catch one’s breath

      Чайник скоро задохнётся собственным свистом. Никто не торопится выключать плиту. Синее пламя конфорки — единственный свет в этой комнате. Мороз из распахнутой форточки — единственный воздух. Рыжий кот запрыгивает на ледяной подоконник. Топчется мягкими лапами, устраиваясь поудобнее. Сворачивается клубком. Суни любит, когда из окна дует. В квартире без этого иногда нечем дышать.       У Минхо в кружке полностью остыл налитый полчаса назад чай.       Вилка от гирлянды, развешенной под потолком, еле достаёт до розетки. Не включена. На обвисшем сером проводе висит надежда на тёплое Рождество. И паутина пыли.       В тёмных глазах Джисона отражается голубое пламя.       Чайник кипит в пятый раз. В пятый раз его вырвет в раковину, когда чьё-нибудь терпение кончится. В пятый раз он будет поставлен кипятиться заново.       Кольцо на большом пальце Джисону велико. Оно почти спадает, когда он тянется за шоколадной конфетой. Тощие запястья скрывают напульсники. С ними не так страшно. Не так худо и изрезано. Жаль, напульсник на сердце не натянуть.       Минхо сделал бы для этого всё возможное.       Он отпивает из кружки противный холодный чай. Слишком холодный. Слишком сладкий. Слишком противный. Всего как-то слишком.       Для ярких рождественских пряников в его сумке в коридоре, наверное, тоже слишком поздно. Или рано. Нет. Для них просто никогда не было места.       Глаза бегут по чужому силуэту. Сутулый. Болезненный. Родной. Джисон облизывает губы, и они тут же высыхают.       — Я ничего не успел понять, — голос тише ветра из форточки. Джисон повторяет одну и ту же историю в сотый раз, но сегодня хотя бы есть повод.       Джисон шелестит не фантиком. Сердцем. Сердцем Минхо. Оно болезненно сжимается каждый раз — от близкого звука чужого голоса. Хорошо, если лопнет.       — Хотя, подумать, всё так тупо. Как я должен был узнать? Он даже не позвонил мне. Никакой записки. Если бы я не зашёл…       Минхо слишком громко жмурится. Джисон это слышит и выдыхает смешок. Тяжёлый. Может быть и не смешок. Горечь. Страх. Сожаление. Минхо не понимает.       Минхо ещё ничего не понимает.       Минхо никогда не жил один. У Минхо никогда раньше не было отношений. Минхо никогда не злился больше, чем час. Не плакал дольше, чем ночь. Минхо не полосовал свои руки лезвием. Не матерился при родителях. Не прогуливал уроки в туалете.       Минхо не доводилось наступать в лужу крови. Не доводилось целовать чужой холодный лоб в последний раз.       Минхо бы очень хотел откусить часть чужой боли так же, как Джисон откусывает половину шоколадной конфеты.       Никогда не съедает за один раз.       — Хорошо, что я его больше не вижу, — голос надламывается, как шоколадка в тощих пальцах. Нехорошо. Может быть всё-таки нехорошо. — Этот год был легче, чем предыдущие, да?       Минхо кивает. Или не кивает. Джисон разговаривает с ним?       — Спасибо, Сынмин-а… — Джисон опускает голову.       Наверное, Минхо знает зачем.       Губы Джисона шевелятся. Безмолвный шёпот неслышен, но протыкает лёгкие самой острой на свете иглой. Шуршит пустым фантиком. Шепчет. Шепчет, что скучает.       Но не признается.       Что второй чёрный кофе по утрам — не для Минхо; что третье полотенце в ванной комнате не снималось с крючка с прошлого года; что если снять напульсник — из свежих ран польётся космос, такой же, как из книжек на полке в их спальне, подаренных студенту Киму за успехи в учёбе по астрофизике, — никогда не признается.       — Я попрощался с ним ещё тогда, хён, — уверяет обычно Джисон. — Когда увидел тело. Знаешь, я… Я даже рад, что теперь его нет в моей жизни.       Минхо кивает. Кивает и, просыпаясь в одиночестве среди ночи, находит Джисона на кухне у окна. С котом на коленях. С глазами, наполненными небом. С щеками, исполосованными так и не пролившимся дождём.       С кровавыми запястьями. Джисон снимает напульсники только по ночам. Джисон берёт лезвие, только когда Минхо нет дома.       Минхо сжимает его холодные пальцы. Джисон вздрагивает. Давится своей шоколадной конфетой. Кашляет. Он всегда пугается прикосновений. От сердца Минхо всегда отваливается по кусочку.       — Зато теперь я точно в безопасности, хён, — Джисон выпутывается из слабой хватки, обнимая сам себя. Поднимает свой невесомый — почти пустой — взгляд. Свои до краёв наполненные чем-то глаза.       У Минхо никогда не было достаточной смелости смотреть в них. Минхо никогда не смел отвернуться.       — После того, как он ушёл, — слово «смерть» здесь никогда не произносится. — С тобой в безопасности.       — Я всегда рядом, Джисон-и, — шепчет Минхо. Самовнушение никогда на нём не работало. Но он не устаёт пытаться.       — Я знаю, хён.       Минхо верит. Минхо верит и читает молитвы как самый отчаянный священник.       У Джисона самые красивые синяки под глазами. Единственные синяки, которые никогда не сойдут с его тела. Как и тысячи шрамов на худой спине, которые Минхо пересчитывает всегда, когда они засыпают вместе.       Вот бы исчез хоть один.       Джисон поправляет сползшую с плеча кофту. Его слепые дрожащие пальцы еле находят край ткани. Поднимают его, словно он весит тонны. Бессилен. Джисон бессилен. И его плечами можно изрезать.       Его кости — самое острое, что есть в этой квартире. Минхо позаботился об этом.       Хотелось бы в это верить.       — Ты очень красивый, — зачем-то шепчет Минхо. Так шепчет, будто это самая страшная в мире тайна. Но Джисон должен знать. А Минхо говорит это слишком редко.       Слишком часто его голос пропадает. Слишком громко в голове твердят, что у него осталось мало времени.       Нет.       Джисон сидит перед ним.       Изнеможённый и высушенный. Но живой. Болезненно худой и сломанный. Но живой. Кажется, лишь тронь — оставишь глубокую рану. Лишь тронь — и он вдруг станет истекать кровью. И её будет не остановить.       Минхо не в силах её остановить.       Нет.       Джисон в порядке. Джисон даже почти цел. И прекрасен. Прекраснее, чем ночь. Волшебнее, чем Рождество.       — Я тебя очень люблю, — это Минхо произносит ещё реже.       И никогда не слышит ответ.       Джисон очень красноречив в молчаниях. Джисон самый искренний. До слёз. До проломленной в кабинете стены и кровавых костяшек Минхо — искренний.       Джисон шмыгает носом. За его спиной — в окне — праздничные огни украшенных магазинов. Срочно нужно купить шторы. Мир не может сверкать и пестрить, когда в их квартире даже свет включается не каждый день.       Мир не может существовать сам. Отдельно от Джисона.       Мир без Джисона — выдумка. Минхо в него не верит. Потому, что Джисон и есть мир. Единственный, что Минхо знает. Единственный, в котором Минхо живёт.       И он смотрит только на него. Вцепившись взглядом, словно боясь что-то упустить. До катящейся из глаз слезы вцепившись. Джисон на оконном фоне самый чёткий из всех образов. Минхо напечатал его на внутренней стороне своих век.        Суни тихо мяукает и спрыгивает с подоконника, скрываясь во тьме коридора. Подумал, наверное, признание было ему. Джисон провожает его нежным, тоскливым взглядом. Закусывает губу.       Минхо мечтает взять его за руку.       Большую часть времени Минхо жалеет. И сожаление высасывает из него все силы. Минхо — не крашеный в блонд студент-астрофизик. Он не пьёт по утрам чёрный кофе. Не может похвастаться кусающейся, оставляющей синяки эмоциональностью. Не может насильно сделать себя центром чьей-то Вселенной.       Минхо не может даже касаться без спроса. Не может собственные объятия сделать безопасным местом — Джисон всё ещё вздрагивает, даже если спросить разрешения.       Минхо может только смотреть. Иногда — зачёсывать чёрный шёлк чужих волос за ухо. Иногда — лепить самый надежный (он надеется) пластырь на Джисоново крохотное сердце — на нём нет живого места. Иногда — улыбаться и, что важнее, слышать чужой тихий смех.       В конце концов, фамилия Минхо — не Ким. А имя даже не начинается на «С».       Так что татуировку на Джисоновом плече к нему никак не привязать.       И забыть её к чертям — не получается.       Джисон поправляет напульсник. Минхо думает, плевать на татуировку. Ему больно. Но Джисону больнее втройне.       Воздух индивеет. Хорошо, что здесь нет часов. И без них комнату наполняет гудение холодильника. Шуршание фантиков. Джисон, царапающий стол тупыми ногтями. Минхо смотрит за ним, будто от этого зависит его способность дышать. Наверное, это правда. Джисон останавливается. Душно и тесно.       Должно быть, уже за полночь.       Из-под напульсника выглядывают яркие раны. Свежие. Минхо опять задержался на работе.       Джисон, в свете фонаря из окна, болезненно неземной. Такой, что горло стягивает.       На Рождество Минхо загадает поцеловать его запястья.       Крошечную кухню до краёв наполнили два человека. И холодильник. И стол. И задохнувшийся на плите чайник.