His

Беокка сказал, что с ним просит ауедиенции Утред и ему понадобилась помощь святого отца, чтобы вспомнить кто такой Утред. Ах да, Утред. Утред Беббанбургский, тот самый о котором так горевал отец Беокка — совсем мальчишкой того взяли в рабы даны. Альфред занятой человек и у него нет времени на пустую болтовню с кем бы то ни было, но он слишком уважает Беокку, чтобы отказать ему. Уж слишком дорог этот мальчишка ему — каждый день он молился о здравии Утреда, тот был ему совсем как сын. Поэтому он, нежелая того, все-таки покинул библиотеку. С другой стороны он даже испытывал интерес: как выжил этот мальчик? Что с ним делали даны и что он может рассказать ему о них? И самое главное, неужели он смог вырваться из рабства? Как? Когда он вышел на порог замка — он, наконец, увидел его… Слово чувствуя взгляд, Утред, наконец, развернулся к нему и несмелая улыбка озарила его лицо. Альфред попытался сдержать изумление: Утред определенно был омегой. Запах… травы достиг его и нахмурился. — Ты Альфред. Это было довольно… невежливо, но Альфред закроет глаза на фривольности. Мальчик рос среди варваров, напомнил он себе. — Он самый, — хмурится не получается. Сладкий запах был поистине хорош. — Ты Утред. — Он самый, — улыбается невежливый… сомнительного вида парень. Боже, да его не отличить от дана! Рядом с ним такого же вида девчонка: оба они в тяжёлых мехах, а у девчонки ещё на губе какая-то белая краска… Это явно что-то языческое, ритуальное и Альфред сдерживает порыв осенить себя крестом.

***

Альфред не может быть негостеприимным, хотя очень хочется. Если Утред шел за ним в относительной тишине, то девчонка, представившаяся Бридой, была совсем грубой и о чем-то говорила на совершенно непонятном для Альфреда языке. Это при том, что она явно хорошо знает англосаксонский — представилась она без запинки. Утред, словно чувствуя напряжение, оповестил о том, что она саксонка. Саксонка… Будто это означает, что она христианинка — ведьма ведьмой, особенно с этим своим датским языком и лохмотьями. Утред тоже ей отвечал, но фразы были короткими и Альфред смог различить в них утвердительные интонации. Когда они оказались в его обители — библиотеке — Утред присвистнул, Брида насторожилась. — И что же написано в этих книгах, лорд? — неужели он соизволил вспомнить с кем он разговаривает? И тем не менее это звучало все равно слишком неформально. Альфред улыбнулся и уселся за стул, утыкаясь в пергаменты — нужно собраться с мыслями. Сейчас же. Беокка стоял где-то позади и глаза его светили так, как-будто он увидел самого Христа — с такой любовью и болью он смотрел на мальчишку. — Много чего, — ответил он отстранено. — Здесь есть знания саксов, а есть римлян. Они оставили большое наследие и чтобы прочитать все это не хватит и всей жизни. — Ну что вы! — встрял, наконец, в разговор Беокка. — Вы прочли больше половины, милорд! И это меньше чем за пятнадцать лет! Ещё десять и Вы прочтете все! — Аминь, — что ж, это польстило Альфреду… Он был одним из немногим в их семье, кому настолько полюбилось чтение. Даже король Этельред не любил читать и писать. — Если Господь отведет мне так много времени, я смогу освоить эти великие знания и закончить, наконец, хроники. Беокка помолился, возносся просьбу к Господу. — Утред, — попытался улыбнуться Альфред, наконец, сосредотачивая свое внимание на… омеге. — Что привело тебя в Уэссекс? Насколько я знаю, ты был с данами где-то в Восточной Англии… Альфред сжал губы, злость наполнила его. К сожалению, уже пару лет как викинги захватили Бемфлеот и дышали совсем в спину Уэссекса, заставляя их всех молить Господа о пощаде и о силе, способной отразить удар язычников, когда те придут в их земли. А они придут, Альфред был уверен и случиться это уже следующей весной. Сейчас была поздняя осень и за зиму им нужно будет приготовиться к войне. Указ уже написан и ждал своего часа, чтобы оказаться на доске площади: налог в пять серебряных монет и фирд из тех, кому есть больше двенадцати. Народ будет горевать, но все это ради мира и Господа… Альфред искренне верил, что язычникам нужно нести Божье слово, а не месть. — Да, милорд, — согласился Утред. — Но… Но произошло несчастье. К сожалению, моего ярла, Рагнара, и его семью жестоко убил другой, более мелкий ярл, Кьяртан… Брида потянула его за локоть и зашипела что-то на дастком. Кажется она была не слишком довольна тем, что Утред рассказывает о внутренних расприях данов саксу. Альфред приподнял бровь, очевидно, будучи в изумлении. Что это за ярл такой, что его смог убить какой-то мелкий олдермен? Конечно же этот вопрос вырвался с его губ усмешкой, что не очень понравилось Утреду. — Неужели этот ярл Рагнар был слабаком, неспособным приструнить своих подчиненных? Действительно ли он Бесстрашен, как его называли? — Не смей. О нем. Так говорить. Утред сжал кулаки и резко подорвался к нему, злой и распаленный, будто оскорбление было брошенно лично ему. Девчонка тоже взревела и Альфреда отвлек только приблизившийся к нему Утред от того, чтобы не приказать в сию же минуту уволочь неприятную девчонку куда-нибудь в темницу. Расстояние между ними всего один шаг, совсем пару сантиметров и Альфред с неудовольствием подумал, что этот омега был еще и выше него. И, очевидно, мощнее и сильнее. Утред смотрел на него своими серыми глазами и гроза в них сгущалась, как и запах вокруг него, что только свидельстовало, что он был на взводе. Альфред покачнулся. Он не… Он давно не был ни с кем на ложе, а потому он не отвёл взгляд и, стараясь делать вид, что ничего такого не произошло и внизу у него не стало мучительно дурно, продолжал разглядывать злого омегу. Такого необычного… Такого, что не вкусе Альфреда. — Что-то не так, Утред… Рагнарсон? — Утред сжал губы, из глаз его сыпались искры и он развернулся на пятках, желая уйти. — Нам не о чем говорить с тобой. Ты не поймешь, — фыркнул Утред. — Брида пошли. Она смотрела на него с ненавистью и, кажется, проклянала, шепча что-то однимм губами. Альфред сказал лишь одну фразу, как в проходе возникли двое страж: — Взять их.

***

— Лорд, Вы… — Беокка жевал губы и смотрел растерянно, а свет свечей искажал и без того шрамированное лицо. — В чем… — Ты хочешь спросить, почему я приказал взять их в плен? — Альфред не открывал глаз от пергамента и не убирал из рук пера, оставляющего на бумаге слово за словом. Альфред исполнял свой практически ежедневный ритуал — писал хронику. Рагнар Бесстрашный — один из самых опасных язычников — был мертв. Альфред считал, это божьим знаком, Господь всеялял в них надежду и потомки обязательно должны об этом знать. Господь был с ними. — Они могут быть полезны. — Разумеется, но не оттолкнет ли это их от Вас? — Утред, — Альфред откинулся на стуле, убирая перо и разминая руки. — Он омега. Беокка неопределенно кивнул. — Я не знал, — признался священник. — Он был слишком юн, когда мы в последний раз виделись. Боюсь, его право на землю и вправду имеет смысл быть оспоренным его дядей. Альфред задумался. Олдерменом не мог быть омега, так гласили мирские правила. Омеги обычно были хрупкими для власти и если уж так случилось, что в прямых наследниках кроме омеги никого нет, то право на землю забирал ближайший родственник альфа или же муж. — Самое главное, он жив, — продолжил Беокка, осенив себя крестом и возносся благодарность господу. — Порой я не мог ни есть, ни спать. — Ты слишком привязан к нему, Беокка. Ты уверен, что хорошо знаешь его? Прошло достаточно лет, чтобы он превратился в дана. — Он не такой, лорд, — горячо заверил его Беокка. — Он — сакс. Он сын божий, он сбился с верного пути, но это дело привычки, чтобы выживать ему нужно было притворяться язычником. — Он был хорошим христианином? В детстве, — Альфред прищурился, когда даже косой глаз Беокки забегал из стороны в сторону. Он собирался соврать. Поэтому Альфред ответил за него: — Нет. — Но очень старался, лорд, — Беокка улыбнулся. — Он был непоседой, не любил учиться и бывало пропускал молитвы, но это лишь потому что он старался обратить внимание своего отца. Царство ему небесное, покойный олдермен Утред, был человеком не слишком мягкого нрава. Альфред сделал как-будто поверил. Утред не похож на того, кто ищет чего-то одобрения. Хотя откуда мог знать это Альфред? Он не знает о нем практически ничего.

***

— И вот, наконец, мы наедине, — улыбнулся Альфред. Утред сидел напротив него перед столом, ломящимся от многообразия еды. — Раделим же трапезу. Утред оглядел богатый стол, а после взглянул на стоящих сзади него стражников, буквально в метре от него. — По-моему, мы не слишком-то наедине. Зачем они здесь? Альфред отложил столовые приборы и вздохнул. — Сделаем вид, что здесь никого. Это лишь стража. — Ты бы мне ещё ноги перевезал, лорд. Ну, на всякий случай, чтоб уж точно не сбежал, — усмехнулся Утред, пока Альфред сжал челюсти. — Я не буду есть, если Брида голодна. — Ты можешь не есть, — хмыкнул Альфред. — Я не заставляю. Только вот вряд-ли ты получишь после своих выходок еды. Неоправданная растрата пищи, если в конце концов ты от нее отказываешься. И твоя подруга получила свою порцию. Конечно, не такой пир… Утред накинулся на еду после того, как услышал, что его датская девчонка не голодует, как дикарь и совершенно не был заинтересован в рамках приличия и этикета, будучи слишком голодным. Альфред поморщился, пока Утред пережевывал свою похлебку, громко чавкая и некраснея. — У тебя хороший аппетит, — Альфред только справлялся с первым блюдом, в то время как Утред со вторым. Глаза омеги поднялись от миски и он отложил ложку, откидываясь на стуле и смотря вопросительно типа ну, говори, что ты там хотел. – У меня скоро течка, – поставил он перед фактом Альфреда, а его взгляд был безразличным и пустым. Он говорил это так, как-будто переживал подобное не раз и Альфред изумленно земер, так и не поднося к губам бокал. – Мое тело готовиться к тому, чтобы выстоять три бессонных дня, пока твои стражники будут трахать меня как шлюху в твоей грязной темнице и зачать урода, который покинет мое тело едва я приду в себя и смогу избавиться от него. Альфред смотрел на него обескураженно, совсем растеряв аппетит. Это было возмутительно, пошло, бессово, неправильно. Альфред осенил себя крестом. Утред продолжал есть, игнорируя короля. – Тебя никто не тронет, – спустя какое-то время ответил Альфред. – Если только ты, как полагается всякому, кто просит защиты, поклянешься мне в верности и службе. – Службе? – Утред оторвался от похлёбки. Его борода была в крошках хлеба и Альфред поморщился. – Что? Что не так? Не задумываясь Альфред привстал и, вынудив платок из карманов, принялся стряхивать крошки с его бороды – жетской и густой. Альфред никогда не видел оиег с бородой, такими лохматыми волосами и неряшливым видом. Утред было хотел отклониться, однако Альфред положил ему руку на плечо, не позволяя сделать это. Не то, чтобы Утред не мог бы – тощая ручонка короля не была для него проблемой, он бы с лёгкостью мог перерезать горло и этим охранникам, завороженно наблюдающим за этой сценой, и этому уэссекскому королю. Подобие альфы. Тонкий, низкий, болезненный, в этом синем сарафане, как девка, но не мужчина. Он казался Утреду женственнее Бриды и если бы не козья бородка, то, может быть, Утред действительно принял его за монахиню с короткой стрижкой. Пока Альфред стряхивал крошки, Утред наблюдал за Альфредом, за его зелёными глазами и тонкими губами. Запах. То, что выдавало в Альфреде альфу был крепкий запах женного тополя. Утред невольно провел аналогию с датскими ритуалами, когда разводили огни и водили хороводы, пели песни, пили эль и предавались ласкам. Понравится ли такое сравнение христианскому королю? Наконец Альфред оторвался от своего тщательно-выполняемого дела – их взгляды пересеклись и несколько секунд длился их зрительный контакт прежде чем Альфред, наконец, сел на свое место, убирая платок обратно. Охранники вмиг устремили взгляды в пол, а Альфред нервно кашлянул, осознав неуместность собственного поведения. – Так о какой ты службе говорил? – улыбнулся Утред. – Неужели ты предлагаешь мне руководить фирдом или что-то в этом роде? Альфред покачал головой. – Службе богу, – его голос звучал твердо, однако в душе Альфреда были сомнения. Действительно ли этого язычника можно изменить? – Богу? – челюсти омеги сжались. – Твоему богу? Ни за что. Я не собираюсь быть глупой монашкой в затворе, причитающей глупые молитвы с утра до вечера, а по ночам, наверняка, как любая из них – ублажать святых отцов раком. Глаза Альфреда наливались кровью, его лицо темнело с каждым произнесенным словом Утреда. Богохульство. Он сжимал кулаки, пальцы, словно вот-вот и они вопьются в горло омеги, забирая никчемную жизнь этого грешника. – Что? Разве нет? Ах нет, точнее, сразу тебя, ты же король. Точно, ты ведь трахаешь эти монашек, да? И как тебе? – Утред видел, что ходит по очень тонкому льду, но, как и полагается, ему, Утреду Рагнарссону, самолично вынес себе приговор – уже через секунду его схватила стража и уволокла из обеденного зала. Альфред прикрыл глаза, умоляя господа простить эту грешную душу. Он искал успокоения, но, так и не найдя его, ведь все это время в ушах слышал все эти мерзкие слова, резко вырвал скатерть со стола – все бокалы, тарелки, еда, всё с громким грохотом оказалось на полу. Он встал, уткнувшись кулаками в столешницу и обессиленно вздохнул. Боль в желудке снова напомнила о себе.

***

Эльсвит плакала, когда натягивала на себя свое одеяние; её заглушенный плач доносился до ушей Альфреда. Он притворялся спящим, когда на самом деле ему было просто стыдно смотреть в глаза своей жены, которой он причинил боль во время супружеского долга. Он кусал губы и лишь луна проливала свет на его дрожащее лицо. Порой Эльсвит срывалась на рыдания и сердце Альфред вздрагивало каждый раз, когда он слышал их. Спустя какое-то время она, одевшись в свою одежду, встала и ушла. Ее походка была хромой, медленной и практически каждый шаг сопровождался тихим скулежом, полным боли. Альфред остался один. Он чувствовал пустоту. Он признавал, и отрицал вину за это, в нем боролся ангел, и дьявол, и эта смута отравляла его душу, сеяла хаос в разуме, в теле, в желаниях. В этих пагубных желаниях, которые мучали с того самого времени как он увидел этого дрянного язычника. Его везде преследовал этот запах свежовыкошенной травы, которую, Альфред-то, практически никогда не чувствовал, не видел, но точно знал, что это она. Это был яркий запах с лёгкой горчинкой и Альфред, который приходил к Утреду в темницу почти каждый день вот уже несколько дней, в тайне наслаждался им и испытывал себя перед искушениями дьявола. Утред воплощение всего неправильного, порочного, дъявольского. Он не выглядит как омега, он выше и шире его, он имеет явный волосяной покров, которым обладает не каждый альфа, а ещё он язычник и на его шее весит дьявольское знамя – молот Тора. Он совсем огромный. Альфред скользит взглядом от голых ступень до лохматых волос. Грязный и невежественный язычник. Альфред мечтает об этой омеге, о его силе и выдержке. Он представляет, как этот человек склоняет голову перед ним, как принимает службу, как произносит клятву верности. Он представляет его абсолютно голым, открытом, принадлежащем ему. – У тебя есть шанс. Служба и клятва, – раз за разом повторяет Альфред, когда подходит к ставням темницы. Его голос звучит спокойно, но внутри – пожар. Утред поднимает на него свой непокорный взгляд, полыхающий гордостью, и молчит. Ни слова, ни покорности. Его серые глаза в полумраке кажутся практически черными и лишь искры факелов освещают их непокоримый дух. Упрямец. Альфред ждёт. Служба Господу – это важно. Это правильно. Вера во Христа – вот она, истинная мораль, сила, любовь. Он убеждает себя в этом каждый раз, когда переступает порог темницы. Он говорит себе, что делает это ради добродетели, ради спасения души Утреда, ради праведного пути. Но это ложь. Он знает: всё дело в ревности, тупой, сжирающей его ревности. Она обжигает его всякий раз, как он думает о том, что Утредом владели другие. Альфред никогда прежде не ревновал. Ни мать, которая делила свою любовь на всех детей, ни Эльсвит – законную жену, ни самых обожаемых любовник и любовниц, которых легко отдавал олдерманам или отправлял в монастыри. Но Утреда он ревнует. Ревнует до безумия. Именно поэтому он велел переселить Бриду – подальше, в самый дальний угол подземелья. Именно поэтому он сам выбирал охрану для Утреда, раньше никогда не задумываясь о подобных вещах и полностью доверяя Одде. Альфред лжёт даже себе. Он говорит о службе, о клятве, о Боге. Но правда проста: он не может быть моим – так не будет ничей. И сейчас он снова идет в темницы. Свет факелов и луна сквозь высокие окна заливают лицо короля: искаженное бессоницой, тенью попыток побороть демонов, искушающих его душу. Он метается между долгом и желанием, добром и злом, Господом и Дьволом. Он проходит мимо спящей стражи замка, которая мгновенно просыпается, просит прощения и предлагает сопроводить, но Альфред отмахивается. И не зря... Дверь подземелий скрепит и Альфред замирает на секунду, а потом срывается на стремительный шаг. Запах. Течка. Поскуливания. Утред вошел в цикл. Король останавливается перед решеткой и мысленно проклинает себя – он проиграл. – Альфред, – стонет Утред и поднимает на него свои темные глаза, в которых король видит яркие всплохи огней факелов. Невольно, но он проводит анологию с огнями Ада. И Альфред падает в них.

***

Альфред будит почти весь замок своими приказами и – Господи – рыками. Король никогда не рычал. Он никогда не позволял себе проявлять натуру альфы. Это было не по писанию. Это было слишком... так поступали только язычники. Не христианские короли. Не Альфред. И тем не мене, уже в сию же минуту служанки грели воду, а верные Альфреду воины, которым он снова отдал приказ сам, охраняли его покои в которых находилась уязвленная омега. Омега Альфреда. – Трахни меня, – умолял Утред. Его глаза были полны похоти. Он полз на четвереньках к Альфреду, который сидел на кресле у камина и пытался сосредоточиться на каких-то пергаментах под светом яркой луны. Это было писание. Его пальцы сжимали писание, как спасательный круг. – Нельзя, – только и отвечал король. – Я взял аскезу. Утред заскулил сильнее, чувствуя боль внизу живота и жуткий зуд – природа требовала сношения, чьего-то крепкого члена. Желательно с узлом – инстинкт размножения, который сопровождал каждый период будь то омеги, или альфы. – Так какого черта? – Утред сжимает зубы до противного скрежета. Злость стучит в груди как бабочка в заперти. – Тогда оставил бы меня там. Альфред записывает слово за словом и совсем теряет смысл – действия произвольные, силы уходят скорее на то, чтобы без явной дрожи держать перо с чернилами в пальцах, а не глубокое осмысление слов божьих. Запах Утред густой, во рту пересыхает, а плоть изнывает. Он хочет. Утред это, конечно же, знает. – Оставил бы там в подземелье, – усмехается омега. – Твоим стражникам. Они бы взяли меня: без растяжки, потому что смазки так много, что, кажется, я смогу поместить их всех троих... Они бы делали это больно и глубоко. Они бы делали это до утра и, конечно же, я бы понес урода. От всех троих и тогда... Тогда в моем чреве зародился щенок от саксонских ублюдков... Не от тебя, Альфред. Не твое бы семя расползалось, порождая новую жизнь... Альфред стискивает зубы и оставляет уродливую кляксу: продолжать больше нет смысла. Он все испортил. Взгляд – тяжёлый, мутный, вздохи – рычащие, животные. Альфред смотрит в упор – его глаза, кажется, наливаются кровью и любой омега должен трусливо заткнуться или вовсе убежать. Но не Утред, который вставая на колени, лишь стягивает с себя набедренную повязку. Он остаётся полностью голым. Альфред, который пытался отвлечься и сосредоточиться за переписыванием писания, совсем упустил из виду этот хитрый маневр омеги. Королю не остаётся ничего кроме как пройти жадным взглядом по голому омеги: он почти такой же, как и представлял себе. У него крепкое телосложение, сильный пресс, мощные бедра и налитый кровью, приличного размера для омеги, член, виднеющийся из-под темного пушка. Губы Альфреда пересыхают. Никогда у Альфреда не было подобного партнёра, но внезапно он осознает: это то, что он всегда хотел. Это выглядит настолько неправильным, насколько сильно возбуждает. Но больше всего этот хитрый, уверенный взгляд, говорящий сам за себя: что ты скажешь на это, король? Король ничего сказать не может, а от того встаёт из стола и идёт прямиком к Утреду, до сих пор сидящему на коленях и водящему сверху-вниз своим непокорными серыми глазами. В свечах и полумраке они оказались практически графитовыми. – Ты грязный, – король становится в нескольких десятков сантиметров от омеги. – Тебе нужно помыться.

***

Альфред прогоняет всех, когда служанки, наконец, нагревают бочку с водой и даже не позволяет им взгляда проронить в сторону Утреда – который все также был оголен и совсем несмущен этим фактом. Где-то в груди Альфреда тянуло чувство ревности: перед сколькими Утред был таким же раскрытым, что не смущался ни собственной наготы, ни чужих взглядов? Каких бы шлюх Альфред не встречал в своей жизни: ни одна не вела себя так уверенно, предпочитая играть в невинных овечек. И Альфреду это жутко нравилось, нравилось действовать постепенно, в пылу страсти раскрывая их истинное нутро. Но Утред не такой: Альфред в какой-то степени чувствует себя ведомым этим бессовестным омегой, слишком смелым, слишком опытным. Эта мысль заставляет его злиться. Утред заходит в бочку, истончающую самые лучшие масла, под загипнотизированный взгляд альфы: глаза того пробегаются по мощной спине, большим ягодицам и крепким ногам. «Такой омега мог бы родить потомства на три поколения» – альфа внутри Альфреда ликует. Альфред уже стыдиться просить о чем-то святых. Будто своими мыслями он только оскверняет их, богохульствует. Он уже согрешил и ему нет оправдания. Утред расслабляется, когда исчезает в воде. Пар воды мгновенно делает его образ мягче. И в тоже время соблазнительнее. – Иди ко мне, лорд, – не просит. Приказывает. Альфред медленно развязывает повязки одеяния, которое бросает куда не стул и остаётся полуголым. Утред смотрит на это долгим, изучающим взглядом. Но король не снимает нижние нательные штаны и прямо в них поднимается в бочку к Утреду. – Не снимешь их? – съехидничал Утред. – Неужели король боится демонстрировать свои достоинства? Альфред поджимает губы и смотрит недовольно после такой фразы – за такое можно казнить. Утреда, в принципе, только за одно существование можно казнить: слишком он ассоциируется со всем неправильным, греховным. Бочка небольшая и их тела находятся слишком близко, чувствуя жар друг друга. – Утред Рагнарссон, – говорит король, а его глаза прикрываются, когда он чувствует чужие прекрасновения на своем торсе. – Ты не боишься, что завтра окажешься на петле? – Кажется я уже начинаю привыкать к твоим угрозам, король, – Утред продолжает в наглую исследовать тело короля. Его руки активно исследуют подводное пространство – как раз где-то рядом с пахом альфы, но не касаясь его. Король совсем не похож на альфу, скорее на болезненного бету и лишь стойкий запах дуба выдает в нем силу. Утред никогда таких не встречал. Да и чтоб именовались ярлами – никогда. Слишком щуплый, слишком низкий, слабый – едва ли эти тонкие руки знали рукоять меча и грубой силы. Утред никогда не встречал альфу, который так сильно бы хотел омегу и так сильно сопротивлялся желанию. Из-за богов. Из-за Бога. Даже будь человек тысячу раз добросовестным христианином – желание плоти было слишком сильным, чтобы ему противиться. И он с интересом понимает, что ему нравится это нескладные телосложение альфы, а эти тупые костенелые принципы – только разжигают интерес. – Так что насчёт твоей аскезы? – руки Утреда выскальзывают из воды, глаза полны влаги, поволки и он понимает, что либо он получит все, либо ничего. Либо он получит Альфреда, либо его голова будет висеть на стенах Винчестера, словно гребенная рождественская игрушка на потеху всем саксонцам и данам. Он получит Альфред. И Беббанбург. Он получит все. Рука Утреда скользит по шее, он склоняет голову и открывает железу. Место, где должна красоваться метка альфы. Глаза Альфреда загораются огнем, когда он видит шрамы. От меток. Кто-то уже метил омегу. – У тебя были альфы? – Были, – не отрицает Утред. – Много. Были кто брал силой, были те, кого хотел я. – Сколько раз ты понес? – И не сосчитать. Может пять раз, а может десять. – И ни один из них не родился? – Я не хотел этих детей, – пожал плечами Утред. – А они не хотели приходить ко мне каждый раз, когда хотел их я. Брида говорит, что я проклятый. – Ты дьявол, – Альфред вздыхает и чувствует, что ему уже и вправду нет оправдания: он собирается сделать такого омегу своим. Этого омегу. Собирается пойти против Бога, нарушить клятвы не трогать чужого тела, не познавать ласк ради этого омеги. Безумие. – Что тогда ты можешь предложить альфе? Утред совсем не теряется от этого вопроса. – А что альфа может предложить мне? Рука Утреда, наконец, настигает члена Альфреда: прикасается сквозь штанину к увесистым яицам прежде, чем король что-то ответит. Альфред рычит сквозь сжатые зубы. Но руки омеги убрать совсем не спишит, схатается за бортики высокой бочки, чтобы не упасть и смотрит на омегу злым взглядом. Его глаза бегают по этому лицу и вылавливают каждую эмоцию, словно в попытке словить на слабости, притворной храбрости – но там ее нет. Утред действительно понимает о чем говорит. – Я сниму их, король, – предупреждает омега. А после переходит на шепот. – И мы займёмся с вами соитием. С узлом. Альфред внимательно слушает и чувствует как пальцы омеги, касаясь его живота, быстро расправляются с повязками, а после тянут вниз: вода немного затрудняет процесс, но Утреда это не смущает и он припускает белье до колен. Пальцы омеги хватаются за член Альфред и он удовлетворённо выдыхает: – У короля действительно есть достоинство, которым он может похвастаться, – и будь он прокляет этот Утред, который бросает неряшливое: – Он больше, чем я ожидал, ты действительно альфа. Пальцы мягко очерчивают головку, а после хватают член и оценивающе проводят по нему. – Он хорош, альфа, – Утред снова начинает течь: какие-то цветочные масла смешаются с запахом свежоскошенной травой и Альфреда ведёт от этого по-настоящему весеннего запаха, как гребанного мартовского кота. – С узлом, да. Он оставит во мне дитя, понесу и рожу тебе его, король. Я рожу альфу. Воспитаю его. Как дана: сильного, опасного. Его будут бояться даны, наглые олдермены. Он будет верен тебе. Альфред хмыкает на такие перспективы – хотя мысль о том, что Утред родит от него щенят ему нравится: – И он будет отличным соперником на трон Эдварду? Будет война. Кажется, ты скорее хочешь посеять хаос, чем создать мир. – Если ты этого пожелаешь, король, – шепчет Утред куда-то в губы ему. – Все зависит от того, как я его воспитаю. Будет он врагом или другом тебе и твоим законным щенятам – решать тебе. – Ты согласен быть моей шлюхой? – король прикрывает глаза, когда Утред мягко проводит по всей длине, обхватывает в кольцо. Из губ вылетает стон. – Ты так яростно противился отправиться во служении богу, боясь оказаться подстилкой монахов... – Быть шлюхой монахов и короля – разные вещи. Да и кто сказал, что я все делаю просто так? – усмехается Утред и мягко целует короля, чьи веки открываются в ту же секунду. – И какова твоя цена, Утред Рагнарссон?

***

Когда они оказываются на кровати в их глазах горит похоть и животное желание несравнимое со всем, что, кажется, Альфред испытывал ранее. Их кожа совсем мокрая, покрытая мурашками от февральских сквозняков, но внутри них настоящий пожар, и холод не смущает ни одного, ни другого. – Завтра весь замок будет говорить о том, как король трахал язычника, – сквозь грубые ласки говорит Утред, прикрыв глаза. Губы Альфреда приятно отпечатываются на коже где угодно: губы, шея, груди... Возможно, эти груди скоро будут полны молока, чтобы выкормить их потомство – эта мысль заставляет короля возбуждаться ещё больше. – Не боишься? Слишком поздно о таком спрашивать, Утред. – Уже, – бросает король и его губы ведут линию к пупку и, кажется, ниже – глаза Утреда широко открываются, когда он чувствует влажную теплоту на своем члене. – Меня призовут к ответу. Из-за тебя, язычник. – Ты безумец, король, – отвечает ему омега. «Он так быстро попал под эти чары», – шепчет голос внутри Утреда, который наслаждался этой страстью, этим открытом королем, который совсем недавно причитал о христианской морали, а теперь так бессовестно вылизывающего его всех местах. Утред стонет, когда Альфред хватает его член, а сами губы альфы ведут по линии подбородка, жадно целуя шею. Ноги омеги расставляются в сторону и Альфред удовлетворенно находит дырочку – его пальцы сразу становятся мокрыми. Один палец, два, три пальцы входят быстро и легко и он представляет свой налитый желанием член ко входу омеги. – Трахни меня, – рычит Утред и сам насаживается на член не в силах терпеть зуд. Протяжно стонет, а Альфред не знает, что возбуждает его из этого больше. Он начинает двигаться. – Быстрее! И Альфред выполняет это. Пока в какой-то момент Утред резко не меняет их положение резким движением: теперь он сидит на члене альфы и двигается в том темпе, который ему необходим. – Ты слишком дикий, – Альфред, однако, поддается бедрами и поддерживает этот темпе, пока Утред зачарованно водит руками по его завиткам на груди. В какой-то момент Утред слезает с члена и Альфред, словно понимая все без слов, принимается брать его с боку. Утред послушно преподнимает ногу вверх и, закрыв глаза, стонет. Альфред мягко целует куда-то в висок, в плечо и глубоко проникает в его тело, словно зная его заранее – Утреду кажется ещё немного и этот грёбаный член доберется до его глотки. Слишком глубоко, слишком интенсивно. Хлипкий король на удивление оказывается хорош в постели и под конец их страстных изучений тел друг друга, он чувствует себя вымотым и уставшим. Альфред с удовлетворением и глубоким рыком оставляет свое семя внутри омеги, а также зубы – след на предплечье – знак того, что этот омега его. Эта метка словно контракт между ними. Спустя много лет, они понимают, что она – крепче всяких брачных обязательств или клятв перед алтарем.

***

Спустя год.

Флот качается по неровным морским волнам, а в послегрозовом небе жалобно стенают чайки. Перед глазами виднеются отмели и Утред вздыхает полной грудью. Дом. Родной Беббанбург стоит неприступной крепостью на зелёном холме: вороты, наверняка, закрыты, лучники подготовлены и Утред уверен, что где-то там его грёбаный дядька Альфрик смотрит на этот ровно идущий флот под знамёнами Уэсексса и готовиться отправиться в мир иной. Конечно же, он знает обо всем. На душе становиться спокойно. Он наконец пришел забрать то, что принадлежит ему. За спиной слышится недовольный голос. – Утред, – Альфред начинает говорить недовольно, с присущим ему нравоучительным тоном. – Почему так и ничего не надел сверху? Апрельские ветра опасны. Утред мысленно матерится. Блядский Альфред, ебанная курица наседка... На его плечи накидывают плащ и это тепло тут же согревает его – за всеми его мыслями о встречи с родным местом, он и не заметил, что оказывается, ему действительно холодно. Но признавать он это, конечно, не собирается. – Мне было нормально. – А ребенку в твоём чреве – нет. Тебе нельзя простудиться. Утред на это недовольно шипит: – Мы договаривались на одного ребенка. – Бог решил, что ты можешь понести от меня больше, – с лицом мудреца хмыкает Альфред. – Ты знаешь, что если бы мы узнали о нем раньше, чем за день до отбытия – мы бы отложили Беббанбург ещё на год. – Лучше бы вообще не узнавали, – Утред смотрит на Альфреда как на свое проклятие. – Я ещё не отошёл от рождения Эдрага. Второй ни к месту. Альфред мягко улыбается. – Ты любишь нашего сына. – Я этого не отрицал, как и то, что второй – это слишком. – Мы назовем его Рагнаром, как ты и хотел, – Альфред замечает интерес на лице Утреда, который тут отвёл взгляд к своим родным краям. Альфред стоял все также чуть поодаль, а Утред о чем-то размышлял. Наверное о красоте бескрайних зелёных холмов. – Ладно, но больше – никаких детей! Альфред кивает. Спустя девять месяцев родиться девочка. Утред назовет ее Скади – в честь известной датской ведьмы на злость Альфреду. Альфреду, который был согласен на имя храброго ярла, а не языческой ведьмы!

***

Когда корабль останавливается у берега к ним стремительно мчтится гонец Альфрика. Мальчишка представляется Альфриком младшим и Утред сдерживает порыв открутить мальчишке голову. Точнее даже ловит предупреждающий взгляд короля – и складывает руки на груди, недовольно рассматривая знакомое лицо на мальчишке. – Альфрик младший приветствует столь важного человека, как король Уэссекса. Может ли Альфрик узнать о цели вашего прибытия? Утред недовольно фыркает на это: он главный на этом флоте. – Я прибыл вместе с Утредом Беббанбургским – законным владетелем этих земель, чтобы доказать его право, – спокойно отвечает Альфред. – Пусть Альфрик выйдет к воротам как храбрый мужчина или мы будем говорить силой. Пострадает народ. Когда к дверям выходит Альфрик – Утред улыбается. – Давно не виделись, дядя. – Кто ты такой и что ты забыл здесь? – придуривается олдермен. Хромой на одну ногу, седой от старости он выглядит жалким. Это даже неинтересно. – А ты что забыл здесь, король Уэссекса? – Я здесь, чтобы забрать свои законные земли, – держа руку на мяче проговаривает Утреда. Альфрик показательно вдыхает воздух и улыбается. Слухи были правдивы. Омега. Омега, выносившая щенка. О каких тогда землях идёт речь? – Какие земли, мальчик? – рассмеялся Альфрик. – От тебя пахнет щенком, омега. Притащил сюда короля Уэссекса, будто здесь на севере он что-то решает. Ах да, ходят слухи такие, что у него есть шлюха. Да ещё и язычник! Вот это да... Альфред смотрит на это предоставление через маску безразличия. Он ничего не боиться, вокруг и всюду их люди – даже в самом Беббанбурге. В какой-то момент пламенная речь Альфрика прерывается, когда он чувствует металл в спину – шпион по имени Ситрик, которого откуда-то притащил Утред год назад, оказывается на редкость отличным дополнением в фирде Уэссекса. Утред ухмыляется вопреки выбить из него стан и желание бороться. Ни за что. Его земли – это его земли. Его дети – это его дети. Его альфа – это его альфа. И ни одно из них он не отдаст без боя.