Время не лечит.

Дазай знал, что сам во всем виноват. Он с Чуей не раз говорил на тему его попыток самоубийства, ставших как хобби еще лет с четырнадцати. Но в тот момент это казалось единственным спасением; алая кровь сочилась из изрезанных в мясо запястий, приятно констатируя с бледной кожей. Сознание помутнело, голова очистилась от всех ненужных мыслей. Ведь зачем ему думать о будущем, которому не суждено сбыться? Дазай чувствовал, как жизнь медленно вытекает из него, вместе с кровью спадая на недавно купленный белоснежный коврик. Он помнит тот мерзкий щелчок замка входной двери, оповещающий о том, что Чуя уже дома. В голове эхом раздавались тяжелые шаги. Тогда он надеялся, смерть сжалится над ним и, наконец, примет его в свои костлявые объятия. Однако реальность — несправедливая штука. Поэтому, придя в себя, на Дазая обрушился пристальный взгляд голубых глаз. Да, он ожидал криков и ругани, но вот все было совсем иначе. Чуя просто, без каких либо запинок и дрожи в голосе, сообщил: — Я собрал некоторые вещи на время, позже заберу остальные. Умирай, где хочешь, Дазай, но только без моего ведома. В его глазах бушевало уйма эмоции, однако что виделось точно, так это жалость. Дазай ненавидел жалость так же сильно, как и физическую боль. Вещи, кстати, Чуя не забрал. Будто специально заставляя вспоминать Осаму, какую ошибку он допустил. И Дазай вспоминал столько же раз, сколько корил себя. Не за то, что не довел дело до конца, а за свой эгоизм, который захотел почувствовать, каково это — быть нужным. Чуя давал ему все, в чем так нуждалось его тело и душа. Он закрывал собой раны Дазая, убеждал его в своей любви; немо, через тактильный контакт, заботу. Именно так, как нужно было Осаму. «Время лечит» — однажды сказал Дазаю мудрый человек, друг. И он поверил. Теперь же он знает: время притупляет боль на какие-то мгновения и помогает шрамам, зудящими под бинтами, затянутся. А после они раскрываются, как распускаются бутоны лотоса в середине июля. Он тоже вскрылся в июле. И сделает это снова и снова, пока не добьется своего. Просыпаться на подушке, некогда принадлежащей Чуе, невыносимо. Невыносимо не чувствовать теплые ладони на собственной талии, ленивые поцелуи в шею вперемешку с запахом горелой яичницы. Невыносимо понимать, что в ближайшем будущем Чуя подарит свою страсть, любовь и себя кому-то другому. Дазай был чертовым лицемером и не скрывал этого. Сегодня он сможет. Никто не помешает ему.