будет хорошо.
Как сильно она мечтала услышать эти слова?
У нее перехватывает горло, и слезы застилают глаза. Она тяжело дышит, словно ей не хватает воздуха, чтобы сказать то, что должна.
Слова рассыпаются, и она хрипло произносит:
— Я так сильно по вам скучаю. Я скучаю по вам каждый божий день.
— Мы знаем, Гермиона. — Ее отец подходит и встает позади нее. Он кладет сильную руку на ее голову, и тяжесть его ладони, само ее присутствие разбивает ей сердце. — Мы здесь. Мы никогда не уходили.
И именно эти слова, которые ей так хотелось услышать, заставляют ее, наконец, рассыпаться на части. Рука отца все еще покоится на ее голове, и Гермиона крепко прижимается к маме, пряча лицо в ее коленях.
Ее тело сотрясается от рыданий, и она плачет, повторяя снова и снова:
— Я никогда вас не забуду. Я никогда вас не забуду. Я никогда вас не забуду.
***
Наконец, Гермиона закрывает дверь, оставляя ее родителей, и открывает глаза. Стоя на краю обрыва и глядя на океан, она дотрагивается до своих щек, ожидая увидеть на них слезы, но они оказываются сухими. Она делает спокойный выдох. Гермиона смотрит на горизонт, где гладь океана встречается с небом. Она думает, что, возможно, забыла, как жить, когда поняла, что никто не наблюдает за тем, как она это делает. Но она понимает, что все еще здесь, даже если о ней ничего не помнят. Она все еще их дочь, даже если они считают, что у них ее нет. Она живет, и она помнит — Гермиона говорит себе, что не предаст их память, потому что сделать одно было бы равносильно другому. Шум внизу отвлекает ее от океана. Малфой подходит к берегу, оставляя на песке отпечатки своих ног. На мгновение он останавливает, выглядя настолько маленьким, но таким же невозмутимым, каким и всегда. Она наблюдает, как он проводит рукой по волосам. Это интимный момент, но она не отводит взгляд и не отворачивается. Налетает порыв ветра, и он замирает, все еще держа руку в волосах, а затем оглядывается через плечо, словно ожидая, кого-то увидеть. Она запоминает момент, когда его взгляд падает на нее. Он поднимает руку, чтобы прикрыть лицо от палящего над ними солнца. Она задается вопросом, как выглядит в его глазах, стоя у обрыва, на котором совсем недавно он остановил ее от падения. Его лицо ничего не выражает, и хотя он щурится от солнца, Малфой не отводит от нее взгляд. Они смотрят друг на друга — их молчание нарушает только рев океана. Возможно, Малфой тоже понимает, что время столь же бесконечно, сколь и ограничено. Что жить означает помнить как хорошее, так и плохое. И, возможно, пока они живы, у них появятся новые воспоминания, которые не будут причинять им боли. И тогда, в конце концов, они перестанут так себя чувствовать. Ведь, в конце концов, горе было всего лишь отпечатком на песке, оставленным любовью, а время — водой, которая стирает его следы. И это горе, которое прилипает к ладоням, к тканям их сердец, — однажды его там больше не будет. Только когда Гермиона поднимает глаза, чтобы еще раз взглянуть на воду, Малфой отворачивается. Она вдыхает и пытается запомнить этот момент времени. Порыв ветра бьет ее по лицу. Вода подбирается к ногам Малфоя и отступает назад. Дом из песка растворяется в приливе. Над океаном кружит ястреб, но так и не приземляется.***
Гермиона чихает. — Согласно рецепту моей мамы, главный секрет приготовления идеального чая — не использовать волшебную палочку. Все должно быть сделано руками, иначе ты не сможешь контролировать качество ингредиентов и точное их измерение. Ты слушаешь, Гермиона? — Меня тошнит, Амина, — стонет Гермиона и снова чихает. Вдобавок к недосыпу и ночи, проведенной под штормом, она перестаралась с окклюменцией. Ей следовало знать, что переутомление разума может привести к тому, что она заболеет, и теперь каждый сантиметр ее тела кричит от изнеможения и усталости. В затылке пульсирует ожидаемая головная боль. — Вот, возьми. Это последний. Гермиона смотрит на апельсин в своей руке и невольно краснеет. — Второй секрет — это свежая мята. Не порошковая или магазинная. Ее нужно сорвать прямо с куста, прежде чем добавить в чай, иначе вкус и аромат будут совершенно не те. Итак, Гермиона, ты должна оторвать листья мяты, а затем мелко измельчить их. Гермиона придвигается чуть ближе и садиться на столешницу, наблюдая, как Амина достает кухонный нож. — Нужно нарезать их как можно тоньше, — объясняет Амина. — А затем залить водой и дать настояться. Моя мама говорила, что крепость чайных листьев напрямую зависит от того, насколько сильно тебя любит твой партнер. Знаешь, как говорят, любящий партнер сродни жизни, полной богатства. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. — Действительно, — бормочет Гермиона, жуя дольку апельсина. — И насколько крепким был чай твоей мамы? Амина коротко смеется. — Не очень. Но не волнуйтесь, я чувствую, что наш чай будет очень горьким. — Почему ты так думаешь? — Я… не знаю. Может, Джону нравится горький чай? — Он не пьет чай. Амина не замечает изменения в голосе Гермионы. — Что ж, это отлично! Если он не пьет чай, тогда неважно, получится он горьким или нет. И… Вообще-то, теперь я немного в замешательстве. Даже не знаю, что делать, если твоему партнеру не нравится чай… Драко! Я завариваю чай, хочешь немного? Малфой останавливается в коридоре, прямо напротив кухни. Его взгляд падает на Гермиону, а затем на Амину. — Сейчас? — Ну, не прямо сейчас. Он еще не готов, но ты можешь подождать и попробовать его одним из первых. А если будешь достаточно внимателен, то, возможно, узнаешь, чем можно очаровать девушку. Ее желудок скручивается, когда Малфой заходит на кухню. Она краем глаза наблюдает, как он встает напротив нее и прислоняется к столешнице. Они опять на том же месте, что и прошлой ночью, только сейчас день, и комната кажется почти космической, когда он здесь. — У меня уже есть пару средств, которые работают. Думаю, я как-нибудь справлюсь, — криво усмехается Малфой. — Очень надеюсь, что ты говоришь не о своем обаянии, — язвительно замечает Гермиона. Она не уверена, что побудило ее заговорить с ним, но она не отводит взгляд, когда глаза Малфоя устремляется прямо на нее. Малфой наклоняет голову. — Считаешь меня обаятельным? Она хмурится. — Нет, это не… — Моя мама говорила, что тот, кто сделает первый глоток чая, доживет до ста лет и увидит золото, — перебивает Амина, начиная рыться в шкафах. — Вероятно, тогда Грейнджер должна сделать первый глоток, — говорит Малфой Амине. — Знаешь, я ведь и так уже богат. Гермиона сердито смотрит на него. — Вероятно, не должна, Малфой. Мой чай будет достаточно горьким. — Хорошо, — отвечает он, странно глядя на нее, — что бы это ни значило. — После того, как чай заварится, нужно помешать его один раз по часовой стрелке, а затем два раза против, — продолжает Амина. — А разливают его, высоко приподнимая над чашкой. Кстати, как там Джон, Гермиона? Гермиона перестает разламывать апельсин. — Что ты имеешь в виду? — Ну, разве он не писал тебе? Ты ведь получила письмо? Я подумала, оно от него. — Да, конечно. Он написал мне. — Она бросает взгляд на Малфоя, замечая, как пристально он смотрит на нее. Она немедленно переводит глаза на Амину и изучает ее лицо. — У него все хорошо. — Мы говорим о Джоне Арчибальде, Драко, — объясняет Амина, словно ему есть до этого дело. — Он баллотируется на предстоящих выборах. Знаешь его? — Никогда о нем не слышал. — Посмотрите, как высоко я поднимаю чайник — конечно, когда вы впервые попробуете так сделать, он польется куда угодно, только не в чашку. Однако с практикой станет получаться гораздо лучше. Джон, наверное, очень занят из-за предстоящих выборов, Гермиона. Милая, забывчивая Амина. Гермиона не хочет продолжать этот разговор. И не собирается обсуждать свой разрыв с Джоном в присутствии Малфоя. Она пытается поймать взгляд Амины, но та по-прежнему увлечена приготовлением идеального чая, и Гермиона пробует закончить этот разговор. — Да, он очень занят. Малфой смотрит на Гермиону мрачным, неодобрительным взглядом. Она в ответ прищуривает глаза и отправляет дольку апельсина в рот. Его оценивающий взгляд ненадолго опускается на ее губы, пока она жует, а затем снова встречается с ней глазами. — Могу только представить, как тебе тяжело. Постоянно в командировках, никогда не хватает времени на тебя. Мой отец три года работал городским министром, и мама абсолютно ненавидела это время. Они постоянно ссорились из-за того, что он был так увлечен политикой, но при этом ни черта не заботился о своей семье. — Амина останавливается, задумываясь. — Моей маме действительно стоило обратить внимание на свой чай. — Что дальше? — Спрашивает Гермиона, пытаясь отвлечь Амину. — Что ж, теперь все готово. Дайте ему настояться, а затем добавьте столько сахара, сколько захотите. — Слова Амины обрываются, когда она смотрит на Гермиону, слегка расширяя глаза, а затем медленно поворачивается к Малфою. — Драко. Раз уж ты пришел, я хотела кое о чем спросить… — Да, Амина, — устало отвечает он. Гермиона подозревает, что Амина специально заманила Малфоя чаем. Выражение его лица подтверждает, что он думает так же. Амина почесывает шею и небрежно пожимает плечами. — Учитывая, что из-за шторма мы и так отстаем от графика, а по прогнозу сегодня стоит сильный ливень, скорее всего, мы уедем только завтра вечером. Малфой складывает руки на груди. Он смотрит на Амину с терпением человека, ожидающего, когда ребенок признается, что он поджег дом. Гермиона зачарованно наблюдает за ними. — Ну, понимаешь, ребята чувствуют себя такими подавленными, — говорит Амина, указывая на Гермиону, и та смотрит на нее в замешательстве из-за того, что ее выделили. — Думаю, стоит устроить ночную прогулку по городу, чтобы поднять всем настроение. Разве это не весело? Конечно, без излишеств. Мы просто поужинаем, немного потанцуем. И, возможно, выпьем. — Наверное, мне не стоит слышать, как вы собираетесь тратить деньги, которые я даю, — растягивает Малфой. Амина хмурится. — Ты мне не отец, Драко. И не можешь указывать, что делать. — Конечно, но ведь это деньги не твоего отца, не так ли? Амина надувает губы. — Пожалуйста, Драко, позволь в последний раз напиться, прежде чем мы неизбежно сгинем в адском пламени пустыни. Тебе просто нужно согласиться. Малфой закатывает глаза, сдаваясь гораздо быстрее, чем Гермиона рассчитывает, и Амина довольно улыбается. — Я скажу остальным! Вот, это должно помочь от заложенности носа. — Амина вкладывает чашку с дымящимся чаем в руку Гермионы. — И да, Гермиона, ты идешь с нами! Она кричит вслед Амине, когда та выходит из кухни: — Я болею, Амина! — Гермиона медленно поворачивается к Малфою и жалобно повторяет: — Я болею. Он долго смотрит на нее. — Хорошо. Она опускает взгляд вниз. В левой руке у нее лежит апельсин, а в правой — чай, и она держит их так, словно делает ему своего рода подношение. Она чувствует необходимость что-то сказать, поскольку он не уходит. Но она не уверена, как после той ночи начать разговор. Существует определенный уровень нерешительности, который возникает с каждым изменением в отношениях, и она просто не знает, как вести себя рядом с ним, когда, по ее мнению, между ними все кардинально изменилось. Отношения. Ей хочется рассмеяться. Они даже не друзья, но все ощущается по-другому. Это похоже на что-то, чему пока не нужно давать определение. Он спас ее, и теперь, когда Гермиона пережила унижение от того, что он увидел ее уязвимой, она достаточно благодарна ему за помощь и за то, что он научил ее окклюменции. Ей не важно, что он пока не достиг того же уровня. Она может подождать, и это нормально. Гермиона хочет спросить, что он делал на улице ночью, но тогда это побудило бы его спросить, что она делала на утесе. Может быть, ей стоит рассказать ему о своих успехах, хотя бы для того, чтобы подтвердить тот факт, что она изучает окклюменцию быстрее, чем, вероятно, это делал он. Гермиона снова поднимает глаза на Малфоя, но все, что она собирается сказать, исчезает, когда она замечает, что он все еще наблюдает за ней. Он только и делает, что смотрит, мысленно вынося о ней суждения. И она знает, что это именно суждение. Видит в его глазах, в том, как они задерживаются на ее прическе или одежде. Она хочет сказать ему, что его манеры возмутительны и с его стороны совершенно лицемерно говорить, что она осуждает его, когда сам он вот так на нее пялится. Она скажет ему в конце концов, но не сейчас, потому что ей чертовски плохо. Очевидно, не из-за того, как он смотрит на нее и снова заставляет ее нервничать. Она осторожно ставит чай рядом с собой. — Наверное, мне следует… — Почему он? Гермиона замирает. — Что? — Почему Джош? — Джон, — поправляет она. — Его зовут Джон. Ты знаешь, кто он. Он бросает на нее непонимающий взгляд. — Его отец — министр международного магического сотрудничества Уильям Арчибальд. Малфой моргает. По его лицу невозможно определить, понимает ли он, о чем она говорит. — У него очень известная семья, — фыркает она, ненавидя то, как это звучит. Ее никогда не волновала семья Джона или их выдающаяся роль в обществе. Во всяком случае, она всегда избегала этого, постоянной необходимости быть осторожной с тем, что она говорит в их присутствии. Она встречалась с родителями Джона всего несколько раз, и каждая встреча была жестче и удушливее предыдущей. Но она ни на секунду не верит, что Малфой не знает, кто такой Джон или его отец. До войны семья Арчибальдов часто приезжала в Великобританию по делам бизнеса, пока Уильям не стал министром. Их семья, как минимум, вращается в том же социальном кругу, где Малфой, как он утверждал, выполняет свою работу. — Он из Нью-Йорка, — добавляет Гермиона, когда Малфой не отвечает. — Прискорбно. Она пристально смотрит на него. Она не знает, почему чувствует внезапную потребность защитить Джона от Малфоя. Как будто ей нужно объясниться за него, хотя бы для того, чтобы объяснить себя. — Не смейся над ним, Малфой. Он вампус. — Это вообще не помогает. — Это законный и уважаемый дом в Ильверморни. Он выглядит скучающим. — Как скажешь, Грейнджер. — Ты просто не принимаешь ничего, что отличается от тебя. — Единственным хорошим, что когда-либо выходило из Америки, была Уитни Хейвен. — Уитни Хейвен? — Гермиона удивленно смотрит на него. — Певица? Ведьме сейчас не меньше шестидесяти. Она перестала выступать двадцать лет назад, но в свое время была очень популярна, и восхищение публики продолжалось еще несколько лет после того, как она ушла на пенсию. Даже Гермиона, которая ничего не смыслит в волшебных развлечениях, знала о ней, потому что Рон хранил газетную вырезку, сделанную во время ее визита в Лондон. Фред и Джордж тайком пробрались туда, чтобы посмотреть на частное музыкальное мероприятие, проведенное специально для Министерства. Он пожимает плечами, не обращая внимания на ее очевидный шок. — Она была хороша. Гермионе просто необходимо знать больше. — Какие из ее песен тебе нравятся? И еще, сколько тебе было лет, когда она впервые тебе понравилась, потому что это многое меняет. Малфой игнорирует ее вопросы. — Почему он, Грейнджер? — Я не обязана перед тобой объясняться. Малфой играет с кольцом на пальце, касаясь изумрудного камня. Его глаза не отрываются от ее лица. — Я просто хочу знать, что нужно сделать, чтобы заполучить Золотую девочку. — Поверь мне, Малфой, — замечает она, — это не то, о чем тебе стоит беспокоиться. Он вытягивает ноги и откидывается назад, выглядя расслабленным и безразличным к ее реакции. Его беспечность раздражает ее, хотя он только внешне соглашается с ней. И ее это устраивает, потому что Гермиона прекрасно понимает, почему Малфой был бы последним мужчиной на Земле, с которым она стала бы встречаться, но его безразличие заставляет ее задаться вопросом, каковы его причины. Половина из них ей хорошо известна, поскольку он практически сделал своей миссией познакомить ее с ними, но небольшой комок негодования заставляет ее захотеть узнать остальные. Ей любопытно, остались ли причины прежними или в его списке появилось новый. Гермиона прокручивает в голове его ответ, и ей кажется, что если спросит его, то почувствует себя несчастной, так что на этот раз отказывается от этой затеи. Гермиона касается пальцем бело-голубых узоров на столешнице, проводя по углублению между плиткой. — Он спросил меня, и я сказала «да». — Он спросил тебя, — медленно повторяет Малфой. — Ты говоришь «да» любому парню, который тебя спрашивает? Она усмехается над равнодушным взглядом, который он бросает на нее, и перекидывает волосы через плечо. — Несмотря на то, что думают люди, у меня нет очереди из потенциальных мужчин. Был только Джон, и он был настойчив. — Как и собаки. Может, тебе просто нужно завести домашнее животное? Гермиона выдыхает. — Ясно. Я ухожу… — Уверен, когда ты вернешься домой, он будет ждать у твоего порога, виляя хвостом и пуская слюни… — Вообще-то мы сейчас не вместе, — резко перебивает Гермиона. — Так что можешь не пытаться заставить меня чувствовать себя плохо из-за того, что я с ним. Между ними повисает тишина. Гермиона отказывается смотреть на него, но, тем не менее, чувствует на себе его пристальный взгляд. Она ненавидит это — она даже не знает, почему рассказала ему об этом. Она и так терпеть не могла говорить о Джоне с друзьями. Но каким-то образом, и почти всегда против ее воли, в конечном итоге Гермиона делится с Малфоем вещами, которые, как она знает, ему безразличны. — Почему? — Наконец спрашивает Малфой. В его голосе нет и намека на искреннее любопытство — он мог бы говорить о том, почему небо голубое, несмотря на отсутствие реальной озабоченности на его лице. Она все еще не уверена, что чувствует по поводу ситуации с Джоном, и решает игнорировать это, пока не вернется домой. Разговор о нем с Малфоем заставляет ее чувствовать, будто она что-то предает, и это еще больше сбивает ее с толку. Гермиона бросает на него равнодушный взгляд, надеясь скрыть болезненный укол в сердце. — Ты же не можешь всерьез ожидать, что я расскажу тебе. Он не возражает, но сжимает челюсть и спокойно смотрит на нее. — Он идиот, Грейнджер. — На самом деле это не так, — парирует Гермиона, закатывая глаза. — И ты не должен так говорить, потому что он очень умный и успешный. Его голос короткий и раздраженный. — Я говорю не об этом, и ты это знаешь. Гермиона недоверчиво качает головой. — Ты ненавидишь всех, кого встречаешь. Ты говоришь, что ничего о нем не знаешь, но сам строишь предположения, основанные на пустом месте… — Я не хочу его знать. Я буду самым счастливым человеком на этом гребаном свете, если никогда с ним не встречусь. Просто не защищай его, Грейнджер. Только не передо мной. Он говорит это так, будто это должно что-то для нее значить — будто он тот, кто имеет значение, когда дело доходит до таких вещей. Гермиона снова качает головой, не веря. — А что насчет тебя? — Что начет меня? — У тебя есть… кто-то? — Она внутренне съеживается. Гермиона крутит в руке чашку, наблюдая, как листья мяты танцуют в горячей воде. — Кто-то для чего? — Малфой. — Иногда. — Малфой выглядит удивленным. — Но ты не веришь в любовь, — медленно произносит она. Осторожно. — Так что тогда ищешь в этих женщинах? — Кроме секса, ты имеешь в виду? Ничего, — признается он. Она бросает на него взгляд. — Кроме того, что ты и сам можешь сделать без посторонней помощи? Рот Малфоя дергается. Его глаза впиваются в нее, возможно, чтобы заставить ее смутиться, но на этот раз она не ерзает и не краснеет. Он проводит языком по верхним зубам и говорит: — Нет, думаю, ничего. — И что дальше? — подталкивает она. — Я их трахаю, Грейнджер. Больше ничего. Ее щеки, наконец, вспыхивают, и Гермиона отводит взгляд. Иногда он может быть таким грубым, что она не знает, как реагировать. Она не читала ничего конкретного в газетах о женщинах, с которыми он встречался. И не похоже, что Малфой позволял кому-то легко узнать, чем он занимается. Его почти никогда не видят на публике, но иногда встречается редкое упоминание женщин, связанных с ним. Она не сомневается, что у Малфоя есть любовницы, но учитывая, что в его теле, вероятно, отсутствует хоть капля романтики, он не жалеет ни одну из женщин, которую приводит в свою постель. В любом случае, независимо от того, что люди думают о нем и его роли в войне, Малфой всегда был завидным холостяком. Его состояние и статус наследника не изменились из-за войны, и, как следствие, не изменились женщины, которых он привлекал. Когда они учились в школе, ходили слухи, что он начал ухаживать за девушками, как только достиг совершеннолетия. На него возлагали определенные надежды. Как наследник Малфоев и представитель чистокровной аристократии он обязан был найти кого-то, кто соответствовал бы его статусу. Никто не говорил о женитьбе по любви, но любовь никогда не имела значения, когда дело касалось сохранения чистоты крови. Она бы подумала, что это печально, если бы не знала, что он думает о любви сейчас. Однако, что бы Гермиона ни пыталась сказать по этому поводу, сейчас она чувствует себя хуже, чем когда они говорили о Джоне. — Должно быть, они стоят в очереди за тобой, — тихо говорит она. — Высокий. Молодой. И красивый. — Не всегда высокий. Гермиона хмыкает. Она думает об этих женщинах. Она представляет их в красивых платьях, сшитых на заказ где-нибудь в Италии специально для их тел. На длинных, изящных шеях свисают потрясающие, покрытые блеском украшения — те украшения, которые в конце дня приходится прятать в сейфы. Они подходят Малфою по деньгам и характеру. Женщины, которые висят на его руках, как виноградные лозы в Висячих садах. Разумеется, никогда не затмевая его. Они просто были бы рядом, чтобы подчеркнуть вечную зелень Малфоя. Она думает об этих женщинах, и это заставляет ее почувствовать себя одинокой. — Ты ревнуешь, Грейнджер? — В голосе Малфоя слышится что-то низкое, что вынуждает ее поднять на него глаза. Она бросает на него недоверчивый взгляд. — Что… Нет! — Он отталкивается от стойки и делает шаг к ней. — Почему… почему ты вообще так подумал? — Кажется, ты ревнуешь. — Я не ревную, — твердо говорит она. — Если уж на то пошло, я завидую им, потому что они свободны от тебя, в то время как я застряла здесь с тобой. Она резко выдыхает, когда он подходит ближе. Его рука сжимает столешницу, на которой она сидит, — он наклоняется, вставая между ее коленей, которые каким-то образом сами по себе раздвигаются, принимая его. Ее ноги горят в тех местах, где они соприкасаются с ним, образуя в ее теле корни и ответвления лихорадки. Должно быть, он недавно был в душе, потому что все, что она чувствует, — это запах ванили и сандалового дерева, и ей хочется закрыть глаза от тепла, которое он излучает. Она надеется, что не чихнет в этот момент. — Тебе не нужно ревновать, Грейнджер, — шепчет он, наклоняя голову ниже, чтобы поймать ее взгляд, когда она начинает отводить глаза. Она чувствует прикосновение его кожи к своей руке, но не может оторваться от его лица, чтобы посмотреть, так ли это. — Я ведь здесь, не так ли? Позже она подумает о том, почему они всегда оказываются в таком положении — в минимальном расстоянии друг от друга, вдыхая воздух, который другой выдыхает. Когда-то его не было нигде, но теперь он везде, и она не думает, что когда-нибудь привыкнет к его близости. Никогда не сможет смириться со странностью того, что они где-то бывают вместе. И она будет удивляться тому, как он всегда находит способы прикоснуться к ней и почему эти ощущения так отличаются от тех, когда ее трогали другие мужчины... когда трогал Джон. Сейчас она яростно моргает, чтобы отвлечь свое внимание от веснушчатых оттенков серого в его глазах. Он выпрямляется, еще раз встречается с ней взглядом, и отступает назад. Он ухмыляется, когда замечает, насколько она дезориентирована. Ее рука кажется пустой, и только когда он уходит, она опускает взгляд и обнаруживает, что ее апельсин исчез.
