Котылу

      — А ты-то сам больно давно стал пацаном? — горькая, издевательская ухмылка появляется на губах Марата. — Помнишь, как передо мной в автобусе зайчиком прыгал, да про человечность свою затирал с горящими глазами, Андрюша?       — Не было такого. Не мели мне здесь чепухи всякой, — сдержанно, балансируя у края своей выдержки отвечает Васильев, сдерживаясь до последнего.       Между ними явно что-то порушилось безвозвратно. Возможно, это произошло, когда Марат вслед смотрел, пока Васильева с руками заломанными за спину красные по наводке на Универсам уводили в бобик. Он предупреждал. Хотел уберечь, в ответ на предпринятую Андреем попытку защитить Суворова во время отшития. Быть может продолжило рассыпаться, частичками сквозь пальцы утекая и в миг, когда под вопли унижений, угроз и проклятий, в ментовку бывший универсамовец заявился, а Андрей такую пустоту ледяную ощущал, что лишь безвольно молча глядел тому прямо в глаза.       Пропасть разверзлась в период одного из роковых событий, пусть и вся их история явно закончена ещё не была. На сердце оставалась недосказанность, что больнее заржавевшего ножа пилила. Они не договорили. Вчера близкие друг другу люди оказались по разные стороны баррикад, если оные вообще имелись.       — Понятно всё с тобой. Как был чушпаном, блять, так и остался, — резко и жестоко промолвил Суворов ему в ответ, подходя ближе и взор к глазам напротив поднимая с вызовом.       — Не смей говорить то, к чему права не имеешь. Ты не пацан больше, — грубо и злостно отвечает Васильев, становясь в готовность нападать.       Пошёл обратный отчёт до того, как начнётся привычное уже им кровавое месиво, которое не будет иметь ни идеи, ни какой-то цели. Всё произойдёт как и некогда ранее — чтобы высказать то, что слова не в силах собой донести; что исключительно ударами до костяшек в кровь сбитых доказать можно.       Позади было удивительно счастливое время, в которое они вместе временным промежутком врезались собственными именами: Андрей и Марат. Вдвоём и никогда порознь. Занятия по английскому, беготня друг за другом, шутливые и не очень драки; выкуренные на двоих сигареты и пиво палёное, бавленное, такое мерзкое и неизвестно где-то Маратом раздобытое — всё это принадлежало лишь им и теперь всё глубже в могилу их общую зарывалось. Не в таком уж отдалённом прошлом остались разговоры задушевные, во время которых они друг перед другом выворачивались наизнанку, ничего не утаивая.       В воспоминаниях тлели и особые, тайные моменты, о наличии и истинном смысле которых ни один из них вслух заговорить не решался. Как они застывали вмиг, глаза в глаза смотря и дыхание на выдохе затаив. Как заботились с нежностью и по-домашнему родным теплом, друг другу помогая доползти до дома избитыми и вымыть раны под проточной водой. Вечно хотелось им чем-то приятным поделиться между собой, вот и передавали то конфету эдакую один другому, то жвачку импортную, что была честно выбита у какого-то больно богатого чушпанёнка. Никого не волновали нюансы, когда можно было порадовать самого близкого друга. Они любили пить горячий чёрный чай в комнате Марата и общаться обо всём на свете, слушая пластинки. Будучи наедине в тяжелые, а иногда и радостнейшие моменты, не боялись обняться крепко, отстраняясь намногим позже, чем было положено и якобы правильно. И столь хорошо было в родных руках, сколь и неловко отодвигаясь, случайно цепляться взглядом губ напротив, не понимая что, зачем и почему история эта повторяется из раза в раз, трепетом отдавая. Ни один из них ничего не озвучил бы и оба это осознавали предельно ясно.       Поначалу это казалось чистым забвением, ведь наконец-то они нашлись друг для друга. Словно души их обязаны были встретиться в этом вихре бесконечности, такого ограниченного ничтожно краткой жизнью. Судьба-злодейка сама подтолкнула их, и благодарность за это была необъятной. Страх как сильно хотелось, чтобы эти переглядки и обжигающие прикосновения, сердце после которых билось намногим быстрее, остались навеки их неозвученным счастьем. Оно, небезызвестно, любило тишину. Бесчисленное количество родных их сердцам моментов должны были сопутствовать им, и спасти в конечном итоге, но, увы, ничего не могло длиться вечно.       Марат для себя осознал всё предельно скоро. Он не был глупцом, и в людях разбирался, как сам предполагал, и в себе мог как никто иной. По прошествию некоторого времени он осознал тот неизбежный и пугающий факт — у него действительно была влюблённость к Андрею. Не было слишком серьёзных истязаний, помимо огромного количества курева на нервах, и избиений стен в собственной комнате. Он принял это как данность. Пугало ли это? Находясь в его положении и статусе — безусловно.       Но вот не могло попросту уложиться в его голове, что такие прекрасные и окрыляющие ощущения являются чем-то настолько грязным и омерзительным, как твердили языки злые вокруг.       «Пидор тоже человек» — абсолютно такой же, как и все. Не лучше и не хуже остальных. Сколько бы унижений и жутких историй гонений в сторону таких людей он не слышал — ни разу не был полностью согласен, и поддакивал разве что для виду. Не было ничего важнее собственного мнения и понятий, которые не мог пошатнуть даже именитый пацанский кодекс. Правила существовали ровно до того момента, пока совпадали с его видением.       Привыкнув жить по законам улицы, он знал, что постфактум лишь слова могли иметь вес, а потому ни в жизнь не заикнулся бы о порицаемых чувствах, ворвавшихся в его юное и доселе не зажжённое таким великим чувством, как любовь сердце. Особая любовь. Не та семейная, и которая к друзьям, а та самая, что пламенем по венам растекается из самых глубин. Что разум заполоняет и дыхание захватывает.       Самая первая и наиболее болезненная.       Он догадывался, что друг его сердечный знает о чувствах отнюдь недружеских, и бывало между ними действительно проскальзывала ощутимая взаимность. Невозможно смотреть так своими очами светлыми, словно утопить в их бескрайности желаешь, не чувствуя этих потугов любовных.       Совершенно не зная, что дальше делать с этой симпатией в данный момент времени, Марат принял решение пустить всё на самотёк. Знал, что в нынешних реалиях за пидорство их по головке никто не погладит точно. Опрометчивые поступки могли обречь их обоих, а Андрея он всеми силами хотел бы спасти. Со временем всё должно было устаканиться, как и всегда происходило, а там гляди, и перемены не за горами.       Чуточку позже ворвалась в будни та, кто взор его на себя развернула нежданно, да так, что он подумал было уже, что может и на всю жизнь. Что под венец пойдёт он с ней, а не с ним жизнь бок о бок проживёт, как грезил. Его юношеское сердце разрывалось на части, ведь за Андреем оно горестно изнывало, а за Айгуль душа тянулась, словно к солнышку. Её прекрасные тёмные волосы, серые чистейшие глаза и милые, уточнённые губы; напротив его светлых волос под единичку, голубых, словно небо на рассвете глаз и безумно пухлых губ.       Произошёл настоящий коллапс, в эпицентре которого ему необходимо было по итогу склониться к одной из сторон. И выбрал он не своего пацана, хоть и любил обоих. Это решение, воистину фатальный выбор, и его уничтожил, и её в трагическом финале их короткой истории.       Он тысячи раз пожалел о том, что втянул Ахмерову в свою жизнь, где той явно было вовсе не место. Даже если и по пути им было. Чувствовал, словно это он её на тот свет отправил собственными руками.       Марат проживал одну и ту же историю дважды. На одни и те же грабли ступить умудряясь. Сначала с любимым другом, а позже с его почившей возлюбленной. Затащил их в мир свой дикий, несмотря на то, что знал о безвозвратности. Не дал им пожить спокойно. Лишил возможности прожить светлое будущее, обрекая.       Действуя по наитию и движимостью желанием отмщения было легче погребать самого себя. Сдать свою бывшую группировку ментам приравнивалось к самой страшной и жёсткой погибели и он намеренно пошёл на это. Как и было ожидаемо — абсолютно никакого освобождения он и близко не почувствовал, всё также ощущая лишь тянущее приближение на самое дно. Было уже не больно, а намногим хуже — равнодушно. Плевать, что будет с ним самим.       Марат отходит от Андрея, поворачиваясь и с размаха бьёт того по лицу вполсилы, но даже от этого удара у парня из носу пускаются алые капли. Отшатывается и криво улыбается, в следующий миг ощущая, как его сбивают ударом в ноги.       Завязывается драка, в которой они оба пытаются выразить всю боль невысказанную, обиды и злость, как в старые добрые могли и словами передать. Ситуация кардинально иная, но и сейчас валяя друг друга в снегу, брыкаясь, не могут они мордобой беспощадный устроить. Щадят, ведь и после всего не посмеют по-настоящему избить.       Андрей волей случая оказывается сидящим на Марате и душить его пытается вяло, практически сразу отказываясь подмятым им же. А у Суворова в глазах слёзы стоят, пока заезжает по солнечному сплетению Васильева в отместку. Их то и дело кидает из стороны в сторону. Кровь мелко окропляет белоснежный настил, пока они поднимаются на ноги, смотря загнанно на своего противника. Кидаются резко, словно псы, и падают с высоты всего роста наземь.       Васильев вновь оказывается сверху, и у Марата что-то щёлкает — сейчас вообще уже похуй стало. Необходимо наконец поставить финальную точку, которая уже должна была стоять между ними, но он так боялся совершить этот шаг.       Пока парень пытается сосредоточиться плавающим сознанием на том, чтобы врезать под челюсть Суворову, тот неожиданно тянет одной рукой его за шею к себе и прижимается окровавленными губами к его.       Если уж завершать всё, то только торжественно и с оглушительными фанфарами.       Пальцы сминают ворот, пока другая рука крепко удерживает чужое запястье у своего лица, и отводит в сторону. По щекам стекают невыплаканные ранее слёзы. Марат касается губ желанных так яро своими рваными и резкими движениями. Вжимается носом в щёку. Васильев до того в ступоре находится от своего внезапного первого поцелуя, что не отдавая отчёт своим действиям начинает отвечать неумело, двигая губами в ответ, будто пытается сказать что-то бывшему другу, глаза прикрывая.       Поцелуй сопровождается сбитым дыханием и пульсом стреляющим наотмашь, что в самих глотках ощущается.       Андрей начинает слабо вырываться из хвата Маратовского, а тот в ответ ещё ближе его к себе жмёт, чувствуя, что лишь отпустит после навеки восвоясь. И тот ощущая это, начинает целовать до боли нежно и любяще, как может.       Из разбитого носа Васильева хлещет кровь и до того становится тяжело дышать, пока губы заняты исключительно губами напротив, что он отстраняется медленно и тычется парню в шею, беззвучно роняя слёзы, пока тело пробивает дрожью.       Марат обнимает Андрея покрепче и мелко гладит по голове и по спине, шепча о чувствах на своём родном тихонько на ухо, смотря на бескрайнее небо.       Любви всегда есть своё время, и его нельзя упускать, пока оно не ускользнёт также резко, как и всё временное, а они, к сожалению, не поспели вовремя.