Круги на воде

2004

* Казань изменилась до неузнаваемости: вырубили старый зелёный центр, у Универсама стало серо и голо, зато расселили старые трущобы с вечно пьяными дядь Толями, снесли бараки за Колхозкой — наряднее как-то смотрелось, что ли, приличнее. Говорят, безопаснее. Город вовсю готовился к чему-то большому, вроде, монету раскопали какую-то тысячелетнюю или что-то такое, что теперь только праздновать. Это было всё ещё не похоже на сытый умытый Берлин с его строгой архитектурой, чинными немцами, суетными мигрантами и сумасшедшей ночной жизнью. А ведь здесь он не был десять лет, с тех пор, как похоронили Вахита (и еще пол-улицы, но Зима на памяти Андрея был последним). Последние воспоминания были связаны с перестрелками, грязью, кровью, даже несмотря на то, что отшился уже — какая глупость, в сущности, — и особняком стояло остроскулое лицо Марата, который обеими измазанными красным и липким руками тряс за лицо его самого и что-то орал. Теперь картинка не складывалась. Кто бы хотя бы представить мог, что спустя десять лет будет так — да Андрей бы лично в фанеру прописал. Как же смешно теперь ощущаются на языке эти слова, как же не смешно, если вспомнить рваные дырки в человеческих телах и холодные глубокие могилы. Перед отъездом вся жизнь была — похороны. Теперь что — теперь работа. Кто бы представить мог. Прямо напротив клуба — опорный пункт милиции, утлая серая будка на фоне громады оперного театра, есть в этом всем какая-то ирония, и Андрей коротко усмехается вокруг сигаретки. Холодно. Он отвык уже от здешнего апреля — непостоянного и промозглого, — и короткая курточка совсем не греет, а голый, в одну сетку утянутый живот, как воду, стягивает рябью мурашек. Здесь так пока не ходят, разве, может, самые отчаянные модницы: низко-низко посаженные рваные джинсы, короткий свитерок и такая же отрезная косуха, на шее арафатка, внизу тонкое боди с высоким бедром. Так тут, наверное, вообще никто не ходит, но на то он и приглашенная звезда; он снова фыркает, цепляя подкрашенными губами бархатистый пахучий фильтр новой сигареты и склоняясь над любезно подставленным огоньком. Кто бы мог подумать. * Ведь как оно, в самом-то начале? Сразу понятно одно: гиблое дело — связываться с таким, но у него инглиш хромает, а Андрей лучший в классе, и позаниматься с ним — значит, потешить своё самолюбие. Или он так себе говорит. Маратик не то чтобы расположен учиться. Он ерзает, вертится, через две минуты ставит его в стойку перед грушей — что угодно, лишь бы не гоу-вент-ган. Андрей почему-то согласен. И пришиться-то вслед за ним — вопрос времени, это-то после кепок, и плевков, и беготни в запуски по трубам (стекловатой обиты, потом всё тело зудит и колет, но зато над самыми путями — сидеть, свесив ноги, кайф). Толстяк Искандер тут почти ни при чем. И получать потом на общих сходках — тоже. В очередной раз светя фингалом и стесанными костяшками перед матерью, Андрей задумывается было о том, что оно всё есть на самом деле: тут дернули посылки, там подкараулили пацана в подворотне впятером, здесь денег стрясли с третьеклашки — ничего хорошего, но что-то в Марате, который, давайте честно, номенклатурщик (это что за богатство дома у него?), заставляет смотреть на всё это сквозь пальцы. Как будто — безнаказанно же? Значит, шутка, не всерьёз, игра такая. Когда Марат тянет с рукопожатием после пришивания, сердце в груди колотится. Когда обнимает потом — будто выпрыгнуть готово. Марат смешной. Когда появляется Вова (первым делом Андрей занят тем, чтобы выяснить, какого чёрта у них такие разные имена), Андрей буквально рот раскрыв за ним смотрит — и Марат вроде скачет вокруг брата счастливым спаниелем, а вроде вдруг и хмурится, и в плечо толкает, когда видит, как смотрит на Вову Андрей. Когда шина у него на шоссе «не отэтывается», Вова шутя прописывает ему по шапке — Андрей клянется, что будет дразнить его этим до конца времен. Когда он бежит от разъездовских, гогоча и улюлюкая, это уже и вполовину не так смешно. * Мишка Ералаш симпатяга был, вдруг думает Андрей и даже не одергивает себя — что уж. Интересно, что бы из него выросло: с этими лучистыми глазами, веснушками и милой картавинкой. Не суждено. Смеху ради он представляет их всех, примеряет на них клуб и атмосферу: стробоскопы, блестки, белый дым. Сегодня вечеринка в белом. Вове Адидасу бы не пошло, он какой-то для этого цветной весь. Кащею тоже — тот черный, хотя в самом клубе его представить легче, была в нем какая-то характерная расхлябанность, мягкость в бедрах, вихлявость в походке, что в «Йогурте» он легко сошел бы за своего. Зато Валерка Турбо рисуется сразу: в белой майке на подкачанном теле, в распахнутой олимпийке, ослепительных моднявых кроссачах, с улыбкой этой его, будто дрожащей рукой вырисованной — и с Зимой, конечно, куда без Зимы. Тот здесь торчал бы белой вороной, смурной и дерганный. Или наоборот — стоял бы, как всегда, ленивый и спокойный за спиной дружка своего (и без дыры во лбу, без дыры во лбу, как это развидеть, господи). Андрей встряхивается. Мысли мрачные — а чего ждал еще? — но перед выступлением это нельзя. Марата здесь он старательно не представляет. Глупо, в сущности, но ностальгия же, чтоб ее. Дома в Берлине остался Стефан, Стефан хороший: двухметроворостый серьезный блондин, где-то в глубине души какой-нибудь швед, с сильными руками и красивым ровным хуем. Стефан покупал ему кофточки и юбки, нормально относился к выходным в Милане, чтобы поискать новые туфельки, и зарабатывал достаточно, чтобы это все обеспечить. Пока Андрей — Энджи, как ласково звал его партнер — стоял за пультом под вспышками стробоскопов, Стефан носил ему коктейли и ревниво оттирал подальше настойчивых страждущих познакомиться. Стефан говорил ему: «Девочка моя», и категорически не нравился его маме. К Ильдару бы зайти еще надо, наверное. Как-никак — рядом был, почти семья. Хоть и сложно считать семьей человека, который почти что друга отправил под расстрел (земля Валерке пухом), а другого почти что друга подставил, так и не найдя убийцу его любимой. Любимой — тоже вот… Говорят, этот почти что друг уехал в Челны, женился и даже детей родил. Двоих, что ли. Вроде у него бизнес: что-то там с шинами, которые сто лет назад «не отэтывались». То ли монтажка, то ли просто продает. Хорошо, устроился, значит. Так вот, Ильдар. В девяносто пятом он сам предложил им Германию: программа репатриации шла вовсю, а у Андрея с Юлькой удачно нашлись по отцу немецкие корни. Ильдар Юнусович таким похвастать не мог, но обещал приехать, как сможет, и пару раз даже приезжал, а потом как-то и звонить стал реже, и в общем с радаров пропал постепенно, так что — где теперь, что? Старый адрес, впрочем, у Андрея был. Зайти бы надо. Так странно: на здешних улицах, в самом здешнем воздухе будто начинало зудеть под кожей — старые, давно сошедшие ссадины, ежик волос, еще не строго выверенный и выбеленный, а потому что «под машинку» («а то ходишь, как чушпан»), плохо сросшийся (и собранный потом заново) сломанный нос. Начинало болеть давно мертвое, как плохо запломбированный зуб. Как бы не сорваться. Андрей решает: можно, и берет себе за баром пошлейшую Пина Коладу, которую неторопливо попивает, пока настраивает звук. Вечеринка через три часа, на улице уже стемнело, в клуб подтягиваются местные — дамочки, которым еще наводить марафет перед выходом и которые никак не возьмут в толк, с ними Андрей или нет, официанты, бармены, мальчики — гоу-гоу… Самому тоже нужно собраться. * В первый раз это происходит случайно, во время драки: очередной английский заканчивается потасовкой на Маратовой кровати, в ход идут локти, колени, подвернувшиеся подушки, а потом как-то так выходит, что они и не дерутся уже, а лежат и трутся друг о друга, как сумасшедшие (сумасшедшие и есть), а потом Марат поднимается, ошалело одергивая форму, прокашливается и нарочито громко спрашивает: — А как сказать: «Ты при делах?» Он потому и против, чтобы Андрей пришивался, наверное, — говорит ему: — Чтобы никому ни слова, понятно? — но ведь Андрей же не самоубийца; все равно прекратить сил нет ни у одного, ни у другого — слишком легко и приятно. До первых сборов это потрясающие три недели, полные беготни по трубам, сигарет в голубятне и бесконечных зажиманий по углам — один раз они даже поцеловались, так странно было, но Андрей не знал, куда себя деть, и на самом головокружительном пике это казалось очень правильно. Он потому и дверь ему не хочет открывать на следующий день, потому что, наверное, зря Андрей тогда мычит ему в губы: «Ты такой…», так что он резко разрывает поцелуй и чешет с голубятни так, что пятки сверкают. Зарабатывать путь обратно приходится правдами и неправдами, пригождается даже девчонка эта его, а получить потом пару раз — в целом, того стоит. Андрей очень легко и без вопросов принимает, что Марат ему нравится, так же просто в него ложатся новые пацанские правила; ничего не екает — что не сочетается, мол, потому что, даже добиваясь эту свою, Марат нет-нет да приходит, и руки сам распускает, и в следующий раз целует уже сам. Ночью сам слезает с кровати к Андрею на пол, облапливает всего порывисто и горячо, дышит в шею, мнется что-то — пахом тычется, но больше ничего не делает, будто забыл как. Андрей спросонья, не думая, утягивает его под одеяло, не думая, тянет вниз трусы — свои и его, не думая, поворачивается к нему спиной и притирается поясницей. Подумать бы следует, наверное, но Марат все делает правильно: выдыхает облегченно, придвигается и въезжает членом сразу между ягодиц и под яйца, комкая задранную майку у него на боку и еле слышно выскуливая в ухо. Он берется за его бедро и раскачивает вперед-назад, будто внутрь и наружу, его член между ног горит раскаленным прутом, и так хорошо, что больше ничего и не надо — или не надо было, пока он не опомнился и не взялся за член Андрея. Много ли им нужно потом, потным под тяжелым ватным одеялом, в благословенные пятнадцать, когда все нервы коротят, как оголенные провода. Андрей сдается первым, и, пока Марат дотрахивает его плотно сведенные бедра, тянет его испачканную ладонь к лицу и так же сонно, неосознанно, вылизывает ее дочиста. Когда кончиком языка щекочет между средним и указательным, Марат вымученно стонет ему на ухо, заднице становится мокро, и он лезет туда мокрой рукой — собрать тоже. Когда Андрей слизывает и это, Марат грубо разворачивает к себе за подбородок и губами тычется — не умеют оба толком — но целуются, как видели в чертовой «Эммануэль». — Ты со мной теперь будешь? — сонно, не думая спрашивает Андрей, справившись с дыханием, будто так и надо. — Буду, — Марат клюет его в плечо, бодро натягивает трусы, чмокает напоследок и забирается обратно в кровать. — А с ней что? — упорствует Андрей. — С Айгуль? Марат замирает у стены, на спине сквозь майку напряженно топорщатся лопатки. Андрей, кажется, что-то испортил. — А с ней ничего. Спи, Пальто. * Много не надо — чуть приподнять ресницы тушью, чуть выделить скулы, припудрить нос. Вот на губы да — блеск совершенно блядский, только в моду вошел, тут еще нет такого: вроде прозрачный, но с ментолом, так что губы колет, они краснеют и пухнут, как будто ты только что смачно отсасывал в туалете — ну, или тебе съездили сильно, но обидно, запястьем или тыльной стороной кисти. Андрей помнит: когда его отшивали, били в основном так — когда не ногами. Для пущего унижения. Если бы им хватило ума в тот момент сменить остопиздевшую хоккейную коробку на какие-нибудь гаражи хотя бы, его бы точно как минимум обоссали. Если бы Андрею не хватило ума прийти самому: нагло, при параде, туда, где когда-то пришился сам и где отшили Марата, и встречать расправу лицом к лицу. Ира — тогда еще Ирина Сергевна — упрямо считала, что так лучше. Изуродовали, но хоть жив остался. В бабских платьях ходит — но хоть не с улицей. Она ушла из мусарни, как только развалилась страна, так что, когда Андрей вышел, была уже просто училка — как когда-то хотела, вроде. Шел девяносто второй; его мать давно выписали, но из сберкассы ожидаемо попросили — она торговала на рынке, ездила аж на Квартала; то ли она Ильдара простила, то ли он напросился обратно — жил теперь у них, он из органов не уволился, но все чаще стал выпивать; Юлька в школу пошла и переехала в бывшую его комнату — ему некуда было идти. Сначала таскался к Ирине Сергевне. Потом Ильдар дал от своей комнаты на Ленина — Кремлевской теперь — ключи. Перебираясь, Андрей прихватил с собой пару ее шортиков и трусиков — кто бы знал, как эта приличная девочка любит кружева — и как отреагирует, их на нем увидев. Тогда она пришла без предупреждения, проверить, как он устроился на новом месте, а попала на совсем не запланированное шоу. Его первое, если так считать. Она стала его первой и последней партнершей-женщиной, отдала половину своего гардероба и даже его первого (и единственного постоянного) в Казани партнера по старым связям пробивала от и до — но Егор Вячеславович был тихий пьющий аспирант, и ничего больше. Интересно, что про Егора, с которым он пробыл долгие три года (куда дольше, чем с Маратом, если так вспоминать), сейчас ничего узнавать не хочется. Да и тогда, видимо, не хотелось — Андрей уехал и уехал, поставил перед фактом, не дал адреса и не стал писать. А про Марата помнится, вот. Коробка-то у него во дворе находилась, да и по сей день стоит там, наверное. Когда все случилось, он — банально — шел выбросить мусор, но увидел, понял. Подбежал. Держал лицо Андрея в своих ладонях и орал что-то подозрительно похожее на «я же говорил» и «ты долбоеб», но виду его — юбке, сапогам на каблуке — как будто бы совсем не удивился. Он тогда уже помолвлен был, кажется, или как там это у татар называется, что вместо венчания — никах? Андрей встряхивает головой, отгоняя лишние мысли, и наводит последние штрихи: под глазами рассыпает блестящие белые тени, ловя на себе восхищенно-недоуменные взгляды местных дрэг-див, и выходит из гримерки, старательно рисуя бедрами в короткой джинсовой юбке. Вместе с боди смотрится — отпад. * Ах, да, девчонка его эта. Когда она прыгает, Андрей очень четко понимает: на этом все. Даже после долгих с ней жарких поцелуев Марат бежал к нему — дышал горячо, сжимал, трогал, один раз прямо у мусоропровода в чужом подъезде; один раз даже позволил взять у себя в рот — стонал высоко-высоко, ладошку кусал, большим пальцем по губам, не останавливаясь, водил, растянутым, припухшим. Андрей тогда думал: наиграется с ней и придет. А как она прыгает — самому тошно делается даже от мысли, чтоб с хуем наперевес утешать. Потом там быстро крутится все. Андрею не до того: то мамина дурка, то Юлина опека, то Ильдар, то с Ириной Сергевной непонятно что. Но он ведь влез за него перед Турбо, правда? А тот кинул. Всех кинул, улицу кинул. Его кинул — не в ментовку, нет, а когда обещал быть с ним, но остался с ней — навсегда, даже когда ее не стало. Это слово пацана же — был же он тогда пацаном? И кинул. Мотая трешку за чертов видак (скостили с Ириной помощью, как могли), Андрей устраивается неплохо: музыка, двойная кормежка; заодно три раза в неделю лежит лицом в стол — дурацкое там стекло такое, зеленое, кривое, бумажки под ним — в кабинете начальника колонии, и даже это неплохо — лучше, чем нагибаться на весь барак — и, в целом, окончательно все ставит на свои места. Выйдя, узнает, что на Турбо повесили все — и изнасилование, и стрельбу, и убийство. Высшая мера, приведена в исполнение в Нижнем Новгороде в девяносто первом, сразу после всех пертурбаций — видимо, чтобы долго не тянуть. Что вернулся Кащей и задвинул подальше Зиму, и Зима начал войну, в которой через два года погибнет сам. Что Марат до сих пор носит траур по своей Айгуль. Он нерукопожатный: кое-как заканчивает школу, поступает даже в КАИ, как батя, — и ни с кем там так и не сходится, продолжая ходить одиночкой, белой вороной. Что Вова погиб — и как последняя надежда семьи Марат строит из себя идеального сына. Ни во что не влипает. Ни с кем, вроде бы, не встречается. Черт знает, что дергает Андрея решить, что все у них будет — теперь-то. Вспомнить, как однажды ночью в горячке Марат говорил ему, что он похож на Айгуль — господи, чем, и надо ж было на этом так зациклиться. Представить, как Марат свою Айгуль бы… — и стащить эти чертовы трусы у Ирки. И дальше представлять, как он бы в этих трусах… Реальность оказывается такова, что Андрея ждут — можно было представить, раз Андрея грели — и держат все еще за своего. Когда Лампа заходит к нему спросить за возраст — это в коммуналке-то на Ленина, где в комнату дверь на сопливой щеколде — Андрей стоит задницей кверху, так что юбка на уши свешивается, перед милым парнем Валентином Степановичем из библиотеки, и Андрею везет, что Валентина Степановича Лампа решает отделать первым — успевает разогнуться и вытолкать того за дверь. Лежа на мерзлом насте — все как тогда, февраль, последние морозы, это после оттепели-то — и глотая мезкую, соленую и горячую кровь из развороченного носа, он видит Марата как во сне — слишком четким и ярким на фоне плывущего неба - и из всего запоминает только его дрожащие руки, прилипающие к щекам по крови, и в ужасе распахнутые глаза. * В клуб потихоньку подтягивается народ. Пока рано, за пультом местный, Андрей тянет третью Пина Коладу за баром. Бармен — темненький, низенький, юркий — ему призывно улыбается, но Андрей пока предпочитает многозначительно задерживать, а потом отводить глаза, и ничего больше. Он все думает: как же так получилось. Если так разобраться, поглубже копнуть, им бы тут всем сейчас оказаться. Про танцы вокруг друг друга Адидаса с Кащеем не знал только слепой. Про Зиму и Турбо — ну, дразнили их женатиками, хоть подумать всерьез кто-то мог бы вряд ли (а зря: уже после отшивки к Андрею как-то завалился Зима, уже прилично пьяный — как раз годовщина Валериной посадки была; и они переспали). Про них с Маратом… Хотя, в сущности, что у них было-то с Маратом — авось, поменьше, чем у всех остальных. Лицемерие это и глупость. Сейчас так смешно — понятия, да теперь Андрей более чем на стороне Марата, который не понял, почему эти понятия дороже, чем человеческая жизнь. Андрей не понимает: почему дороже, чем жизнь — обычная, свободная, когда делаешь, что хочешь, и спишь с тем, кого любишь. Андрею эти понятия знатно переломали жизнь. Мать в психушке, колония для несовершеннолетних, вынужденная эмиграция (Ильдар уверен был, что им надо валить, и как можно скорее, когда после смерти Вахита узнал, что его убийцы отрабатывают список последних контактов). Но — как смешно тоже и глупо — главное: это чертово запечатление, на пацане — метр с кепкой, а наглости полные штаны — с такими вкусными поцелуями. После третьей Пина Колады представить это довольно просто: вот Андрей выходит за пульт, вот ставит что-то неслыханно-модное, вот прожектор в черно-белой толпе перед ним вычерчивает: он; стоит, сутулится, руки в карманах, брюки-адики белые со стрелой и майка-алкоголичка по ключицам острым, совсем не изменился за десять лет. Смотрит длинно, длинно, и здесь нет Стефана, чтобы отвадить за липкий взгляд, так что он беспрепятственно приносит коктейль — Кровавая Мэри, надо же, это явно в честь общего кровавого прошлого — и Андрей его с удовольствием принимает. Он знает, что будет дальше. Обычно в таких местах все просто делается — туалет или чилл-аут, и тут вроде место жизнью наученное, поэтому чилл-аут будет с индивидуальными кабинками. Там новый приличный диванчик, прожженный, правда, уже сигаретами в паре мест, но на нем все так же удобно можно откинуться спиной, и развести ноги, и спустить его от своих губ, истерзанных, медленно-медленно через всю сетку боди, последовательно намокающую у сосков и потом у пупка, под задранную юбку — там кнопки боди еле держатся, член скоро от этой сетки в клеточку станет, и так сладко ноет, когда он наконец достает его и проходится целой ладонью. Это очень правильно: то, как столько лет спустя он возвращает должок, опускаясь ртом, своим ртом пиздливым вечно, на него сразу до половины, а потом еще язык вытягивает и вдыхает, стараясь взять больше. Как облизывает головку, как самый вкусный в мире леденец, как спускается по венке вниз и по одному втягивает в рот яйца — в огромный, пиздливый, лучший на свете рот — и потом еще ниже, требовательно сдвигая вверх мошонку одной рукой и задирая поясницу выше другой. Как торопливо готовит под себя (Андрей знал, что так будет, и подготовился сам) и тормозит потом, когда доходит до главного — медлит, дергается, с третьего «да все нормально» только двигается, — и это вполовину не так хорошо, как Андрей привык, но так правильно, правильно очень. Потом неловко будет: он не кончит — то ли перенервничал, то ли что — зато очень постарается ртом своим невозможным снова, слижет и высосет Андрея до капли, и потерянный такой сидеть будет, обалдевший — и, пиздливый обычно, не сможет сказать ни слова. Андрей выйдет, оставив его позади, закурит, допьет согревшуюся Мэри и вернется за пульт, в отместку всему миру врубая жуткое, не распробованное даже в Берлине, не то что здесь, техно — кое-кому на танцполе все же придется по вкусу; будет крутить жопой в своей блядской юбке, заляпанной спермой, которая светится в ультрафиолете; билет обратно в среду через Москву; будет жить дальше. Если сильно постараться, можно представить, что закрыл гештальт. За тем исключением, что несчастный бармен вообще не понимает, за что ему этот напор, как в последний раз. А он — что он. Говорят, уехал в Челны, женился и даже детей родил. Двоих, что ли. Вроде у него бизнес: что-то там с шинами, которые сто лет назад «не отэтывались». То ли монтажка, то ли просто продает. Хорошо, устроился, значит.