Maypole

Его мысли не прекращают по кругу метаться, пока чужие тонкие и бледные пальцы переплетаются с его собственными. Они кружатся в хороводе. Парень ему улыбается, так счастливо и глупо. А Джонатана глупо тошнит, и голова идет кругом следом за мыслями. Ноги путаются, он теряет равновесие и падает, мозг мерзкой жижей растекается по высокой траве. Просыпается уже в общей спальне. Долго лежит на спине вот так, глядя в потолок, прокручивает в голове цепочку событий, которые привели его к этому моменту. Под мысли извивается музыка местных и воздушное завывание общины снаружи, они поют так, будто в этом участвуют все их внутренности, так Джону думается. Он предполагает, что это тоже какая-то особенность местных традиций, от которой кишки скручиваются. Сначала диссертация. Диссертация на тему старых шведских культов и общины в современности, продолжающую традиции прошлого. Симс сам такую тему выбрал, и действительно во многом уповал на своего одногруппника, который обмолвился мельком еще на первом курсе, что живет в одной из подобных общин. С чего бы вдруг тот одногруппник захотел ему помогать — вопрос без ответа, просто слепая уверенность в том, что с ним охотно захотят поделиться информацией. Джон просто знал это. Потом осень, Британия, туман, должно быть… потом умерла Саша. Он не может сказать, что ждал этого, но они все словно были уверены, что это произойдет. Может, стереотип о психических заболеваниях или просто предчувствие беды, но тем вечером, когда все случилось, Джонатан не мог найти себе место. Но знать не значит быть готовым: образ остекленевших глаз и разбросанных повсюду окровавленных осколков зеркала до сих пор снится ему в кошмарах. После смерти ее лицо совсем не было похоже на Сашу, которую он знал. Это не какая-то мистика, просто ее лицо до этого никогда не было таким пустым. В причине смерти написали острую кровопотерю из-за повреждения сонной артерии. Затем несколько месяцев антидепрессантов и почти полной самоизоляции. Иногда он пытался мешать таблетки с алкоголем, не с целями убить себя, нет. Он просто хотел спать без кошмаров. Получалось плохо. Один раз в его челюсть прилетел кулак Стокера, спустя несколько дней после того, как Мартин вызвал ему скорую. В какой-то момент в обычных унылых и редких вечеринках, проходивших в основном в молчанием и изредка перекидываясь парой фраз, появился Майкл. Воздушный и легкий, очень худой и с очень специфичным вкусом в одежде. Сначала они с ребятами подумали, что Майкл просто какой-то фрик, наркоман или вроде того. Из тех, что за мир во всем мире. Тем не менее, он оказался действительно неплохим парнем, мелодично щебечущим Джону песни о пользе психотерапии с помощью народных средств, о том, что там, откуда он родом, ему могли бы помочь с его депрессией. О том, что песни и танцы помогают расслабиться. Майкл при разговоре всегда заглядывает Симсу в глаза, всегда мягко улыбается, тянется к его рукам — и прикосновения обнадеживают. Заставляют ему верить. Майкл с течением времени все чаще счастливо улыбался исключительно Джону, так казалось. Часто пытался вывести на разговор о том, что его печалит смерть Саши, что он сам пережил нечто подобное, что он понимает Джона. Выуживал из Джона травмы, а тот и сам не то чтобы сильно сопротивлялся. Со всеми остальными, вероятно, было схоже, но с Джоном… он будто светился, когда Симс появлялся в зоне видимости. Потом оказывается, что это Майкл — тот самый одногруппник, на которого Симс так понадеялся, выбирая тему для диссертации. Планировали поездку около полугода, и он даже смог к концу последнего месяца учебы немного отодвинуть в памяти воспоминания о стеклянных глазах и красных от крови осколков. Только отодвинуть, забыть это совсем не представлялось возможным. Потом Швеция. Залитые солнцем поля и густые леса. Путешествие на самолете, где Симс чувствовал себя просто отвратительно — со своим страхом высоты и другими тревожными мыслями без какого-то конкретного корня, природу которых он не собирался выяснять. От Стокгольма добирались до места около семи часов на машине, потом — неопределенное количество часов пешком. Неопределенное в основном потому, что там, где заканчивалась дорога, их встретили люди, напрявляющиеся в общину, и среди них человек, знакомый Майклу. И с этого знакомства начался первый в жизни Джонатана Симса психоделический ад. Тот человек ниже и крупнее Майкла, с грубыми большими ладонями и причудливыми отметинами на подушечках пальцев, как у тех, кто занимается тяжелым трудом, но когда он встречал их проводника, по их, по-особенному, касаясь чуть ниже ключицы пальцами, это выглядело как самое нежное действие для таких рук. Они поздоровались, и отец Габриэль, так его звали, поприветствовал оставшуюся часть их группы, широко и добродушно улыбаясь. Какое-то время они все вместе шли, обсуждая причины своего прибытия в такую глушь. Другая группа, две девушки — Джон почти уверен, они были вместе, пояснили, что у одной из них в общине есть дальние родственники. А затем, в ходе какого-то разговора про отдых в Швеции, кто-то предложил грибы. Сушеные грибы, на вкус самые обычные, но маленький зиплок, в котором они находились — достаточно красноречивое замечание по поводу его содержания. Майкл взволновано лепетал ему о том, что если Джон не хочет — это не обязательно, никто не обидится на его отказ. А Тим назвал занудой в таком тоне, что после этого ничего не пришлось добавлять. Он проглотил пережеванный гриб — на вкус отвратительно — и следующие несколько часов растянулись в разуме Симса на столетия. Может быть, также сыграло роль то, что в девять часов вечера в той полосе еще светло и солнце еще жжется. Он помнит, как сидел под деревом и позволял корням опутать его, стать с ними единым целым под мурлыканье Майкла, чье худощавое тело потягивалось и нежилось в траве, которая плелась и дышала вокруг, и под ругань Тима, сильно взволнованного тем, что солнце еще не село. Возможно, он тоже переживал не самый приятный опыт в жизни, что, как бы Джонатан ни хотел признавать, немного грело его внутренности. Он не помнит, не может найти точку во времени, в которой конкретно начала нарастать паника, но обозначил ее там, где посмотрел на свою руку. Увидел, как трава прорастает прямо из его смуглой кожи. Дальше — смутные очертания образов, он почему-то встал, пошел куда-то. В ушах басами стучала накатывающая тревога, Джон даже не знал до этого момента, что у тревоги есть звук. Встретил людей в белых одеяниях, как позже выяснилось, то были одеяния общины; они смеялись и веселились. Джон решил, нет, Джонов нетрезвый, на протяжении нескольких часов работающий на пределе мозг решил, что смеялись над ним, и тогда паника стала невыносимой. Как только мелодичный голос Майкла, искаженный обеспокоенностью, прозвучал из-за спины — тот, кажется, звал Джона – Симс буквально сорвался, побежал черт знает куда, и не помнит как долго, и что из всех этих образов было реальным, а что глюком в измученном сознании. При пробуждении его встретило раздраженное лицо Тима и ощущение тонких пальцев, заплетающихся в волосах. Майкл мягко, но нечитаемо улыбался ему. Извинялся, что так вышло, пока Симса завораживали золотые кудри, без конца двигающиеся в углах видения вокруг худого острого лица. Он списал это на остатки псилоцибина в организме. Оставшаяся дорога прошла тихо, и в целом ничего примечательного, кроме взгляда отца Габриэля, на который Джон тогда не обратил должного внимания. Это был восторг, какой-то торжественный восторг и обожание. Выбрали ли его уже тогда? В настоящий момент он задумывается: все это должно было как-то его предупредить. Предупредить о том, что старшим жителям здесь не дадут умереть своей смертью, и ему воочию придется наблюдать за тем, как их столкнут со скалы на острые камни. Сам Джонатан, из нелепого своего уважения, причину которому до сих пор не может найти, не отрегировал никак. Стоял и смотрел на ошметки старых тел, расплющившихся под действием гравитации. А вот Тим тем вечером едва ли не выблевал весь свой желудок вместе с пищеводом, в перерывах ругаясь и проклиная все это место и людей на чем свет стоит. Тим хотел уехать, нет, он тогда уже мысленно уехал, и Симс действительно собирался уехать вместе с ним, он даже собрал вещи. Тем вечером Майкл кружился вокруг него, жалобно заглядывал в глаза и не щебетал, но почти надрывно просил остаться. Цеплялся за руки, обещал, что больше ему не придется это видеть. Рассказывал долго и методично о смысле этого ритуала, ведь они берут у земли и должны вернуть, и для тех стариков смерть была долгожданна, они шли на нее намеренно, ведь это высшая благодать их бога. Неизвестно, что все же послужило причиной, но он передумал, и когда ночью Тим, уже собранный и ужасно измученный ждал его в начале тропы к ближайшей станции — Симс так и не пришел, а Стокер просто плюнул и сердито ушел по тропе один. Джон сидел и слушал лепет Майкла, так внимательно и зачарованно, жадно каждое слово проглатывая, пока парень касался его рук, и никогда не переставал искать что-то в его глазах. Сейчас он лежит и разглядывает старинные фрески на деревянном потолке. Где чудовище собирается поглотить солнце, чьи лучи даже при свете дня, кажется, извиваются и затягивают наблюдателя к центру. Несколько ранее, пребывая в куда более нетрезвом состоянии, чем сейчас, Джонатан с уверенностью заявил, что солнце не прекращает двигаться, в отличие от чудовища. Оно справится. Поэтому Джон закрывает глаза, полностью расслабившись в свежих хлопковых простынях. Отец Габриэль со смехом сказал ему, что это правда, они тоже в это верят. Симс не мог этого знать. Может, кто-то из общины пел об этом, пока он спал или был одурманен, от чего мысль закрепилась в его сознании? Ни в чем нельзя быть уверенным, когда даже в ягодном соке ты обнаруживаешь следы чего-то, что сомнительным образом влияет на твои когнитивные функции. Что-то мягко давит матрас рядом с ним, деревянная кровать поскрипывает. Джон уже знает кто там, но все равно открывает глаза и смотрит из-под полуприкрытых век на Майкла, тонкую смущенную улыбку и густую копну золотых завитков. Завтра наш праздник. Солнцестояние, да. Они же приехали сюда ради этого. Джон кивает ему. Ты обещал танцевать с нами. Он ничего и никому не обещал здесь. Но его состояние последние несколько дней больше напоминает пребывание между сном и реальностью, потому вполне вероятно, что он мог сказать что-то такое, среди бесконечных танцев и мелодичного завывания от низа живота до глотки. Обещал. Майкл смотрит на него и даже улыбается, но едва ли может скрыть волнение и неуверенность — должно быть, все еще напуган, что Джон сбежит. Руки сами тянутся в волосы, хочется его притянуть ближе, обнять, успокоить. Джонатан все равно никуда от него не денется. Майкл смеется, и смех эхом отдается в большом помещении. Кладет тонкий палец на губы — не сейчас. Симс не спорит, только вздыхает и слабо улыбается в ответ, наблюдая за тем, как Майкл уходит. Джон послал к черту свою диссертацию, и, вероятно, всю свою прошлую жизнь в момент, когда ответил Майклу на неозвученный вопрос. *** Летнее солнцестояние — момент, когда Солнце в своем движении по эклиптике попадает в самую северную ее точку. Диск скользит по небу мучительно долго, и жжется и греет, смотря с какой стороны встанешь. Под эгидой традиционных духовых инструментов и пения на шведском, где Джон не разбирает ни единого слова, но точно знает, что все они поют своему богу о своей жизни, о мечтах, о страхах. И в его душе, какой никогда не было родным это место, что-то слабо завывает вместе с ними. Милого вида старая женщина предлагает ему стакан с чем-то, на вид — компот из ягод и фруктов, но он уже перестал сомневаться в том, что во всех жидкостях здесь, от проточной воды до крови, есть нечто, заставляющее извилины мозга скручиваться в любых неизвестных до этого направлениях. Они кружатся, Джон спотыкается, но продолжает танцевать, и пытается петь, очень тихо, не открывая рта. Женщина вне хоровода говорит им, мол, все к ногам того, кто последним останется стоять. И это единственная наводка на то, что нужно делать, прежде чем зазмеится мелодия, застучат барабаны и завоет волынка, и вся община поднимется, закружится в единой массе. Хоровод тянется, меняется и сводится к незримому центру, которого нет. Джонатан не удивился бы, если центром оказался Майкл, но он не видел его золотую макушку с самого утра. Желания думать об этом сейчас нет, не когда в твоей голове вклинилась установка остаться на ногах, а музыка все не заканчивает играть, по ощущениям только ускоряется, вместе с ней — сердцебиение. Симс улыбается, впервые за очень долгое время широко и искренне. В хороводе чувствуешь себя свободным, вихрь из хлопковых платьев и с любовью сплетенных венков легко подхватывает и несет куда-то с собой, баюкает и играет, как с маленьким ребенком. Все движения хаотичны, смешанны, а он слишком опьянен своей личной новообретенной свободой, чтобы заметить, как падает женщина, державшая его до этого за руку. Падает и со смехом укатывается по траве. Значит, ноги не у него одного заплетаются, и с этого момента разгорается азарт. Он чувствует, что даже если закрыть глаза, он останется в танце. Симс так и делает. *** Джонатан открывает глаза только когда на голову его кладут венок, сплетенный иначе, сложнее, чем те, какие он плел вместе с общиной до этого. Листья и лепестки приятно шуршат в волосах. Женщина, что прежде стояла рядом, улыбается ему, с благоговением гладит кончиками пальцем его локти, должно быть, вежливо. Всего лишь на долю секунды он видит на ней лицо Саши, прежде чем моргнет и мираж рассеется. Приветствуйте Короля Мая! Они запоют и радостно заулюлюкают, славя и небо, и землю, и руки, и глаза, и поведут его дальше. Община улыбается ему, поздравляет. Доводит по цепочке до маленького треугольного здания на краю, где внутри его приветствует Габриэль. Так, как это принято — теплые пальцы чуть ниже ключицы. Его лица не видно, оно закрыто занавеской из переплетенных между собой белых и желтых лент, но Джон узнает его по большим мозолистым ладоням и отметинам на пальцах. Ничего не говорит, но точно улыбается. Наверное, так же широко и добродушно, как и в первую встречу. Позади него желтая дверь, до смешного выбивающаяся и нелепая. Простая дверь с облупившейся краской. Он собирается спросить, что за ней, но Габриэль только прикладывает палец туда, где должен быть его рот, и жестом приглашает пойти и узнать самому. И Джонатан Симс тянется к ручке, поворачивает и с тихим щелчком дверь открывается, поскрипывая. За ней — темное помещение, свет из-под крыши падает на золотые кудри. Он видит знакомое острое лицо, однако Майкл не улыбается, смотрит на Джонатана виновато, но не совсем. Манит руками к себе, или так только кажется, и Симс сам не замечает, как оказывается на нем, как тонкие руки ложатся на его плечи, как длинные пальцы цепляются за одежду. Указки или намека не требуется, его ведет только внутреннее чувство, бесформенное и исступленное «надо». Надо, потому что Майкл хочет, или он сам? А где начинаются и заканчиваются их «надо»? Или это вовсе не про нужду? Джон не сразу осознает, что его раздели, только когда чужие ногти царапают спину, когда тонкие губы бормочут что-то с придыханием на шведском. А Джон понимает, конечно, он понимает. «Мягче, медленнее» или радостное «ты остался, остался, остался». Джон кладет руку на тонкую лодыжку, отводит за спину, прижимается тазом к чужим бедрам, тело под ним выгибается, вьется. Майкл рвано и шумно дышит, жмурится, прежде чем станет в разы легче. Двигаться получается только плавно, но это совсем не мешает, не когда собственные пальцы переплетаются с тонкими пальцами Майкла. Он смотрит на Джона мутными глазами, заглядывает, и снова ищет что-то. Ja, jag älskar dig. Джон никогда не говорил на шведском, но фразы теперь слетают легко. Кажется, он их вообще не произносил, только подумал о том, чтобы произнести. Майкл подкатывает глаза и нараспев стонет, откинувшись назад. Где-то на островке рациональности одна шальная мысль: ведь этот праздник о рождении. Но Майкл ведь мужчина, так? Джон в этом достаточно уверен, когда касается его под сопровождающие высокие вздохи. Майкл извивается, не то пытаясь уйти от прикосновения, не то подставляясь ближе. Но его желания почему-то все равно чисты и понятны. Он смотрит на Джонатана из-под дрожащих ресниц, слабо, смущенно улыбается, и Симс находит мысль, которая ему не принадлежит: Vem pratar du med? Он бы засмеялся, если бы не был так поглощен происходящим, если бы не знал точно, что в комнате никого кроме них нет, но его касается гораздо большее количество рук, чем две, прижимая ближе к Майклу, толкая вперед, надавливая на поясницу. Чужие ногти впиваются в смуглые бедра, Симс шипит, но смиряется. Это достаточно справедливо. Med Michael? Смущенно качает головой, поджимая губы. Попробуй еще раз, Джонатан. Med Gud? Хнычет, выгибается дугой, бедра под руками, должно быть, уже сводит от напряжения. Теплее. Джонатан наклоняется к тонкой бледной шее, и между поцелуями шепчет его имя. И не его. Спираль. Майкл лежит в своем гало из золотых волос и улыбается самой мягкой улыбкой, какую может предложить. Позволяет на себя смотреть и себя касаться, дрожа под смуглыми пальцами. Такой хрупкий, и это не правда, думает Джон. Майкл справится. Кажется, само солнце поет ему про свои желания и страхи за гранью человеческого понимания, но Джонатан Симс находит себя тем, кто понимает и принимает. И вся община за стенами поет вместе с своим богом.