Компас

***

      На столе шестая по счету чашка. Чай чёрный. Вроде как. Ризли берет её в руки и принюхивается. Да, чёрный, сладкий, всё как он любит. Остывший только. Как будто часа два простоял, хотя он точно помнит, что заварил только что. Хотя…       Мерно тикают часы. На столе бумажки разложены. Досье каждого в крепости. Ну как бумажки – если огромные стопки макулатуры можно так назвать. Ризли делает глубокий вдох. На пальцах всё ещё горят ожоги, а в грудь привычно упирается жёсткая вещица во внутреннем кармане. Рука ныряет туда по привычке и достаёт старый потрёпанный компас. Старый уже, зато серебряный. Прекрасная гравировка, тонкая и аккуратная. Ризли до сих пор дивится, сколько же такое чудо могло бы стоить в купонах. Жаль, нынешний курс моры его не интересует (да простит его Гео Архонт).       В компасе отвалилась стрелка. За крепким стеклом она просто болтается без дела, и в дрожащих руках слегка звенит о стенки. Пусть так, но Ризли знает, что когда надо, она окажется на месте.       Когда он вновь потеряется, стрелка всегда укажет ему путь.       Только когда чашка на столе начинает жалобно дёргаться, он понимает, что слишком сильно сжимает компас в руке. Так, что пальцы побелели. И нога дёргается, как будто у него припадок. Ризли цедит воздух сквозь зубы, прикладываясь к холодному серебру лбом. Да провались оно всё в Бездну.       В двери осторожно стучится Сигвайн. Её аккуратный, но смелый стук Ризли не спутает ни с чем.       Юркает в его тёмную нору. Сейчас бы спать да видеть десятый сон, но увы. Кажется, поэтому на стол приземляется маленький свёрток со снотворным.       – Ты чего не спишь? – прокатывается по потолку хриплый голос. Мужчина надеется, что его обожженую ладонь не видно за залежами бумаг.       – К вам тот же вопрос, герцог, – внимательные глаза мелюзины с каким-то укором смотрят над самой кромкой высокого стола. Ризли всегда это забавляло. А сейчас, когда взгляд этот стремится испепелить его ещё и среди залежей бумаг, Сигвайн походит на дикого котёнка, что ещё не умеет даже когти точить об дерево. Ризли фыркает.       – Избавь меня от этого официоза, прошу.       Мелюзина тут же меняет взгляд на озадаченный. Мужчина прячет компас обратно в карман, но надоедливый стук стрелки о стенки корпуса, вторящий биению сердца, начинает раздражать. Пускай его и не слышно. Ризли уже выучил этот звук, он на подкорке мозга.       – Разве вы не говорили, что вам льстит такое прозвище?       Вздыхает. Сигвайн ведь не виновата в том, что весь его мир перевернулся с ног на голову из-за одной чёртовой встречи. Эти проверки на слабость у его госпожи Судьбы когда-нибудь закончатся?       – Не желаешь чаю?       – Я принесла молочный коктейль, – малышка выуживает из-под стола коробочку и, уже зная подробную гримасу, в которой искривится лицо Ризли, категорично взмахивает ладошкой и быстро продолжает. – Тут меньше сахара, меньше молока и больше натуральных компонентов. Сладкое на ночь вредно, я читала, зубы будут болеть.       В коробочке маленький пузатый стакан. А в нем лазурная жидкость постепенно смешивается со сливками. И ничего больше. Что ж, выглядит не так опустошающе, как все до этого.       – Спасибо, Сигвайн, – снова вздыхает, и девчушка толкает к нему свёрток. – Я выпью их… Сейчас. Точно. И не смотри на меня так, у меня ещё есть работа. Можешь зайти ко мне через полчаса и убедиться, что я сплю как Алвард в выходные.       Мелюзина изо всех сил пыталась сделать грозный вид, но после последних слов испустила сдержанный смешок, поселив смешинки в уголках глаз. Хозяин "Тряпья и костей" уже пару раз попадал в лазарет, потому как в свои выходные спал настолько крепко, что жители бараков по соседству посчитали его мёртвым. Она машет ладошкой и весело спрыгивает по лестнице вниз, скрываясь за дверью.       И вновь тишина. Вновь тикают над головой часы и в такт им в нагрудном кармане стрелка. Невыносимо. Он убирает документы в стол, стараясь унять нарастающий тремор. Пока есть, перед кем храбриться, он будет это делать. Так даже проще жить. Храбриться за кого-то. А за себя?       Вспышка подводного прожектора за стеклом стреляет в глаза, ослепляя на несколько секунд, но стоит зрению вернуться, как перед глазами снова сцена двухчасовой давности.       Тьерри сидит вальяжно, расставив ноги и ссутулившись на и без того неудобном стуле. Ухмыляется. Голову вздёрнул, взгляд сверху вниз, несмотря на то, что всегда уступал Ризли в росте. На нём наручники, индивидуальная разработка герцога, что не взломать никакой отмычкой и не подобрать ни один существующий ключ. Закованы бледные, хилые, даже немного нежные руки, свойственные аристократам, а ощущение такое, будто крепкие, испещрённые шрамами запястья Ризли чувствуют этот холод металла. И голос его набатом в голове стучит, каждое его слово, потому что как он ни пытался выкинуть это из головы, не получится. Он знает.       – Вау… Неужто тот самый герцог крепости Меропид, которого до дрожи все боятся, это всего лишь ты?       Ризли нахмурился. Он помнил Тьерри ещё с того треклятого приюта. К счастью или к сожалению, но его продали раньше, чем кто-то что-либо узнал.       Раньше, чем узнал сам Ризли. Раньше, чем начался самый большой кошмар в его жизни; раньше, чем он сбился с пути.       – Знаешь, было интересно встретиться лицом к лицу с человеком, убившим тех, кто дал нам хлеб и крышу над головой.       Тьерри говорил спокойно. Слишком спокойно для того, кто сидит перед человеком, что устраивает на этой земле свои законы. В тот момент вскипел чайник. Ризли мерными шагами подошёл к нему, не предлагая бывшему сводному брату чашку. Они не в том положении, чтобы как старые добрые друзья распивать чаи.       – Я там почитал в газетах о том случае. Ещё, помню, удивился, ведь никого с именем Ризли я не помнил.       Чуткий слух уловил знакомый смешок за спиной, а после…       А после кипяток обжигает пальцы, когда Ризли дёргается и, обернувшись слишком быстро, обжигает Тьерри похожим на кипяток гнева взглядом.       – Не смей.       Тьерри в недоумении и лёгком испуге послушно захлопнул открывшийся было рот.       – Не смей произносить моё имя. Я – только Ризли. Отныне никак иначе.       Потому что компас принадлежит исключительно Ризли.       Мужчина помнил. Всё то счастливое время, насколько оно было длительно, Тьерри называл его по имени после такого короткого смешка.       Впрочем, испуг его быстро сошёл на "нет". Брат ухмыльнулся с азартом в глазах – порадовался, что способность задевать младшего за живое всё ещё при нём. Одна Селестия знает, сколько колких шуток он выслушал от Тьерри за всё детство. И одна Бездна в курсе, сколько раз его советы спасали Ризли жизнь.       – О, хватаешься за титул? – Всё так же насмешливо спросил он. – Могу понять. Но… Ты ведь знаешь, зачем я это сделал. Вот только я не знаю, почему ты так противишься моей задумке.       – Ты разобрал всё дно Вингалета, Тьерри. Сколько у тебя ушло на это времени? Месяц? Полмесяца?       Мужчина совсем не был настроен шутить. Слушать его, впрочем, тоже, но Тьерри всегда умел удерживать внимание на своём. Тем двум фокусникам у него бы поучиться.       Брат же картинно задумался, постукивая пальцем по подбородку.       – В целом, полторы недели. Я в одиночку работаю больше, чем ты и твои… Как ты их называешь? Помощники? Не удивлён, что они взорвали свой институт. Похоже, такие же криворукие, как и ты в детстве.       В тот момент Ризли как никогда желал, чтобы в кабинете был кто-то ещё. Он добился своего статуса сам, поднял крепость сам, завоевал доверие людей сам, но Тьерри за пару минут заставил его чувствовать себя лицемером, занявшим чужое место.       – Зачем ты сделал это? – в чай полетели два кубика сахара. Стоя к нему спиной, он ощущал, как на затылке прожигается от пристального взгляда дыра. Он бы встретил этот взгляд с вызовом, свойственным ему, установил бы контакт и пустил бы по нему статику электричества, чтобы вся дерзость вышла и остался только страх или сожаление. Но за спиной… нарастающую дрожь в ладонях спрятать проще. – Как ты вообще узнал про корабль?       – Ну, знаешь. На случай, если ты вдруг опять забыл – я не тупой. Все эти слухи с пророчеством вполне могут оказаться правдой, так что, возможно, наш почтенный Архонт и дражайший Верховный Судья могли бы придумать что-нибудь вроде ковчега. Не на словах же им заботиться о своём народе.       Вот так просто. Он просто догадался. А после понял, что, вероятно, вода Первозданного Моря находится ниже уровня воды Фонтейна. И, что вероятно, Меропид – просто затычка, как пробка для бутылки вина.       И вот так просто, парой фраз он филигранно отделил прошлое и настоящее Ризли, разделив его самого на двух разных людей.       – Ты хоть понимаешь, что сделал?       Кулаки врезались в стол. Чашка покачнулась, и вода в ней стала только темнее.       – Думаю, что вполне себе равноценно отомстил этой стране за то, как она со мной обошлась.       Тьерри был совершенно невозмутим и равнодушен к строгому голосу, уже звенящему от переизбытка эмоций. Ризли развернулся к нему. Брат сидел перед его массивным столом в дорогой рубашке, золотые пуговицы блестели в свете ламп, кашемировые штаны сидели как влитые, и весь он с первого взгляда давал понять, что одет с иголочки. Тьерри ведь получил явно больше, чем кто-либо из их приюта. Возможно, его продали богатой паре, что давно хотела детей. Выросший в теплице цветок так отчаянно лезет учить жизни пробившиеся через гранитную дорожку одуванчики.       – Нас продавали, как скот. Растили на убой. Твоих младших сестёр продавали старым извращенцам, твоих братьев отдавали как подарок и рабочую силу, ты уверен, что их надо спасать?! – брат резко подался вперёд, сложив руки в замок. – Как я понял, та развалюха – твоих рук дело. Тебе бы подумать о том, что ни Судья, ни Архонт не соизволили даже пальцем пошевелить, чтобы хоть как-то помочь тебе в строительстве. Твой пацифизм вряд ли будет оправдан.       В замедленной съёмке, в какой снимают слащавые романы о первом воссоединении, Ризли схватил брата за грудки и крепко впечатал кулак в лицо. Разбилась губа, из носа хлынула кровь – Тьерри не всегда был такой неженкой. Он прикрыл глаза и засмеялся, заставив герцога замахнуться снова.       – Ха-а-а, да, теперь я чувствую это отчётливо, – сказал он блаженно и повис на чужой крепкой хватке. А после распахнул глаза и с больным восхищением продолжил. – Тот, кого ты пытаешься спрятать, к сожалению, уже знает, как убивать, Ризли. Двое – чертовски мало.       Всё, что Ризли помнит потом – это как его обхватывают руки его подчинённых со всех сторон, их голоса просят его успокоиться, и он только спустя несколько секунд наконец чувствует боль в костяшках от беспрерывных ударов, видит изукрашенное лицо Тьерри, всё ещё почему-то смеющегося, и боязливые взгляды его отряда.       Герцога ещё никогда не оставляли одного так быстро. Сейчас он как никогда благодарен перчаткам, что способны скрыть его минутную слабость.       В дверь снова стучат. Ризли выныривает из своих мыслей и кидает бумаги в ящик стола. Стук смутно знакомый, и насколько мужчина помнит, он не должен раздаваться в полночь.       – Войдите.       Лёгкая, хоть и массивная поступь перебивается ударами трости. По лестнице он плывёт тихо и осторожно, и если бы над головой как днём гудели трубы, Ризли вряд ли бы услышал эти шаги.       А сейчас они, как и отвалившаяся стрелка, лишь отсчитывают время до неизбежного конца.

***

      – Так… что вас привело сюда в столь поздний час, месье Нёвиллет?       Ризли всегда рад видеть господина судью, пьющего свою воду и в который раз отказавшегося от чая, но то молчание, в котором они сели за стол, напрягает. Не проронив ни слова, Ризли сразу достал бутылку специально заказанной для него воды и, обновив свою чашку чаем, молча пригласил сесть напротив. Пускай их дружба и дошла до комфортной тишины, но мужчина сейчас крайне не настроен на приятную атмосферу.       Нёвиллет. Вероятно, именно в нём и кроется вся правда. Он является и вопросом, и ответом, хотя даже не знает об этом. Закинув ногу на ногу, расстегнув рабочее пальто, он сидит совершенно спокойно, и на лице у него лишь едва заметная тень суровости, не присущей его компании. Это нервирует похлеще тикающих часов, и благо Ризли спрятал компас за патефоном с его чёртовой стрелкой.       Хочешь бороться за свой новый дом… Пусть так. Но насколько ты уверен, что это тот дом, которого ты желаешь? Может, это именно тот, что тебе просто выделили?       Воспоминания он топит в новом глотке, пытаясь протолкнуть нарастающий в горле ком никому не нужных оправданий.       – Ты витаешь в облаках, Ризли, – спокойный тон укутывает сознание, а Нёвиллет осторожно ставит чашку на блюдце. Ризли почти физически ощущает ненависть к его черным перчаткам и наглухо застёгнутым пуговицам. – Что с тобой?       Облака, да. Бери выше, Нёвиллет, он в космосе своих страхов и ложной уверенности.       – Да так. Может, уже и спать пора, я как раз закончил. Но если вы ко мне по официальному делу…       – Ризли.       Одергивает резко. Тоном, словно он все ещё тот сопливый юнец в зале суда. Мужчина не обижается и даже не расстраивается. Понимает, что его раскусили. Его хлебом не корми, а дай повод поболтать на темы, не касающиеся работы. Нёвиллет, если бы хотел обсудить документы, церемониться явно не стал, да и зашёл бы раньше. И даже не садился бы напротив с чашкой чая. Воды. Ну, что там у него.       Ризли вздыхает очень тяжело. Опирается лбом в ладонь и не знает даже, куда себя деть.       – Прости. Выдалась не самая приятная неделя.       Нёвиллет смотрит пристально. Взгляд цепкий, холодный, такой же сканирующий, как и у Сигвайн. Он ведь не человек. Никакой Глаз Бога не сможет запечатать Первозданное Море, ещё и в одиночку. Вероятно, его сила может смыть с лица Тейвата весь Дворец Мермония. Но, раз тот выбирает ходить туда на работу каждый божий день, наверное, и поинтересоваться у одного маленького человека, чем тот так обеспокоен, для него не проблема.       – Что с твоими руками?       Ризли вздрагивает. Прячет ладони под стол, но поняв, что это бессмысленно и достаточно глупо, кладёт их на стол снова. Взгляд мышкой бегает по углам в надежде зацепиться хоть за что-нибудь, перевести внимание, но…       Так ли он этого хочет?       – Обжёгся. И последствия... недели.       Он и сам понимает, что раны эти совсем не похожи на те, с которыми обычно покидает панкратион. Нёвиллету и не требуется объяснений. Он лишь опускает голову в задумчивости, и в трубах раздаётся тихое постукивание. На поверхности начинается дождь.       – Я думал, что заслуживаю твоего доверия.       Окатывает как будто снова кипятком. Как просто Судья раскрывает его карты, так просто и Ризли не находится с ответом.       – Что ты хочешь услышать? – шёпот тихий, уставшей змейкой стелится по столу. Перчатки эти его чёрные, скрывающие бледную, мягкую кожу хочется разодрать зубами. А на плечо упасть головой и заснуть детским, невинным сном.       – Сигвайн написала мне ещё днём. Сообщила, в каком ты состоянии и пожаловалась, что совсем перестал нормально спать. Ты можешь это объяснить?       Так вот кто шпион. Малышка Сигвайн, таскающая молочные коктейли и снотворное, втайне жаловалась старшему на плохой режим начальника. Удивительно, как его обвели вокруг пальца. Хотя, подобного можно было ожидать от мелюзины, способной с потрясающей незаметностью наклеивать стикеры на его вещи ежедневного пользования.       Объяснить… Да в целом может, господин Нёвиллет, вот только Вы ещё не готовы всё это услышать. Не хочется ему грузить Вашу голову и добавлять неприятностей. Того, что Вы здесь, уже достаточно.       С каждой минутой молчания в трубах всё отчётливее слышится дождь. Непогода сейчас как никогда хорошо описывает то, что творится в душе. Ризли доверяет Нёвиллету. Не потому, что тот важная и беспристрастная шишка Фонтейна. Возможно, если бы мужчина сам знал, как обличить в слова свои чувства, он, может, и рассказал бы без утайки.       – Ты когда-нибудь видел, как тонут корабли? – Всё же решается нарушить тишину. Нёвиллет слегка удивлённо вскидывает брови.       – Да. Довелось.       Отвечает и выглядит при этом так, будто видел собственными глазами самые первые попытки людей спускать лодки на воду.       – Ты спросил о том, что случилось… Представь, что вся твоя жизнь – это путь к огню тонущего корабля.       Ризли не слишком хорош в метафорах. Но ничего лучше этого сравнения он подобрать не может. Вязкие переходы от одной сцены к другой за весь этот день слишком надоели и измучили. Сначала он тянулся к семье, потом к доверию, следом к спасению жителей крепости, и напоследок остаётся свет смелости на чувства, которые сейчас совершенно беспринципно пытают, потому что мужчина перед ним таки расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Ризли ненавидит его спокойствие.       Сожаление выступает у него на лице, он знает. Не может и не хочет сдерживать себя, и Нёвиллет расплывается в лазурно-белое пятно. Он даже не успевает понять, что тот стягивает перчатку и тянется через весь стол, чтобы лишь коснуться его щеки тёплой ладонью и стереть подступающую влагу. Он льнёт к нему, как изголодавшийся по ласке волк, почти на автомате, и только когда осознание ситуации доходит до мозга, тут же отстраняется, опуская взгляд.       Нёвиллет понимающе кивает. И продолжает метко бить в мишень.       – Кажется, только что мы построили новый. О чём ты будешь жалеть больше всего, если утонет и этот корабль?       И снова всё просто. Ризли кажется, что всё самое простое всегда было, есть и будет для него самым сложным.       О чём он будет жалеть? Он мог бы сказать о том, что пожалеет, если не сможет спасти тех, кто ему доверился. Пожалеет, если потеряет свой новый дом, каким бы он ни был. Если не сможет защитить тех, кто ему дорог, потому что они рассчитывают на него. Да, храбриться за кого-то всегда проще. За всей этой бравадой Ризли совершенно забыл, что у него всё ещё есть он сам. Не тот мальчишка с кровью на руках и в грязной одёжке, а тот, что сейчас пытается собрать себя заново, как осколки разбитого безумной неделей стекла.       Но Нёвиллет недаром отметил, что построен новый. Это другое судно, другая история и совершенно иная зона ответственности. Последний раз Ризли решал что-то за самого себя, когда разузнал о тёмной стороне приёмной семьи. И привело это к пыткам и крюкам, от которых шрамы до сих пор не скрыть никакими лентами, что напрочь отбило желание доверять.       А с другой стороны… На починку Вингалета потребуется куда больше времени, чем потребовалось Тьерри на поломку, и с таким раскладом даже его остывший уже чай может стать последним. Не самое ли время подумать о своих собственных желаниях?       Часы всё ещё тикают над головой. Вращаются на потолке лопасти огромного вентилятора. Взгляд так некстати цепляется за серебряный корпус за патефоном, и Ризли решается нырнуть в омут с головой.       – Из всего, о чем мог бы, больше всего я бы пожалел, что так и не пригласил тебя на танец, Нёвиллет.       На выдохе – то, что даже от себя прятал. Весь воздух резко покидает лёгкие, и вдох сделать ещё сложнее. Ризли чувствует себя очень глупо и непривычно. Под гипнотическим взглядом лиловых глаз ещё и неуютно. И что он только что вообще сказал? Кому?       За размышлениями и не замечает, как Нёвиллет поднимается, ставит иголку патефона на пластинку и, обойдя стол, подаёт ему руку.       – Я подарю тебе этот танец, Ризли. При условии, что ты подаришь мне таких тысячу.

***

      Без мнимого ужаса и липкого страха, ладонь Ризли всё же прекрасно лежит на талии Нёвиллета. Он снял свой плащ, оставив его рядом с судейской накидкой, принял негласный дресс-код на снятие перчаток, и теперь осторожно ведёт танец по кругу. Плечо впитывает тепло чужой руки, и тепло это Ризли готов нежно пускать по венам.       – Тысяча – сильное заявление. Уверен, что твои ноги выдержат?       – Неужели ты хочешь танцевать тысячу раз подряд?       Тихие голоса как вторая симфония к играющей мелодии. Они близко, настолько, что, похоже, ещё сами не осознают, что между ними давно нет ни сантиметра, хотя так посмотреть, а держатся на почтительном расстоянии, присущем танцевальному этикету.       – Если ты запомнишь меня после тысячи, я готов лишиться ног.       Аккуратный поворот, Ризли тает от того, насколько доверительно себя чувствует мужчина в его руках.       – Не думаю, что смогу забыть человека, что перед смертью просит всего лишь танец.       Нёвиллет совсем его не щадит. Смотрит открыто, глаза в глаза, и в глубине этого взгляда едва ли не столетняя мудрость плещется. Они танцуют один раз, и это ровно на один раз больше, чем нужно, чтобы чувствовать, когда кто-то говорит одно, но хочет сказать совершенно другое. Ризли чувствует.       Музыка заканчивается, но они не отстраняются. Герцог совсем не статно шмыгает носом, когда Нёвиллет бережно касается шрамов на шее. Осторожно проводит по чёрным лентам, обводит пальцами неровные контуры. Ризли рассыпается в нежности, когда Нёвиллет позволяет ему опустить руку с талии на поясницу, рассыпается, когда тот медленно тянется к нему, умирает, когда он аккуратно касается губами уголка рта.       Он понимает, осознаёт сейчас очень чётко, ради чего, оказывается, стоит жить. Это шанс один из тысячи, если не из миллиона, и не будет ли он величайшим глупцом, если потеряет его?       Ризли, оглушённый чувствами, мягко подталкивает мужчину к столу. Чувствует опору, тянется вперёд сам, но вдруг чувствует нечто холодное. Он смотрит удивлённо на свои пальцы, что запачкались в сливках молочного коктейля, и не успевает смутиться толком, как Нёвиллет перехватывает его за запястье и слизывает сладкую массу.       – Что ты творишь… – сдавленно.       Нёвиллет не слышит. Всё ещё не разрывает зрительный контакт, облизывает пальцы ещё раз, а после в другую руку толкает знакомый предмет. Ризли потерянным, затуманенным взглядом следит за компасом в своей ладони – вероятно, Нёвиллет заметил его, когда включал музыку. Стрелка всё ещё сломана, лежит под буквой S. Серебряный корпус начищен до блеска, хоть и виднеются по бокам царапины. А позади гравировка – величественный дракон, что змейкой вьётся по кругу.       – Ты даришь мне его второй раз, Нёвиллет. Помнишь ту встречу после суда?       Нёвиллет помнит. Как на скамье подсудимых увидел не малолетнего убийцу-психопата, а человека, что просто очень хочет свободно жить. Помнит, как остановил конвой, уводящий мальчишку в сторону Меропид, как отозвал в сторону на пару слов. Как подарил ему этот компас, тогда ещё с целой стрелкой, исправно работающий, с молчаливым наставлением не сбиваться с пути.       – Ты всё ещё хранишь его. Зачем?       Ризли чувствует себя виновато. Неловко, потому что Нёвиллету он верит больше, чем самому себе, но почему-то смог усомниться в его уверенности и силе.       – Прости. Я доверяю тебе.       Расслабляются плечи под чужими ладонями. Ризли тычется носом ему в шею, вдыхает запах моря и дождя, едва ли не урчит, когда тонкие пальцы зарываются в редкие волосы на затылке. Вся его смелость испаряется как по щелчку, и становится вдруг так хорошо-хорошо.       – Чего ты ещё желаешь?       Хороший вопрос, Нёвиллет. Ризли бы испугаться, да вот только за один лишний танец он узнал ответ на этот вопрос.       – Я хочу... лишь иметь смелость любить тебя здесь и сейчас, Нёвиллет, – дышит глубоко и зарывается сильнее. – Я и так в этой жизни многое упустил. Но если ты сотрёшь меня из памяти, это будет моя самая большая потеря. Я могу умереть завтра и не спасти никого из тех, кого пытался. Прошу… – Чувствует, как пальцы на затылке сжимаются сильнее. Знает, что это за откровенность. – Нёвиллет, послушай. Пожалуйста, запомни меня таким, какой я есть сейчас.       Правильно. Его прошлое – вычеркнуть. Его будущее – утопить с камнем на шее. А его настоящее…       Настоящее, Нёвиллет, поймай за хвост. Настоящего коснись губами, попробуй отчаяние на вкус, распробуй горечь, ведь ни один инадзумский источник не раскроет тебе такого букета. Проведи в настоящем ладонью по рёбрам, можешь коснуться шрамов – право, сегодня всё можно. Сожми волосы в кулаке, оставь укус на шее, прошепчи фальшивое имя на ухо, вычитанное в газете полтора десятка лет назад, и оно станет настолько родным, настолько настоящим, насколько это возможно.       Только не останавливайся, Нёвиллет. Веди по правильному пути. Пускай и стрелка давно сломана.