Strung out on you

      111 дней трезвости       Следующие три недели пролетают как в тумане. Дазай и Чуя едва находят время друг для друга, поглощенные подготовкой к экзаменам. Вдобавок, на следующей неделе начинаются рождественские каникулы, а это значит, что Чуя обычно уезжает домой на праздники. Но в этом году он не хочет уезжать без Дазая.       И да, он знает, как это звучит — жалко и зависимо. Плевать.       Последние несколько недель разлуки дались нелегко, и, честно говоря, он чувствует себя жалким из-за своей привязанности к нему. В свободное время он пытался возродить отношения с Ширасэ, но каждое действие кажется пустым.       Еще год назад, да что там, даже полгода назад, это было все, чего он хотел, но теперь кажется, что это слишком мало, слишком поздно. Эта мысль каждый день пронзает его сердце, словно нож, потому что, боже, Ширасэ старается. Он пытается быть романтичным, слушать, когда Чуя говорит, относиться к нему так, как в начале их отношений.       Но это все еще ничего не меняет.       На прошлой неделе Чуя все выходные провел на их концертах в жалких забегаловках, делая домашнее задание и потягивая напиток, слушая, как Ширасэ поет ему любовные песни. Он улыбался, смеялся, даже слегка краснел, но все это время ему хотелось написать Дазаю.       На выходных Ширасэ сводил его на обед и убрался в доме, даже заговорил о том, чтобы найти подработку, чтобы снять часть стресса с Чуи. А он все время думал о Дазае, о том, как всегда убрано в его комнате и как ему хочется свернуться калачиком под его одеялом с Баки.       Несмотря на все это, его сердце все еще бьется чаще, когда Ширасэ улыбается, и он не может сдержать свою потребность в его поцелуях, словно пытается насильно вернуть любовь в свою грудь. Это отвратительно, он знает это, ведь Ширасэ думает, что все налаживается, и отчасти так и есть, но в то же время он ждет, когда грянет гром.       Так всегда бывает.       Но на этот раз Чуя не уверен, сколько еще он сможет это выносить.       Он всегда думал, что у него никогда не хватит смелости уйти, как бы часто он об этом ни говорил и как бы часто об этом ни думал. В течение многих лет это было для него непостижимо. Но в последнее время он чувствует, что приближается к краю.       Однажды он спрыгнет. В этот раз он уйдет навсегда. Он не знает, что, черт возьми, будет делать, когда этот день настанет, но он знает, что он придет.       А пока он постарается забыть об этом, поскольку сегодня он впервые сможет полноценно увидеть Дазая во время неожиданного визита, выходящего за рамки их совместных занятий и коротких встреч для учебы.       Когда дверь наконец открывается, он видит Мори, а не Дазая. Он выглядит изможденным, но тем не менее улыбается, хотя эта улыбка не достигает его глаз. — Здравствуй, Чуя. Осаму не упоминал, что ты сегодня зайдешь. — У меня наконец появилось свободное время, и я подумал, что смогу сделать ему сюрприз, — хмурится Чуя. — Его нет дома? — Он дома, но он… э-э… — Мори замолкает, почесывая подбородок. — Просто сейчас переживает не лучшие времена из-за приближающихся праздников.       У Чуи все внутри сжимается, потому что он заметил, что Дазай в последние несколько дней стал меньше есть, стал дольше отвечать и мало что пишет в своих сообщениях, но он списал это на учебу. Он даже не подумал о праздниках, о том, как осень пролетела в тумане, а ведь это было любимое время года его матери. Не говоря уже о его брате и сестре, и о том, как одиноко ему, должно быть, здесь, совсем одному, только с собакой и его отцом. — С ним все в порядке? Я могу его увидеть?       Мори вздыхает и открывает дверь, пропуская Чую внутрь. Тот чуть не спотыкается, спеша войти. — Ты его лучший друг, так что, возможно, он поговорит с тобой, но я должен предупредить тебя, что у него сейчас сильная депрессия, и он может вообще никак не отреагировать на твое присутствие, — Мори проводит рукой по лицу. — Он принимает лекарства, но они помогают лишь отчасти, сам понимаешь. — Разве он не принимает лекарства только от тревоги? — Чуя хмурит брови, пытаясь вспомнить, говорил ли Дазай когда-нибудь о каких-либо других психических расстройствах, кроме его тревожного и панического. — Нет, Осаму принимает несколько разных лекарств дважды в день, — Мори выглядел почти удивленным. — У него биполярное расстройство, и это вызывает наибольшее беспокойство, когда дело доходит до него, и именно это делает его депрессивные эпизоды такими тяжелыми. Биполярное расстройство – это резкие подъемы, за которыми следуют резкие спады, и они могут длиться от нескольких недель до нескольких месяцев. Когда он принимает лекарства, продолжительность сокращается, и они происходят реже, но определенного лекарства от этого нет. — Он никогда мне не говорил, — тупо произносит Чуя. — Осаму бывает очень скрытным, — вздыхает Мори, прислоняясь спиной к кухонному столу. — Это не из-за тебя, он просто не любит беспокоить людей, и чувствует себя слабым, если люди узнают о таких вещах. — А какими бывают его подъемы? — Мания обычно очень неустойчива. Он может быстро говорить, быть импульсивным, тратить деньги, совершать рискованные поступки, такие как употребление алкоголя, наркотиков или занятия сексом. Осаму обычно очень напряженный, но разница между манией и его обычным характером очень заметна. — Как давно ему поставили этот диагноз? — Осаму – редкий случай. Обычно диагноз ставят в позднем подростковом возрасте или в возрасте двадцати лет, но мне удалось отправить его на обследование в тринадцать. — В тринадцать? — Да, — вздыхает Мори. — Он посещает терапию два раза в неделю, что, кажется, тоже помогает, но Осаму многое переживает, так что будь терпелив с ним и не злись на него за то, что он тебе не рассказал. Вероятно, он просто не хотел, чтобы ты беспокоился.       Чуя засовывает руки в карманы спортивных штанов, чувствуя себя немного смущенным тем, что ведет этот разговор с отцом Дазая, ведь Дазай мог бы рассказать ему сам, он бы никогда не осудил его за это, но он понимает. — Я понимаю. Похоже на поступок в духе Дазая, — наконец отвечает Чуя, и Мори в ответ застенчиво улыбается. — Я также предупрежу тебя, что в депрессивном эпизоде все может быстро стать очень страшно, так что не дави на него слишком сильно, и если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся прийти ко мне. — Хорошо, — Чуя с глубоким вздохом снимает ботинки, прежде чем по два шага поднимается по лестнице.       К его удивлению, Баки лежит за дверью, словно охраняя ее. Он подпрыгивает при виде Чуи, высовывает язык и прижимает голову к ногам Чуи. Чуя дарит ему немного ласки, прежде чем открыть дверь в комнату Дазая.       Впервые за два с половиной месяца в комнате Дазая беспорядок. На полу разбросана одежда, тарелки с остатками еды, пустые банки, пахнущие крабами, и обертки от конфет. Это шокирует, настолько, что Чуя сдерживает возглас отвращения.       Посреди всего этого беспорядка лежит Дазай. Он лежит на кровати, так закутанный в одеяла, что Чуя не заметил бы его, если бы не торчащие во все стороны взъерошенные каштановые волосы.       Дазай даже не смотрит на него, когда он закрывает дверь, осторожно переступая через одежду и мусор. — Привет, — тихо говорит Чуя, садясь на край кровати. — Твой отец говорит, что у тебя сейчас трудное время. Я рядом, если что.       Карие глаза поднимаются на него, пустые и темные, и Чуя сглатывает. Кажется, это совсем другой Дазай, совершенно лишенный жизни. — Я не хочу, чтобы ты был здесь, — его голос хриплый, как будто он не говорил вслух несколько дней. — Мой отец не должен был пускать тебя сюда. — Я не против. — А я против. — Дазай… — У меня нет настроения сегодня что-либо делать. Просто иди домой. — Нам совсем не обязательно что-то делать. Я просто хотел тебя увидеть. — Чуя, пожалуйста, — умоляет Дазай.       Чуя закусывает щеку, стараясь не быть агрессивным, потому что понимает, что Дазай что-то переживает, он понимает, но боже, как же Чуя скучал по нему. Ему все равно, если он просидит в этой грязной комнате весь вечер, он просто хочет быть с Дазаем. — Я скучал по тебе, — наконец говорит он, его голос тих и нежен. — Мне не важно, если мы просто посидим здесь в тишине, я просто хочу быть здесь с тобой. Я буду здесь для тебя.       Дазай ловит его взгляд, карие глаза встречаются с голубыми. — Хорошо, — наконец отвечает Дазай после того, что кажется вечностью. — Можно я сяду рядом с тобой?       Дазай закатывает глаза. — Я не дикий зверь. Я тебя не укушу.       Чуя слегка улыбается, вскарабкиваясь к изголовью кровати, откидываясь на подушки и глядит в потолок. — Я знаю, но я хочу, чтобы тебе было комфортно. — Мне и так комфортно, — тихо говорит Дазай, поворачиваясь на спину и натягивая одеяло до подбородка. — Просто немного неловко. Я чувствую себя слабым, когда кто-то, даже мой отец, видит меня таким. — Ты вовсе не слабый, — успокаивающе говорит Чуя. — У всех бывают плохие дни. — Спасибо, доктор Накахара. Как полезно, — саркастично отвечает Дазай, но тон у него легкий. Это немного, но грудь Чуи наполняется теплом. — Я знаю, что это ебучее клише, но это правда. Ты не слаб от того, что у тебя бывают плохие дни или от того, что твои плохие дни хуже, чем у других. Нахер это дерьмо, жизнь сложна, и ты можешь сидеть здесь столько, сколько нужно.       Дазай тихонько смеется, это едва слышный выдох, но этого достаточно, чтобы Чуя улыбнулся.       Они сидят в тишине какое-то время, и, честно говоря, Чуя вполне доволен этим. Как только он начинает дремать, Дазай начинает шевелиться под одеялом. Мгновение спустя его голова падает на колени Чуи, одна рука обнимает бедро Чуи, чтобы подложить ладонь под щеку. — Чуя, — голос Дазая тихий, настолько тихий, что Чуя почти не слышит его. — Я тоже скучал.       Чуя мягко улыбается и запускает руку в волосы Дазая. Он аккуратно проводит пальцами по завиткам, стараясь не слишком сильно дергать за скопившиеся там узлы. Отсюда Чуе прекрасно видна спина Дазая, его сгорбленные плечи и изгиб талии.       Он выглядит как произведение искусства, с веснушками и родинками, разбросанными между случайными татуировками по всему телу. Он также видит, что сегодня на Дазае нет бинтов, что напоминает ему о том, насколько уязвим этот момент.       Он ничего не говорит, но он думает, что шрамы тоже красивы, по-своему. — Ты голоден? Я мог бы принести нам что-нибудь перекусить, — Дазай качает головой. — Может быть, позже. Сейчас я просто хочу полежать здесь с тобой.       Чуя не двигается до конца дня.

***

115 дней трезвости       Через четыре дня Дазай наконец становится прежним. Чуя не сказал ему, но его до чертиков напугало, как человек, такой полный жизни, может казаться настолько лишенным ее. С тех пор Чуя заходил каждый день, делая все возможное, чтобы Дазай заботился о себе, а сам прибирался в его комнате как мог.       Мори был благодарен за то, что кто-то еще присматривает за Дазаем, и Чуя был более чем рад помочь. Сегодня было такое ощущение, будто щелкнул выключатель, и в глазах Дазая снова загорелся свет, сияющий и озорной, как обычно. — Чуя? — Мм? — Я спросил, какие у тебя планы на Рождество, — говорит Дазай, попивая кофе.       Чуя раздумывает, что сказать, потому что, с одной стороны, он хочет поехать домой. Он скучает по своим сестрам и отцу, скучает по своей крошечной кровати и по тому, как помогает отцу чинить машины. С другой стороны, он знает, что будет скучать по Дазаю, и, хотя он должен планировать поездку с Ширасэ, он хочет спросить Дазая.       От этой мысли в животе у него все переворачивается от тех отвратительных эмоций, которые накапливались неделями, и он с трудом сглатывает, чтобы не вырвать завтрак. — Я еще не уверен. — Ты не планируешь ехать домой? — Я еще не решил, — вздыхает Чуя, глядя на свою чашку с кофе. — Приходи к нам. — Что? — Приходи праздновать Рождество с нами, — радостно говорит Дазай. — У нас много места, и у меня есть для тебя подарок. По крайней мере, позволь мне вручить его тебе, прежде чем ты уйдешь, а после этого ты волен ехать куда хочешь. — Ты пытаешься взять меня в заложники?       Дазай ухмыляется. — Возможно. Наверное, тебе просто придется приехать на Рождество и узнать. — Ладно, хорошо, — закатывает глаза Чуя. — Что, черт возьми, я скажу Ширасэ? — Не знаю, это уже твои проблемы, — пожимает плечами Дазай, допивая свой кофе. — Ты придурок. — А ты - крошечный рыжик, совершенно лишенный инстинкта самосохранения.       И вот так, в один момент, он понимает, что Дазай действительно, по-настоящему вернулся к своему раздражающему "я", и, боже, Чуя по этому скучал. — Знаешь, если ты будешь хамить мне, это не заставит меня бросить Рождество со своим "не совсем парнем, но в каком-то смысле все же парнем", и моей семьей ради тебя.       Дазай пожимает плечами, вставая со своим пустым стаканом. — Раньше тебя это никогда не останавливало.       Чуе нечего на это возразить, поэтому он делает глоток чая, стараясь не обращать внимания на бабочки в животе, потому что Рождество не так уж широко отмечают в Японии. Это больше праздник для пар, а значит, ему следовало бы быть со своим "не совсем парнем, но вроде как парнем", а не с Дазаем. И все же, мысль о том, чтобы провести праздник, предназначенный для пар, с Ширасэ, вызывает тошноту. В то же время он чувствует волнение, потому что у Дазая есть для него подарок.       Именно тогда он решает провести следующие два дня с Дазаем, а потом поехать домой на Новый год, который, по правде говоря, важнее для его семьи, чем Рождество. Каникулы длятся две недели, так что у него будет много времени, чтобы провести его с семьей, когда он туда доберется. Остаток дня они проводят, бездельничая в теперь чистой комнате Дазая, обсуждая, как прошли их экзамены и что Дазай планирует делать в свои две недели свободы, а это ничего, кроме, возможно, как досаждать Йосано.       Когда Чуя возвращается домой тем вечером, Ширасэ ждет его с едой на вынос и на удивление чистой квартирой. Чуя страстно целует его, пытаясь подавить чувство вины, разрастающееся в груди. — Какой повод? — Никакого повода, — Ширасэ застенчиво улыбается. — Просто решил тебя удивить, малыш. — Хм, хорошо, — Чуя искренне улыбается и садится за стол. — Ну, спасибо, выглядит восхитительно. — Это твое любимое, — Ширасэ дразнит его, и Чуя чувствует, как в глазах начинают щипать слезы.       Он действительно ужасный человек, но он так запутался, что его сердце и разум находятся в таком хаосе, который ему еще предстоит распутать. — Кстати, я хотел кое-что обсудить. — Хорошо, — дрожащим голосом отвечает Чуя, чувствуя, будто каждое ужасное действие, которое он совершил за последние два месяца, сейчас выльется ему прямо в лицо. Он делает глубокий вдох, словно готовясь к этому. — Юан хочет, чтобы я приехал на праздники, чтобы укрепить связь с ней и нашей мамой. Ты не против, если я поеду?       Это абсолютно не то, чего он ожидал. — Что? Нет, нет, конечно, я не против. — Я просто знаю, что мы обычно проводим праздники с твоей семьей, но в этом году у меня есть своя, и я хотел бы познакомиться с ними. Возможно, мы все соберемся на день или два, чтобы ты тоже мог провести с ними больше времени, — он пожимает плечами, его щеки слегка розовеют, и Чуе действительно хочется плакать. — Да, конечно. Я хочу, чтобы ты познакомился с ними, — говорит Чуя как можно ровнее. — Все, что сделает тебя счастливым. — Уф, какое облегчение. Я предполагал, что ты согласишься, но, знаешь, я нервничаю. — Я знаю, — Чуя откусывает кусочек еды, прежде чем продолжить. — Тогда, наверное, я просто завтра уеду к отцу. — Я тоже собирался поехать туда завтра, так что все идеально, — радостно говорит Ширасэ, доедая свою порцию.       Чуя ест меньше, чем обычно, так как его живот снова скручивает. Он боится, что его вырвет, когда Ширасэ обнимает его, крепко прижимая к себе, целуя Чую в щеки, нос, лоб, осыпая его самыми нежными словами.       До конца вечера он притворяется, что каждый день может быть таким.

***

      На следующий день он появляется у дома Дазая в слезах, с чемоданами и сумками для вещей, с трудом перенося их тяжесть, стараясь не разрыдаться. Как он и предсказывал, грянул гром, и было больно, даже если Чуя этого ожидал, даже если он больше не любил Ширасэ по-настоящему.       Дазай не мастер в утешении, но он пытается. Он делает единственное, что, как он знает, сработает: прижимает Чую к себе в гостиной, мягко шикая, пытаясь успокоить его, пока тот плачет. Судя по количеству сумок у их ног, пара действительно рассталась, и Дазай почувствовал болезненное облегчение. Он устал слушать об этом придурке и еще несколько месяцев назад говорил Чуе, что ему нужно это закончить. Чуя, упрямый, как всегда, не спешил, не говоря уже о том, что он изо всех сил пытался все исправить.       Дазаю удается кое-как успокоить его, перемещая их на диван и протягивая Чуе коробку с салфетками. После того, что кажется вечностью, Чуя начинает говорить. 8:30 утра - Полтора часа назад       Чуя встает рано утром, собирая вещи для своего отпуска с семьей. Тишина умиротворяет, и он ловит себя на том, что тихонько напевает, чувствуя себя намного лучше, чем прошлой ночью. Звук звонка телефона Ширасэ прерывает его, но он игнорирует его.       Пока тот не звонит снова, и снова, и снова. К этому моменту это начинает его раздражать, потому что у Ширасэ не так много друзей, и уж точно нет таких, которые звонили бы ему в такую рань. Большинство из этих парней в любом случае просыпаются около двух часов дня.       Может быть, это чрезвычайная ситуация, и, возможно, Юан или его маме что-то от него нужно. Чуя стонет, поднимаясь с кровати, хватает телефон Ширасэ с тумбочки и касается экрана. Мгновенно его кровь стынет в жилах, когда он видит сообщения.       Он желает, чтобы он никогда не заглядывал туда, чтобы вообще не видел эти сообщения. С <3: Когда ты приедешь?? Я скучаю :( С <3: Я так давно тебя не видела, малыш :( Я не знаю, как я вообще выжила без тебя так долго С <3: Я сделала для тебя несколько фоток прошлой ночью, просто чтобы дать тебе немного понять, какими будут эти выходные (;       Чуя цепенеет, глядя на Ширасэ, мирно спящего, как будто он не врал весь чертов месяц или около того. Он понятия не имеет, кто эта чертова девица, но его это и не волнует. От фотографий, которые она прислала, у него в горле поднимается желчь, обжигая его, пока он сглатывает ее обратно.       Не думая, он бьет Ширасэ по лицу, так крепко сжимая его телефон в другой руке, что боится его раздавить. — Какого хрена, Чуя? — Ты, блять, издеваешься? — шипит Чуя, когда ярость нарастает в его груди. Он, черт возьми, знал, что так будет. — Ты ебаный лжец, Буичиро. Если ты не хотел меня, то, по крайней мере, мог бы, блять, сказать это! Неужели тебе обязательно было врать и говорить, что ты едешь к сестре, когда на самом деле собираешься трахаться с кем-то другим?       Он бросает телефон на кровать с такой силой, что тот падает на пол с другой стороны, на удивление целым, когда Ширасэ поднимает его с настороженным взглядом. — На этот раз нет хитрой лжи? Нет тупого оправдания? — Нет, — говорит Ширасэ, вставая. — Неа, у меня ничего нет. Я пытался все исправить, Чуя, но в этом нет никакого смысла, потому что ты не прикладываешь к этому никаких усилий. — Внезапно это моя вина? — кричит Чуя. — Это ты все начал! — А ты это продолжал! Ты думаешь, я не заметил, как ты изменился после встречи с этим парнем, Даз- как его там, блять, зовут? — Ширасэ делает шаг ближе, а Чуя с вызовом поднимает подбородок. — Ты думаешь, я не заметил, что ты проводишь время с ним или улыбаешься своему телефону, когда все это должен был делать со мной? Я, может, и не гений, но я все, блять, заметил. — Нет, нет, ты не имеешь права перекладывать вину на меня, — с коротким смешком говорит Чуя, яростно снимая свою одежду с вешалок, срывая ее с карниза. — Ты активно изменял мне на протяжении всех этих отношений, и я чертов дурак, что не ушел от тебя раньше. Я знал, что переезд сюда будет ужасной идеей, но я сделал это отчасти ради тебя! Даже не ради себя, а я чувствую себя в тупике! — Ты хочешь сказать, что у тебя нет чувств к этому парню? Ты, наверное, трахался с ним, а потом приходил домой трахаться со мной, просто чтобы почувствовать себя лучше.       Чуя замолкает в своей тираде, грудь его тяжело вздымается, когда он оглядывается через плечо. — Нет, я этого не делал, потому что я не такой, как ты. Если ты хочешь знать правду, я поцеловал его на Хэллоуинской вечеринке, когда мы расстались, я это подчеркиваю, и с тех пор ничего не было, потому что я чувствовал себя чертовски отвратительно. — Вот видишь! И ты продолжал с ним тусоваться! Ты понимаешь, насколько это отвратительно, Чуя? — Да, ага, это было так. А еще он мой единственный, блять, друг, потому что ты занимаешь так много моего чертового времени! Ты как ебаный младенец. Я убираюсь, я готовлю, я работаю, я хожу на учебу, у меня даже нет времени для друзей, а уж тем более больше, чем на одного, пока ты целыми днями сидишь на заднице ровно!       Ширасэ проводит рукой по волосам, его глаза сужены, а взгляд тяжелеет, пока Чуя продолжает кидать одежду и обувь в сумки. — То есть, когда ты это делаешь, это нормально, а когда я, то нет? — Нет, придурок, это нормально, когда мы не вместе! Что тут непонятного? — Это уже не имеет значения, Чуя. Никто из нас не счастлив, и я, честно говоря, устал приходить домой к человеку, который не хочет быть со мной. — И я тоже! — Чуя смеется, застегивая молнию на последнем чемодане. — Собирай свои вещи и оставь запасной ключ в почтовом ящике. С нас хватит. — Ты меня выгоняешь? Куда я, блять, пойду? — Не знаю и мне все равно. Иди к одной из своих пассий, но здесь ты не останешься. — То есть это действительно конец?       Чуя встает, чувствуя себя измотанным, и смотрит Ширасэ в глаза. Годы и годы его жизни потрачены впустую, но ему всего двадцать один. Он еще молод, и у него есть время, чтобы пережить это, чтобы создать новые воспоминания с кем-то лучше. — Чего ты от меня хочешь? — Я не знаю, Чуя, — он выглядит так, будто сейчас заплачет, и Чуе становится дурно. — Я говорил это тысячу раз, но на этот раз я говорю серьезно. Я больше не могу, ни секунды. Ты прав, я не хочу быть с тобой, и я не хотел этого уже давно, и я думал, что смогу это проигнорировать, что смогу это исправить, но я не могу. Я не могу и не хочу. — Я люблю тебя, Чуя. — Нет, не любишь, — Чуя перекидывает сумку через плечо, чувствуя спокойствие, а смесь облегчения и печали затопляет его вены. — Ты давно меня не любишь. Ты меня используешь, ты делаешь это годами, и я больше не позволю себя использовать. Собирай свои вещи и уходи. — Пошел нахуй.       Чуя отвечает ему средним пальцем, таща все свои вещи вниз по лестнице. Как только он минует лестницу, его начинает трясти, словно от шока из-за отсутствия эмоций. Ехать в автобусе со всем своим багажом - это мука, но он справляется, стараясь сдержать слезы, но они неизбежно начинают катиться.       Он плачет всю дорогу до дома Дазая, хотя это не обязательно от печали. Он просто чувствует себя опустошенным, словно его чувства еще не догнали его, что оставляет его пустым внутри. Настоящее время       Дазай молчит все время, пока Чуя говорит, чувствуя, как в нем закипает кровь от рассказа о том, как Ширасэ с ним разговаривал. И все же, есть чувство облегчения, осознание того, что все действительно кончено. Он просто хочет, чтобы Чуя был счастлив, был с тем, кто его действительно достоин. — Я знаю, что было неправильно бить его, но я был так чертовски зол, — шипит Чуя, вытирая глаза. — Он чертов придурок. — Согласен. — И я не хочу иметь с ним ничего общего, — Чуя тяжело вздыхает. — Я знал, что это произойдет, я надеялся на это, и все же, это все еще причиняет боль. — Это нормально, что тебе больно, — мягко говорит Дазай, изо всех сил стараясь проявить сочувствие. — Глупо злиться, особенно когда я уже действительно не был влюблен в него.       Дазай на мгновение теряется, потому что он на самом деле никогда не был влюблен. Быть с Наоми было близко к этому, он любил ее в каком-то смысле, но ему было комфортно изменять ей, ранить ее чувства и быть не самым лучшим парнем. Быть с Рампо тоже не было любовью, даже близко, он был просто теплым телом, приятным отвлечением. Еще один побочный эффект хаотичных наклонностей Дазая.       Когда он думает о том, чтобы быть влюбленным, он думает о Чуе, спящем у него на груди, о том, как они пробираются в его окно и из него, о прогулках среди листьев и киноночах. Он думает о бесконечном смехе, селфи в зеркале, домашнем завтраке и свиданиях за учебой. — Я не так много знаю о любви, — честно говорит Дазай. — Но мне кажется, что это нормально. — Может быть, я тоже не так много знаю о любви, — вздыхает Чуя, кладя голову на плечо Дазая. — Я просто знаю, что у меня есть ты. — Всегда, — говорит Дазай, поглаживая Чую по спине, стараясь быть как можно более обнадеживающим.

***

      Несколько часов спустя они бродят под красивыми рождественскими огнями, рука об руку, любуясь красками.       Чуя настоял на том, чтобы они пошли, умоляя Дазая вывести его из дома и занять чем-нибудь. Дазай согласился, потому что рождественские огни бесплатны и невероятно отвлекают. Чуя, казалось, чувствовал то же самое, когда показывал каждый узор, каждую форму и каждую большую композицию из огней.       Дазай просто рад, что может сделать его счастливым. Ему нравится, когда Чуя рядом с ним, и он любит тепло их сплетенных рук. Он едва может сдержать улыбку, когда они гуляют под туннелем из огней. — Это прекрасно, — с придыханием говорит Чуя, непроизвольно крепче сжимая руку Дазая.       Дазай даже не смотрит на огни. — Да, это так, — тихо говорит он, глядя на Чую. Яркий белый свет отражается в голубизне его радужек, делая их ярче.       Щеки Чуи слегка розовеют, но Дазай ничего не говорит об этом, пока они продолжают прогулку. Чуя резко останавливает его, и его румянец становится еще ярче. — Омела, — тихо говорит он, глядя вверх.       Дазай с трудом сглатывает. Это не очень хорошая идея, ни в коем случае, и все же он ничего не может поделать с тем, как сильно он этого хочет, как сильно он хочет снова поцеловать Чую. Он также не хочет быть запасным вариантом или испортить их дружбу, потому что она хороша, она так хороша, и это единственные стабильные отношения, которые у него сейчас есть.       Руки Чуи нежно касаются его щек, его перчатки мягкие на его коже, пока он гладит его лицо. Сердце Дазая бешено колотится, когда он сжимает запястья Чуи, разрываясь между тем, чтобы сократить расстояние между их губами и отдернуть его руки от себя. — Чуя, я не знаю, хорошая ли это идея, — Чуя кусает губу, пока Дазай продолжает. — Я не хочу быть для тебя запасным вариантом, и я не хочу, чтобы неудачные запасные отношения разрушили нашу дружбу. — Ты совсем не запасной вариант. — Чуя, я уже был в такой ситуации раньше. Я знаю, что ты делаешь, и отвлечение на меня поможет лишь на время, — он слабо улыбается, и в его улыбке сквозит грусть. — Я бы никогда не стал тебя так использовать, — искренне говорит Чуя. — Я обещаю, но я понимаю, что ты имеешь в виду.       Грудь Дазая сжимается, когда он на мгновение крепче сжимает запястья Чуи, чтобы помешать ему отстраниться. — Поцелуй меня, еще раз, чтобы я мог вспомнить, каково это было, — тихо говорит он, настолько тихо, что это почти шепот.       Это мольба, просьба, молитва, на которую Чуя жадно и без колебаний отвечает. Чуя говорил правду, когда сказал, что никогда не будет использовать Дазая как запасной вариант, и он действительно это имеет в виду. Он просто эгоистично хотел этого момента, этого поцелуя, для себя, без чувства вины, без назойливой мысли о Ширасэ в голове.       Губы Дазая мягкие и теплые, его руки нежные, они обхватывают челюсть Чуи, пальцы раздвигаются на затылке. Чуя издает тихий звук в губы Дазая, нежный вздох, потому что это так приятно. Целовать Дазая - это мягко и по-новому, и в то же время невероятно знакомо.       Это кажется безопасным. Это кажется правильным. Словно именно его он должен был целовать все это время.