The gift

Метель била по лицу снежными хлыстами, грозно завывая и метаясь между сцеплениями вагонов, прерываясь только для того, чтобы вновь бойко ударить порывами ветра, а затем снова завопить тысячью голосами сломленных. Цикл этого природного явления заставил Карла натянуть тряпичную маску повыше и спрятаться от жесткости погоды за меховым воротником. Стужа начинает усиливаться с каждой минутой. Юноша недовольно фыркнул и затянул синий шарф на шее туже, чем обычно, а затем неловко оглядел старую платформу; вокзальные часы чопорно отмеряли секунды до отбытия поезда, медленно приближаясь к отметке одиннадцать. Внезапная грусть поселилась на чертах лица художника, расплывчато стекая вниз, по опущенной линии губ и скобам на уголках. – Он не приедет, – заключение было сделано мгновенно. Фарфоровые ряды зубов сжались со звонким трещанием, а язык плотно прижался к небу – юноша пытался сдержать разочарованный вздох, чтобы не углубляться в тоску еще больше. Часы пробили ровно одиннадцать часов, поэтому Эзоп без раздумий схватил небольшой чемодан озябшими пальцами и начал аккуратно подниматься по крутым ступенькам в пятый вагон. Какая-то его часть хотела остановиться и сойти с поезда, подкрепленная сомнениями и оставшаяся без заветного прощания, которое так уверенно обещали, но другая часть бескомпромиссно приказывала сесть на свое место и терпеливо ждать отправления, забыв про сладкие речи Джозефа и другие скупые слова. – Господин Карл, поезд отправляется через минуту, пожалуйста, займите свое место в купе, – молодой женский голос разрезал его нерешительность на мелкие клочья, прежде чем он смог взглянуть на выход из вагона. Одиннадцать часов и одна минута. Художник тяжело вздохнул и скрестил пальцы на кожаной ручке чемодана, перед тем как направиться к третьему месту около окна. Неторопливые движения плавно перетекали в резкие и более отчужденные, будто бы имитируя такт заостренных стрелок наручных часов. Огрубевшие руки быстро складывали верхнюю одежду пополам и оставляли ее на соседнем кресле, после чего небрежно сжимали ее, чтобы силуэт вещей казался визуально меньше, чем есть. Он не хотел привлекать к себе излишнее внимание. Наконец, Эзоп устало упал на свое место и неуклюже поставил ребро чемодана себе на колени, нервно теребя серебристые застежки по бокам. Поезд тронулся и начал постепенно набирать скорость, колеса глухо стучали, проходя рельсовые стыки, а за окном пестрился шквал мерцающего снега, хаотично подбрасываемого северным ветром. Было какое-то очарование в этом; смотреть как метель жестоко хлещет по оконным рамам, и в то же время сидеть в уютном кресле, в полной безопасности с желтоватым светом над собой. Теперь все чувствовалось иначе. Переехать в другую страну ради признания в кругах ценителей искусства – слишком смелый, решительный шаг, но Эзоп не чувствовал уверенности. Стук колес стал громче, нагоняя призрачные тревожности и мнимую необдуманность, которые сопровождались назойливым шумом в голове. Было поздно, он уже сидит в поезде и мчится к морскому порту, хладнокровно обрывая связи с туманным городом. Карл отвернулся к окну и начал внимательно рассматривать накрытый ночью зимний лес, окутанный снежным клубом. Он оставил Джозефа, он оставил все, что у него было там, в Лондоне, теперь ему придется вновь начинать с нуля и процветать сквозь скептицизм итальянских художников. Хватка на чемодане стала сильнее. Сложнее всего оставлять фотографа, ведь он тот, кто наставлял его все это время и подставлял плечо в кризисных ситуациях, но в Неаполе его не будет. Карл сомневается, что вообще увидит его еще раз. На покрытые бронзой веки навалилась неприятная усталость, отпечатывая себя под редкими нижними ресницами, около уголка глаз. Время беспокойно лилось сквозь яркий циферблат, заставляя юношу нахмуриться, а затем встрепенуться. Через полчаса куранты пробьют двенадцать, объявляя, что новый год сменил старый, оставляя все в прошлом. Это – единственная вещь, которая заставляет Эзопа не побояться посмотреть в глаза чему-то новому, неизведанному, и смело принять это. Он обязательно справиться. Он уверен. – Добрый вечер, Monsieur, наши сотрудники предлагают всем пассажирам бокал шампанского, в честь Рождества, разумеется. Не желаете ли Вы? – тихий голос с отчетливым акцентом заставил художника медленно моргнуть и отлучиться от своих мыслей. Легкая картавость навевала воспоминания о прошлом, открывала ностальгию, граничащую с унынием, но юноша не отвел взгляд от темных пейзажей, отдавая свое предпочтение согнутым деревьям, чем незнакомцу со знакомым голосом. – Нет, благодарю, – резкий отказ омрачил уютную атмосферу, прикрываясь сухой благодарностью. – Ну что же Вы так, Monsieur? Все-таки праздник, неужели Вы не хотите поднять себе настроение и поприветствовать новый год как полагается? – Послушайте, – Карл раздраженно выдохнул и отстранился от мутного стекла, – Я не хочу праздновать, я хочу тишины, так что будьте любезны, обслуживайте других пассажиров и оставьте меня в покое. – Рождество, – сотрудник сделал паузу, будто бы обдумывая свои следующие слова, – это праздник для тех, кто окружен любящими людьми. Оно приходит даже на поле боя, если у вас в сердце дымится любовь. Разве у Вас нет близких, с которыми Вы бы хотели отметить его? Эзоп вздернулся от такой наглости и настойчивости этого мужчины и начал поворачиваться к нему лицом, чтобы отрезать его желание продолжать этот нелепый разговор. – Да что Вам от меня нужно? – прищуренные от назойливости глаза остановились на бледном лице собеседника и в момент потеплели, сливая оттаявшие льдинки вниз по впалым щекам, – Джозеф? Фотограф, собственной персоной. Он стоял прямо перед ним и искрился от сдерживаемого смеха, строго держа руки за спиной, совсем как член экипажа экспресса, чтобы придать комичности своему виду. – Я немного опоздал. Соскучился, mon cher? Чемодан соскользнул с напряженных колен художника и с приглушенным стуком упал на покрытый ковром пол. Юноша ринулся со своего места к мужчине и обхватил руками его шею, утыкаясь носом в грудь. Хватка была сильной, но не удушающей, а все тело Эзопа лихорадило, будто бы больного простудой. – Я думал, что ты не приедешь, – дрожащим голосом прошептал тот в красный воротник Дезольнье, прижимаясь к нему сильнее. Чужие руки мягко упали на плечи Карла и легко заскользили вниз, нежно обхватывая талию. – Ну-ну, как же я мог не проводить своего любимого друга в такую важную поездку? Я всегда держу свои обещания, – Джозеф осторожно отстранился от юноши и немного встряхнул его за плечи, – Взбодрись! Через полчаса настанет Рождество, и, к твоему счастью, – фотограф гордо выпрямил плечи и наигранно поставил руки в боки, – У тебя есть твой любимый я, с которым можно провести его. Эзоп тихо усмехнулся и сел обратно в кресло, а мужчина игриво подмигнул и занял место напротив него. – Так... Ты уже знаешь где остановиться в Неаполе? – Дезольнье лениво начал тему и прикрыл глаза. Карл узнает этот взгляд из под опущенных ресниц: в его радужках переливался блеск залежей сапфиров вместе с блеклым беспокойством, которое можно было проследить только около зрачка, но от этого оно не становилось менее грязным и уродливым. – Да. Работодатель уже забронировал мне неплохую гостиницу около студии, где я буду писать картины на заказ. Довольно спокойное и чистое место – это все, что мне нужно для работы, – юноша повел плечами и откинулся на бурую спинку кресла. – Это хорошо, это хорошо, – мужчина потупил взгляд и прикусил обветренные губы изнутри, – Скажи мне, mon cher... Художник вопросительно посмотрел на него, будто бы не знает, к чему он начнет вести. – Ты правда уверен в своем решении? – он немного наклонился вперед, из-за чего некоторые пряди вьющихся волос спали на еще более побледневшее лицо, закрывая один глаз, – Ты правда хочешь все оставить и уехать? Карл сжал губы и отвел взгляд на подлокотник, внимательно рассматривая закругленные линии на вырезанном дереве. – Если быть честным, – он собрал все свое мужество, чтобы посмотреть ему в глаза, – Я не уверен. Джозеф понимающе покачал головой и отстранился. Через пару минут тоскливого молчания он опять начал говорить, но не так, как раньше; теперь его интонация была странной, его голос утопал в гуле стучащих колес, а лицо исказилось в потемневшем купе. – Я не могу смириться с мыслью, что тебя не будет рядом, Эзоп, – откровение стало неожиданностью для обоих пассажиров, – Каждый день в Лондоне я ощущал себя спокойно, потому что знал, что ты живешь в соседнем квартале. Ты одет, сыт, с тобой все в порядке, а если и возникали трудности, то я всегда мог решить их. Я всегда был рядом с тобой, это странно успокаивало меня. Твое присутствие заставляло забыть мои старые тревожности и начать обсуждать с тобой современное искусство. Только твои слова давали мне чувство безопасности. Только ты мог спорить со мной по поводу импрессионизма часами, а затем углубляться в философию. Если честно, только с тобой я мог разделить сигарету с истинным желанием. Твой почти незаметный контраст поведения был удивительным для меня. Я буду... – фотограф тяжело вздохнул и выдавил из себя слабую улыбку, – Одиноким человеком, который заперт в светском обществе. Я буду скучать по тебе. Сильно. Художник сжал пальцы в ладони, начиная разделять близкое себе уныние. – Я никогда не понимал твоей настойчивости. Даже на моей первой выставке, когда я только показал миру свои картины, ты был единственным, кто правда разглядывал их, а не просматривал. Конечно, после выставки ты подошел ко мне и жестоко раскритиковал мои серии, но я не почувствовал презрения или надменности в твоих словах. Наоборот, это было похоже на, – Карл задумчиво опустил маску на подбородок и постучал шершавыми подушечками пальцев по дешевой ткани, – Интерес. Твои глаза говорили за тебя. Ты выловил потенциально талантливого человека и был горд собой. Дезольнье сморщился и стряхнул с лица белые локоны. – Я был горд не из-за этой причины. В моих планах не было цели как-либо использовать тебя и тому подобное. Я был в предвкушении. Я не мог дождаться, когда новая революционная звезда живописи взойдет, чтобы я смог запечатлеть это своими собственными глазами и объективом камеры. С самого начала я был заинтересован не только в твоей живописи, но и в твоем образе, который впоследствии раскрылся для меня лепестками белого мака и показал настоящего тебя. Я был счастлив такому подарку, но теперь ты отбираешь его у меня. – Джозеф, – он поднял руку, но резко остановился и оставил ее протянутой в воздухе, – Я правда хочу остаться с тобой. – Так останься, – другая рука вытянулась навстречу и перехватила ладонь юноши, крепко сжимая ее, – Останься. Ты можешь блистать вовсе не уезжая, я прослежу, чтобы все люди оценили тебя по достоинству. Оставайся, mon cher. Часы пробили двенадцать. Что-то щемящее и блаженное открылось для Эзопа ослепляющим светом, убирая дымчатую пелену с глаз. Его тело двигалось само по себе - художник поддался вперед и робко прикоснулся своими губами к чужим. Его поцелуй был настолько легким, что фотограф еле уловил его, запоминая каждое смещение, которое прошлось по его трещинкам и искусанным местам. Только стук колес и сильная вьюга укрывала любовников в Рождественскую ночь.