Heureux ensemble.

Моя радость. Моё усыпанное лавандой поле колючей нежности, умело запрятанной хрупкими лепестками. Я утопаю в нём, задыхаясь от радости. Я — утопленник в твоих глазах. Признание, выжженое где-то глубоко внутри груди Какучё, его губы размазывали со слезами по карамельной коже. Неслыханная дерзость! Изана возмущается, хмуря белёсые брови. Но его руки не отталкивают Какучё, а лишь сильнее сжимают широкие плечи, тянут на себя, будто собираются содрать с них кожу. Когда панцирь Курокавы трескается, острые чешуйки осыпаются, а белокурый сорванец, забытый в углу тёмной кладовой выходит на свет. Следует ждать сильной бури. Хитто вздрагивает от режущей боли в грудной клетке. Жалость и бессилие прошлись по сердцу лезвием. На измученного ночными кошмарами Изану смотреть было невыносимо. Какучё бы каждую ранку на его теле зацеловать. Какучё бы каждый день, вечер, когда Изане захочется, заваривать его любимый чай. Какучё бы прижимать Изану к себе покрепче, к самому сердцу. Каждый раз, когда ему будет становится холодно, как только он этого захочет. Отдавать ему все те крохи любви, на которые он только был способен, все те, что были ему дозволены. Стать для него стекляным куполом, защищающим свою прекрасную розу. Хватка Изаны, терзающая плечи Хитто слабнет. Пальцы плавно скользят по ключицам, пока мозолистыми подушечками не нащупают свежий шрам. Дотронувшись, отдёргивает руку, как от ожога. К лицу напротив приближается ближе и прямо в губы шепчет что-то несвязное. Изана понимал прекрасно, что посвятить свою жизнь и, когда нужно будет, отдать её за своего короля — истинное предназначение слуги. А всё наоборот — из ряда вон выходящее и полнейший абсурд. Но это он ещё мог уложить в своей голове. Вот осознание того, что он, ослепнув от мести, едва не лишился своего единственного дорогого человека. Он подверг опасности Какучё. В тот момент эта мысль довела до неисправности все приборы в пункте управления разума Курокавы и устроила саботаж, взяв контроль над телом. Моя радость. Мой птенчик, которого я случайно в порыве бьющего ключом счастья задушил в ладонях. Я ведь не хотел этого! Правда! Я люблю тебя больше всего, что приходит на ум, когда люди клянутся в безграничной любви. Но как мне сказать тебе об этом, если заветные слова так ранят меня ещё до того, как я сниму их с языка? Вся ласка обращается брызгами яда. Да только вот, что там яд... Какучё примет что угодно от своего короля: удары, боль, оскорбления, нежные объятия и колкости. Абсолютно всё. В какой-то степени он даже напоминает пса. Бей его, оставляй увечья или хоть бросай голодным на улицу в любую непогоду, а он всё также будет прибегать к тебе и ластиться к рукам. От этого мерзко и грустно, в груди всё сжимает, дыхание спирает и в горле не ком, а осколки стекла режут плоть изнутри. А Хитто ведь совсем не пёс! Он — нежный ангел, вытянувший Курокаву из тьмы, разломивший голыми руками эти чёртовы оковы, что его обесчеловечивали. Вот попал он в не совсем хорошие руки. Руки, что по локоть залиты кровью. Изана, если бы и был ангелом, то падшим с израненным единственным уцелевшим крылом, со стекающими по белоснежному оперению алыми бусинами, смуглой кожей, покрытой язвочками... Но разве это как-то помешает Какучё любить Изану своей чистой, горячей любовью? Если бы низвергнутый с небес Курокава погибал, Хитто бы, не задумываясь, растрепав оперение, вырвал своё крыло и отдал Изане. Сделал бы всё что угодно, чтобы он смог улететь подальше отсюда. Туда, где теплее. В комнате вновь воцарилась тишина. Какучё и Изана сплелись в паутинке ног и рук. Хитто прикрывает глаза и надеется, что завтра будет лучше. Изана, как и каждое утро, будет пить чай, сидя за столом на кухне и наматывая пакетик на ушко чашки. Дурная, циклично повторяющаяся по утрам привычка. В этот раз Какучё промолчит, не станет ворчать, когда возьмётся мыть посуду. Изана уткнётся щекой в его плечо, когда они станут глазеть на беззаботно обитающих в аквариуме рыб. Сначала расстроится, вспомнив, что неделю назад от плавниковой гнили погибла его любимая чёрная гуппи. А потом улыбнётся игре двух рыбок, щипающих друг друга за пышный хвост. Изана скажет, что эти рыбки похожи на них. Изана согласится сходить в геологический музей выбрать камни для их обручальных колец. Даже если для него уже мысли о кольцах чересчур, они просто обшагают всё учреждение, сравнивая экспонаты с булыжниками, что находили во дворе. Курокава облегчённо вздыхает и тоже надеется. Что утром пойдёт дождь, поднимется сильный ветер, наступит конец света, что угодно, главное, чтобы Какучё остался в его объятиях, а не с раннего утра убежал куда-то. Какучё будет завороженно слушать его игру на гитаре, восторженно подпирая подбородок и подавляя в себе немое желание научиться тоже. Учитель из Изаны так себе. Хитто уже своей шкуре это понял, когда уже попросил его когда-то научить играть. Белокурый постарается исправиться. Правда.