Обещание

Дазай давно боялся зеркал. Не смотрел на своё измученное, похожее на призрака бледно-фарфоровое лицо, на которое если уж посмотрит, так потом и спать не сможет, хотя... И так не мог, всё какие-то мысли лезут в голову, не выходя оттуда неделями, а может, и месяцами. Мысли-то самые разные, надоедливые, бывают приятные, даже могут вызвать улыбку, которая потом быстро сползает, заменяется чем-то плохим, до боли царапающим, словно чёрные драные кошки, скребут острыми когтями душу. Обещал Чуе не умирать, да вот только ляпнул это, даже не подумав. Как же мы друг без друга? Ну сам пойми... Все те слова словно назойливые мушки летали в ушах и жужжали. Да, не мог он вот так, стоя в ванной, взять бритвенное лезвие и убить себя к хуям собачьим... Обещал же. Нечего ему терять, ведь жизнь била копытом по самому больному месту, особенно, когда расстался с Чуей и пообещал. Ёб твою мать, ну что такое? Этот рыженький, вспыльчивый огонёк стал для него смыслом жизни... Может, чем-то большим. А сейчас? Да блять, а что сейчас? Сейчас всё шло по стеклу, резало голые ноги вместе с душой, а слёзы каждый раз лились по щекам, больно жгли и душили лапами... Да, дико, дико, остынь... А миром правят любовь и дебилы, что свято верят в неё... Именно, что дебилы. Дебил, что влюбился, жил, как мог. Но тут потерял всё самообладание из-за своей же глупости, которую Осаму себе никогда не простит. Не винил Накахару за это, а вот... Себя? Себя — да. Потому что именно Дазай виноват, но что поделать, когда ослеп от любви, отдавал всю душу, да и то было мало?.. — Что же я делал не так?.. — те слова не слышны, как будто в мыслях, но произнесены вслух, а в голосе боль, кулаки сжались до побеления костяшек. Удар в зеркало, что треснуло и разлетелось, кровь хлестала, но не больно, потому что кроме пустоты не чувствовал ни-че-го. Ещё чуть-чуть, и я точно свихнусь... Ты резал мне прямо по швам... Подонок. А свихнулся уже. Не мог спать, ничего не мог. Лишь ходить куда-то, а зачем? Осаму и сам не знал. Делал все эти штуки под названием «дела» лишь потому, что надо. Надо, блять! А не потому, что хочет меняться к лучшему, забыть... Да как забыть-то? А вот никак, в том-то и дело. Не мог Дазай забыть то прекрасное личико с рыжими волосами и ту смешную шляпу... Быстро выбежал из ванны, забежав в комнату, как только прикоснулся к ручке окна...

***

— Обещай, что не сдохнешь, — серьёзно говорит Чуя, нахмуривая брови, а руки по привычке в карманах. Дазай колеблется, не зная, что сказать. Не мог он обещать. — Обещаю. — Глаза выпучились, а кулаки сжаты. Пообещал... Живи теперь с этим, ура. И вот это остановило его. Пролетело, словно короткое видео... Быстро убирает руку, зажмурив глаза. А ведь хотелось, что рука затряслась, какой в этом смысл? Дазай не сдержал обещания, выпрыгнул ведь. Куда теперь деваться? Вот именно, что никуда. Сильный удар об асфальт, кровь, толпа людей, склонившаяся перед ним, а кой толк? Сейчас они уйдут и забудут об этом, но Дазай уже не чувствовал ничего... — Подонок! Тварь! — кричал кто-то из толпы, а голос знакомый, хоть Осаму и не слышал. — Сдох! Дерьмо ты собачье! — Чуя бросается к нему, а по щекам текут слёзы, такие, как будто ими каждую ночь плакал Дазай. — Что я наделал? — почти шёпотом произнёс Чуя, сжимая мокрую, уже никому ни нужную рубашку... А теперь и Чуя жалел о сделанном, мол, предложил расстаться, не подумав о том, что сейчас найдёт Дазая вот так. Убитым на смерть, причём от его же лап...