Предсмертный хрип

       Быть заключённым в продолговатом ящике — это мучительно. Мальчик не помнил точно, как и почему он оказался здесь, но руки или ноги не слушали его. Он не мог дышать и очень плохо слышал, ощущая, будто в его уши и ноздри что-то затолкали. Ребёнок не мог открыть свои глаза, он помнил, как их зачем-то залили клеем, а перед этим под его веки засунули какую-то пластину. А изнутри его полным и всепоглощающим эхом отзывалась пустота — его тело вскрыли и вытащили все органы или только большую часть.        За деревянными стенками ящика, в котором его заточили, он едва слышал церковную музыку, чьё-то низкое и сильное пение, но ему было всё равно. Он хотел только плакать, он желал укрыться чем-то, где-то спрятаться и никого не слышать. Его давило ужасающее отчаяние, печаль и одновременное ощущение несправедливости окатывали его своими беспощадными волнами. Ни один мускул на его сероватом лице не дрогнул, но он заревел истошно и заунывно.        Он слышал голоса всех, но никто не мог услышать его.        Крышку деревянной тюрьмы раскрыли, и его лицо начали гладить чьи-то руки. Мужское пение на фоне стало лишь басовитее. Заплакал уже кто-то другой, не он сам, и плачущих было несколько. Удручающе подавленный голос то и дело говорил что-то, но мальчик мог разобрать только своё имя, которое произносил какой-то мужчина, которого он не помнил. — Эван… Эван… Эван… — Всё, что следовало за этим именем, словно скрадывалось в бесконечных слоях воды, разобрать что-то большее ребёнок просто-напросто не мог.        У него сильно разболелась голова, думать о чём-то было невозможно, но незримые для всех слёзы лились неостановимым потоком. Он хотел неистово закричать, вопить от ужаса и непонятной ему обиды, которая завладела всей его душою!        Но в один момент всему происходящему настал конец. Больше его лицо не гладили, никто не плакал и не пел, и лишь кто-то грубо, с силой, явно раздражённый, затолкал ящик вместе с ним внутри в какую-то большую машину. А затем его куда-то отвезли, опустили под землю, закидали грязью…        Беспомощные рыдания длились днями и ночами, но никто так и не пришёл на помощь, не утешил его. И даже нелюбимая плюшевая игрушка золотого мишки Фредбера, столь искренне извинявшаяся перед ним за содеянное зло и обещавшая «собрать его заново», соврала ему.        Все забыли про него.        Как будто он никогда и не существовал. ***        Резко зазвонивший телефон заставил мужчину в фиолетовой рубашке с испугом распахнуть глаза, которые он до этого хмурил в беспокойном сне. По его спине пробежался ворох мурашек, а противные капли холодного пота острой дорожкой скатывались вниз со лба и висков. Тело оцепенело от ужаса кошмара, закончившегося всего несколько секунд назад.        А телефон всё звенел и звенел, не переставая. Неподалёку уныло гундел вентилятор, где-то в углу в целлофановом пакете шуршал жирный и неизменно наглый рыжий таракан. Майк Шмидт, точнее индивид, представлявшийся под таким псевдонимом, огляделся и проверил обе двери по сторонам от себя. Скоро часы пробьют двенадцать ночи, время, в которое здешние аниматроники получали доступ к «свободному передвижению» по пиццерии Фредди Фазбера.        Лицо Майка исказилось в тихом гневе, и он быстрым движением снял трубку телефона, приставив её к уху. Из устройства послышался голос незнакомого ему человека, который представился другим местным охранником, но уже отработавшим собственную неделю. Нелепые неловкие запинания, зачитывание стандартного приветствия от корпорации-владельца «Фазбер Энтертейнмент» и байки про причины блуждания местных автоматонов. Шмидта всё это не интересовало вообще, так как он уже имел очень примерное, но весьма достоверное представление о том, что, как и почему здесь происходит, поэтому без всякой задней мысли просто вернул трубку аппарата на место со звучным звоном.        По крупицам он собирал паззл всего творившегося внутри стен заведений Фазбера ужаса, вычитывая вообще все газеты, в которых публиковались хоть мимолётные новости о расследовании произошедших здесь пропажах детей и, как выяснилось полицией немногим позже, убийств. В конце концов он под другим прозвищем уже работал в прошлом ресторане с медведем Фредди и его пушистой звериной компанией, он как сегодня помнил тот самый восемьдесят седьмой год, в который был известен под псевдонимом Фрица Смита, это был его самый первый и очень неприятный опыт работы ночным сторожем.        Но сейчас это уже не имело значения, ему необходимо было сосредоточиться на происходящем. Мужчина встал со своего места, собираясь устроить последний обход за конкретно эту смену. Планшет, который был подключён к камерам, он оставил на месте, однако захватил с собой пластиковый стаканчик, наполненный газировкой. Ему нравилось бесконтрольно пить подобную дрянь с самого юношества, да и о своём здоровье он волновался не особо-то сильно. Потягивая содовую, Майк покинул свою каморку через левую дверь и, повернувшись вправо, пошёл прямо по недлинному коридору.        Его тело бил мандраж от предстоящей ночи и ещё, как минимум, четырёх последующих, так ещё и пережитый кошмар испортил вообще всё имевшееся прежде, изначально неуверенно-сосредоточенное, настроение. Дурные воспоминания о содеянном во времена бытия тупым и непробиваемым подростком били стальной и отрезвляющей кувалдой вины по голове. Самым неприятным было то, что это уже не первый такой случай, и подобные кошмары снятся ему на постоянной основе. Все о его умершем брате, сестре, пропавшем отце, которого, впрочем, он не особо любил.        Путь вдоль коридора вывел его к главному залу, где проходили все детские праздники, дни рождения, утренники. В дальнем левом углу стояла «пиратская бухта», в которой находился лис-пират Фокси, самый любимый аниматроник Майка из всей оригинальной четвёрки. На возвышенной относительно остального помещения сцене стояла знаменитая и бывшая когда-то популярной среди детей всего города тройка эндоскелетов, разодетых в приятные глазу костюмы.        У курочки Чики, кролика Бонни, и медведя Фредди были свои наряды, а их морды могли бы иметь даже приятный человеческому глазу облик, обладай они реалистичной мимикой, а не застывшей гримасой дружелюбия и добродушия на их своеобразных лицах, и глазами, хоть чуть-чуть похожими на живые. Но, пожалуй, смотреть на их искусственный мех Шмидту действительно было отрадно.        Взгляд мужчины блуждал по помещению, внимательными глазами он тщательно осматривал каждый метр праздничного зала и выискивал какие-либо замечания, словно действительно мог обнаружить здесь что-то новое. Однако всё было по-старому: пыль на полу, шахматные узоры на стенах, и праздничные колпаки, лежащие на укрытых белыми скатертями столах. Так сразу и нельзя было поверить в то, что это место скоро должно будет закрыться.        Хотя после восемьдесят третьего года Майк разлюбил все рестораны с аниматрониками, какую-то даже грусть о скором уходе целой эпохи он испытывал всё равно. Шмидт бросил ещё один мимолётный взгляд на автоматонов, которые по-прежнему неподвижно стояли на площадке, а затем направился обратно в помещение для охраны. Ему предстояла тяжёлая и крайне нервная ночь. Это будет очень большое испытание, всего лишь очередное, для его психологического здоровья и физического здоровья. — Не первый раз… — Хмыкнув, пробурчал себе под нос мужчина. — А целый второй.        Будто на прощание проведя пальцами по стенам перед входом в каморку, он вошёл внутрь и поправил фиолетовую рубашку на себе, поставив уже пустой стакан из-под содовой на стол. Его отец любил носить одежду фиолетовой расцветки, и сам Майк перенял конкретно эту его черту. Усевшись на весьма потрёпанное временем мягкое и удобное кресло, Шмидт облокотился на него и закрыл глаза, вновь собираясь погрузиться в сон. У него оставалось меньше часа, стоило пользоваться любой возможностью запастись энергией. Благо, что принесённый из дома электронный будильник в любом случае подстрахует его, разбудив за десять минуть до двенадцати ночи, батарейки в нём стояли новые, только вчера купленные мужчиной в магазине.        Однако в помещении вновь раздалась трель зазвонившего телефона.        Шмидт медленно и нерасторопно раскрыл глаза и поджал губы в немом негодовании. Устало выдохнув, он вновь потянулся в трубке — навряд ли подготовленная заранее голосовая запись могла проигрываться дважды. Неужели это был его работодатель?        Майка встретила тишина, когда динамик телефонной трубки приблизился в его уху. — Алло? — Сухо бросил он, приподняв бровь. — Кто это? — Майкл? — С той стороны линии раздался детский голос.        От неожиданности он вздрогнул. Какого чёрта в такое позднее время ему звонит ребёнок, тем более ребёнок, который знает его настоящее имя? — Ты кто? — Глупо и с тихим удивлением задал свой вопрос он. — Ты не помнишь меня? — В высоком голоске прорезалась печаль. — Это я, твой младший брат Эван!        Ошеломлённо моргнув, Майкл тут же ощутил, как от его лица начала стремительно отливать вся кровь, сравнивая оттенок его кожи с чистейшим белоснежным покрывалом. Будто чувствуя его настроение, на другом конце телефона теперь снова было тихо. Мужчина с немым ужасом уставился на динамик, не понимая, что ему делать. Прислонять трубку к уху вновь ему точно не хотелось.