make you feel my lover

Чужие кудри щекочут нежную кожу внутренней стороны бедра и в любой другой ситуации Хенджин бы засмеялся. Сейчас не до смеха вовсе – из глотки вырываются только задушенные хрипы, иногда переходящие в тонкий скулеж. Он не знает, куда деть руки и всего себя, хватается одной за спинку сидения и почти вьется ужом, но в машине слишком тесно и развернуться негде. Хенджину неудобно – он ударяется локтем об пластик на двери и больно впечатывается затылком в запотевшее стекло, откидывая голову назад. Насколько может быть неудобно Чану, он старается не думать. На улице холодно и сыро, в этом году по ночам самый настоящий дубак, но Хенджину жарко, безумно жарко. Как будто его кинули в котел кипящей воды и оставили там вариться под пристальным чужим присмотром. Хенджин не знает, как объяснить происходящее. В нем плескается одна несчастная бутылка крафтового с большим градусом, но Чан за рулем, трезв как стеклышко и здравого смысла, наверное, у него должно быть побольше, чем у пьяного Хенджина. Но начал это все именно Чан, а Хенджин не против, Хенджин только за. И здравым смыслом здесь даже не пахнет, только чановым одеколоном. Крышу сносит так, что остается только выброшенной рыбой хватать воздух ртом. Он продолжает ёрзать задницей по жесткому сидению машины. Чан недовольно мычит, вибрируя глоткой, и придавливает чужие бедра к сидению. Хенджину становится только хуже и он закусывает губу до крови, давя в себе желание сладко и громко застонать, как он делает, когда остается наедине. Ему почему-то так ужасно стыдно издавать подобные звуки перед Чаном, пусть они и одни совсем, на ближайшую пару километров никого нет. В конце концов, о каком стыде может быть речь, когда он лежит без штанов и с раздвинутыми ногами на заднем сидении чужой машины. Но ведь после этого всего придется Чану в глаза смотреть. Разговаривать с ним. Эта мысль доводит почти до паники, но Чан вдруг втягивает воздух, создавая вакуум, и Хенджин уплывает. Он зачем-то опускает голову вниз и сразу же жалеет об этом – сквозь пелену перед глазами он видит, как чужие волосы мягко пружинят от размеренных движений вверх-вниз, вверх-вниз, еще раз вверх, а потом еще раз вниз. Губы у Чана уже совсем красные, блестящие от слюны и Хенджин даже жалеет о том, что не получилось его перед этим поцеловать. Поцелует после. Чтобы не разговаривать. Сильная ладонь оглаживает бедро Хенджина и ползет вверх, задирая толстовку до груди. Кольцо на пальце Чана холодит кожу и от контраста ощущений Хенджина начинает чуть потряхивать. Мышцу на ноге почти сводит от неудобного положения, Хенджин силится ее поднять, но в машине все еще катастрофически мало пространства – мешается плечо Чана и спинки передних сидений. Он отнимает одну руку и, растопыривая пальцы, запускает их в чужую челку, зачесывая волосы назад. У Чана они очень мягкие и шелковистые, и Хенджин с силой сжимает их в ладони, чуть оттягивая. Он выгибается дугой, когда Чан выпускает его член изо рта и засасывает кожу на внутренней стороне бедра. Волосы на затылке чуть намокают от воды и прилипают к стеклу, на локте и лопатках стопроцентно будут синяки. Чан чуть отстраняется, перехватывая чужой член кольцом у основания, и перестает горячо дышать на чувствительную кожу. Хенджин почти стонет от разочарования – он как будто не донес кусок пирожного до рта и он упал с вилки, как будто его долгий стремительный полет вдруг прервали. Мокрый от слюны член чуть холодит, но внизу живота завязывается тугой узел и Хенджину кажется, что его разорвет на части, что он распадется на молекулы или атомы, если Чан не продолжит прямо сейчас. Тот прочищает горло и, проведя языком от основания до головки, берет в рот наполовину, продолжая двигаться. Хенджину кажется, что прошла маленькая вечность, пульсация спускается еще ниже и он дергает Чана за плечо, чтобы тот прекратил, он ведь сейчас, вот прямо сейчас. И если Чан проглотит, он провалится под землю вместе с этой машиной. Но тот дергает плечом, хмуря брови, и Хенджин совсем теряется. Он начинает дышать очень громко, почти загнанно, стискивая зубы до боли в челюсти. Нельзя стонать, нельзя, нельзя…Живот схватывает спазмом и все тело чуть подергивает вверх. Звезд перед глазами нет, но звезды есть где-то там за поехавшей крышей. Он непроизвольно расслабляет мышцы лица, широко открывает рот и срывается на протяжный стон, слыша – чувствуя – ответный, почти утробный. Тугой узел расплетается, расползаясь теплом по коже и Хенджину так хорошо в эту секунду, буквально лучше всех существующих людей на земле. Чан бессовестно все глотает и выпускает головку изо рта как сладкий круглый чупа-чупс. Он садится и улыбается, облизывая губы и потирая затекшую шею ладонью. Хенджин все никак не может отдышаться. Перед глазами – мутно, в голове – пусто. - Ну ты, - начинает он с придыханием и не знает как закончить. Хенджин тяжело сглатывает ком слюны. Взгляд цепляется за очевидный бугор в чужих тесных штанах. - Ну, я, - прилетает в него хриплым низким голосом и Хенджин распадается на части, резко подрываясь с места. Он опирается ладонями об дверь с противоположной стороны салона, заставляя Чана прижаться лопатками к жесткому пластику. Колени опаляет жаром от трения о жесткую обивку. Хенджин в глаза не смотрит, а опускает взгляд на губы и быстро облизывается. - Джинсы с тебя как стягивать будем? – спрашивает он и поворачивает голову чуть в бок. Чан ничего не отвечает, а впечатывается губами в хенджиновы и загребущими руками лезет под толстовку, царапая кожу на ребрах.