Счастье у бога в кармане

Рудбой не особо любит драки. Честно. Он никогда не испытывал необходимость выплеснуть свои чувства, причиняя другим боль, но десять лет назад его отец решил, что в одиннадцать сын уже должен уметь постоять за себя, и записал его на бокс. Лет до пятнадцати кулаки Вани прикасались только к ярко-красной груше или защитной подушке в спаррингах. А потом в голову ударили гормоны, и, поддавшись первой любви, он избил мальчика из параллельного класса в порыве ревности. Его девчонка, — то ли Аня, то ли Лена, — с которой они друг другу клялись в любви до гроба, мазала ему синяки и обрабатывала разбитые костяшки. Они разбежались через два месяца, а Ваню уже затянуло в дворовую компанию. Парни дрались с кем-то чуть ли не каждую неделю, постоянно звали его с собой на всевозможные стрелки, ведь ты ж на бокс ходил, Рудбой, ты ж здоровый, как лось, помоги, а? И Ваня был бы мудаком, если бы отказывался, поэтому он и бывал за гаражами чуть ли не чаще, чем в гостях у своей бабушки, а бабушку он любил искренне и сильно. Уж точно сильнее, чем драться. Его утро начинается с тревожных сообщений Коли, — кажется, был какой-то скандал с его новоиспеченной пассией, Ваня не особо вникал в сплетни, — и просьбы подойти к излюбленному месту в шесть вечера. Он тяжело вздыхает и пишет короткое «ок», уже понимая, что домой он вернётся только под ночь. Ноги привычно приводят его к гаражам, где он сразу замечает встревоженные и злые лица своих друзей. Они что-то обсуждают увлеченно настолько, что Рудбоя в упор не видят, замечают, только когда он кладет Андрею руку на плечо. — Че за движ? Он сразу прикуривает сигарету, проверяя время на телефоне. У них в запасе еще минут десять. Особенно злой Коля суматошно объясняет, что какую-то Алину он встретил на пьянке, что она сама к нему полезла, и что он, Коля, вообще не при делах. Рудбой только закатывает глаза. Надо было лучше слушать сплетни. Но он медленно начинает вспоминать. И, когда понимает, с кем уже три года встречается эта Алина, Ваня закатывает глаза. — Блять, Колян, то есть из-за того, что ты свой хуй не туда суешь, мы тут стоим на морозе, чтобы опиздюлиться? У этой Алины пацан — в «белых тиграх», весь район знает, что они ебанутые. Ожидаемо в ответ поднимается балаган, ведь так уж повелось, прав друг или нет — за своих нужно стоять. — Да я тебе говорю, мужик, я бухущий был, она сама ко мне прилипла, я не виноват, что этот ее Витя не умеет за своей бабой следить. Рудбой выбрасывает окурок и, видя приближающуюся толпу в массивных берцах и кожанках, понимает, что смысла спорить уже нет. Начинается ругань, смутно напоминающая дебаты, а Ваня стоит и помалкивает, готовясь в любой момент выйти вперед. Он думает о том, как было бы замечательно провести этот день за каким-нибудь фильмом, как было бы хорошо сейчас пообщаться с мамой, помогая ей готовить ужин, как было бы здорово дочитать книгу, которую он купил около месяца назад и до сих пор не закончил. Ему, в целом, нет никакого дела до происходящего, но краем глаза он замечает незнакомую серую фигуру. Парень, приблизившись к ним, неловко останавливается и уже начинает пятиться, когда понимает, что завернул не туда, но становится слишком поздно, потому что до слуха Рудбоя доносится басистое Витино: — Вы че, ахуели? Договаривались пять на пять. Вы петухи что ли? Решили ровных пацанов наебать и еще одного пидорка из ваших позвать? Ваня хочет ответить, хочет заступиться за ни в чем не виноватого прохожего, но тот внезапно подходит ближе. Каштановые волосы спрятаны под модненькой шапкой бини, а одет пацан в простую ветровку поверх свитера с высоким горлом. Ване хочется засмеяться и спросить у Вити, насколько ебанутым нужно быть, чтобы этого хипстера в поношенных цветочных вэнсах приписать к их компании, но он ничего не успевает сделать, потому что это чудо открывает свой рот. — Ты кого пидорком назвал, дядь? За словами следи, — и вот он уже равняется с Ваней, одним насмешливым взглядом бросая вызов. — Да и на долбоеба я не похож, чтоб в ауешников играть и на стрелки ходить. — Ты кого долбоебом назвал, хуйло? — и Витя, ростом под два метра с широченными плечами, подходит ближе. Ваня подбирается, готовый встрять в конфликт. Прохожий только смеется, и в этот момент у Рудбоя земля уходит из под ног, а время замедляет свой ход, потому что он спокойно отвечает: — Тебя, еблан. Ваня не успевает запомнить, но, кажется, Витя бьет первым. Вернее, он просто толкает парня, а дальше подключаются уже остальные, начиная самую настоящую кровавую баню. Кровь повсюду: на асфальте, на кроссовках, на стене гаража, на кофте, на руках, на свитере с высоким горлом. Рудбой совершенно теряется и бьет уже инстинктивно, но в нем вовремя просыпается человечность. И именно в тот момент, когда незнакомого парня валят на землю и начинают пинать ногами, Рудбой вытаскивает его, словно за шкирку котенка, выбрасывая в сторону. Коля и Андрей переключают внимание на себя, отчаянно махая кулаками и матерясь, а Рудбой подбегает к еле стоящему на ногах парню, хватает под руку и спешно уводит. Он не хочет бросать своих пацанов, но понимает: если он уже и привык к многочисленным травмам, то паренек уж вряд ли. — Блять, ногами перебирай, иначе тебя еще сильнее отпиздят, — почти кричит Рудбой, переключаясь на бег, таща за собой парня. Им удается добежать до площадки, и оба валятся на скамейку. Незнакомец шипит, держась за живот, а его лицо, аккуратное и словно мраморное, теперь испорчено струйками крови. Ваня почти любуется, если бы не чужие завывания. — Ну ты и ебанат, — Рудбой переводит дух и закуривает сигарету, обеспокоенно глядя на парня. — Ты как? Живой? — А ты слепой что ли? Раз больно, значит жив. Ебанаты — те, кто на людей набрасываются с кулаками, а я просто домой, сука, шел, — он морщится и мычит от боли. Рудбой только закатывает глаза. — Неженка. У парня хватает сил, чтобы показать ему средний палец, и Рудбой усмехается, доставая телефон. — Ты че делаешь? — Скорую вызываю, еще не хватало тут с трупом якшаться. Парень отбирает у него телефон, заставляя непонимающе нахмуриться. — Не надо скорую, заживет само. — Ты придурок что ли? А если тебе ребра сломали? — Сказал же, блять, не надо скорую. Рудбой хмурится еще сильнее, но продолжать спор не решается. — Ну тогда ко мне погнали, я тебя подлатаю, поверь, у меня уж опыт в этом есть, — он делает паузу, а незнакомец только тяжело вздыхает, видимо, принимая свою участь. — Дойти сможешь? Он кивает, и Рудбой помогает бедолаге подняться на ноги. — Ты конечно тоже нашел место, чтобы позубоскалить, как тебя еще ни разу не отпиздили за слова? Незнакомец внезапно заходится хохотом, отчего останавливается и сильнее сгибается, держась за живот и морщась от нового прилива боли. — Ты че? — Дядь, ты из какого века? «Якшаться», «зубоскалить». Тебе цилиндра и пенсне не хватает, а еще за гаражами пиздишься. Ваня закатывает глаза. — Я не быдло, просто совесть не позволяет друзей кидать. Парень только кивает, и Рудбой наконец-то доводит его до своего подъезда. Приговаривая «потерпи, братан», он помогает ему дойти до третьего этажа, не понимая, откуда в нем вдруг столько сочувствия. Мама еще не вернулась с работы, поэтому Ваня спокойно заводит его в квартиру и велит сразу идти в комнату. Он быстро находит аптечку у себя в шкафу, пока парень стягивает свой свитер, обнажая белесое тело с россыпью родинок, искаженное синяками. Он молча мажет ему гематомы, молча держит за подбородок, обрабатывая ссадины на лице, молча бинтует руку с небольшими ранками, не позволяя себе заглядеться и очароваться, а потом вдруг спрашивает: — Тебя звать-то как, неженка? Парень дергается, привыкнув к тишине. — Ваней. Рудбой усмехается. — И я Ваня. Пока парень одевается, Рудбой быстро делает ему бутерброд, и тот доедает его уже в прихожей, записывая чужой номер, ведь «Вань, да вдруг че, звони, пиши, всегда на связи». Он возвращается в комнату и видит чужой искровавленный свитер на своей кровати, запоздало понимая, что Ваня покопался в его шкафу и ушел в его футболке. В его любимой футболке. Но вместо раздражения он почему-то чувствует тепло. Они встречаются через два дня, потому что Ванечка, — Ваня не может называть его иначе хотя бы своей голове, — написал ему, вперемешку с фотографиями своего кота, кучу грозных сообщений. Посыл был один: этот свитер жизненно ему необходим, и желательно, чтобы он уже был чистым. Поэтому Ваня надевает бомбер, кидает в рюкзак чужую одежду и выходит из дома. Ванечка сидит на той же скамейке, и Рудбой прикуривает сигарету, падая рядом. — Здарова, держи, — он протягивает свитер, наблюдая, как Ванечка забавно морщится от сигаретного дыма. Он берет вещь, разворачивает, проверяя на наличие крови, и, довольно улыбнувшись, — конечно, ебать, Рудбой этот свитер как енот-полоскун отстирывал, — убирает к себе, а сам ухмыляется. — Спроси меня. Рудбой хмурится. — Что спросить? — Ну, типо, «принес?», как в фильмах про мафиози, — и, не дождавшись ответа, протягивает футболку. Ваня улавливает чужой запах от ткани и почему-то улыбается уголками губ. — По-твоему, мафия сделки на детских площадках заключала? А коксом обменивались в школьных спортзалах? — Душнила ебаная, — но, вопреки недовольному тону, расплывается в улыбке. — Я кстати ради встречи с тобой все планы отменил, так что погнали куда-нибудь, есть пиздец хочу. Ваня не спрашивает, зачем он отменил все планы ради того, чтобы просто забрать одежду. Ваня не спрашивает, почему Ванечка вообще так увлеченно с ним общается. Он сам ведет Рудбоя до ближайшего ларька, сам покупает им по фалафелю, — мурчальник не криви, дядь, это вкусно. Рудбой неспешно курит, жуя фалафель, — ну пиздец ему, если пацаны узнают, но Ванечка не соврал: и вправду вкусно, — пока они гуляют по парку. — Как тебя вообще занесло-то? Все ж знают, что происходит за гаражами, поэтому и обходят это место стороной. — Да вы реально наглые, раз решили это место себе забрать, я там с детства домой хожу, уж извините, что на проклятую землю ступил. Они разговаривают обо всем на свете: проходятся и по лирике Бродского, и по мистической истории Петербурга, и по философии детерменизма. Рудбоя не покидает навязчивое сравнение этой прогулки со свиданием с девчонками в старших классах, но решает отложить эти мысли в долгий ящик. Он не понимает, почему они внезапно так быстро стали друзьями, явно ведь что-то нечисто, но спрашивать напрямую у случайного парня, которого знаешь пару дней, «а ты случаем не любишь мужиков?» — как минимум, невежливо. А потом Ванечка внезапно говорит: — Дядь, хватит меня Ванечкой звать, как голубки, ей-богу, я тебе сразу сказал, что меня зовут Ваня. — Да какой из тебя Ваня, ты себя видел? Не смеши. И Ванечка почему-то неловко улыбается уголками губ. Ваня провожает его до дома, — ну истинный джентльмен, — и немного боязно обнимает на прощание. Ванечка обнимает в ответ и внезапно проводит языком по мочке уха, заливисто хохоча. — Придурок, — говорит уже закрытой двери подъезда. Уже ближе к ночи он получает сообщение: ванечка, 23:11 НЕ ЗНАЛ ЧТО У РОВНЫХ ПАЦАНОВ КОТОРЫЕ ПИЗДЯТСЯ ЗА ГАРАЖАМИ ТОННЕЛИ В УШАХ ТЫ ЧЕ ПИДОРАС ЧТО ЛИ Рудбой закатывает глаза и быстро набирает ответ. Вы, 23:11 рад, что ты наконец-то заметил Вы, 23:12 и тебя это ебать не должно ванечка, 23:14 НУ Я БЫ ПОСПОРИЛ ДЯДЬ;););) Вы, 23:16 ???? Вы, 23:16 у нас за такое пиздят вообще-то, личико не жалко? ванечка, 23:17 ТЫ МЕНЯ ТАК НА СВИДАНИЕ ЗОВЕШЬ???? ГОВОРИ ПРЯМО НЕ БОЙСЯ Я НЕ КУСАЮСЬ НУ ТОЛЬКО ЕСЛИ ТЫ САМ НЕ ПОПРОСИШЬ;););););) Рудбой не особо понимает, к чему у Ванечки включился режим флирта, но не решается прерывать эту игру. Вы, 23:18 у нас сегодня одно уже было, перебесишься ванечка, 23:20 ОЙ ВЕЧНО ВАС МУЖЛАНОВ САМИМ НАДО КУДА-ТО ЗВАТЬ ванечка, 23:21 Я ЗАВТРА ЗАСКОЧУ ЖДИ Рудбой улыбается, прижимая к груди телефон. Ванечка был ходящим солнцем, чудом, которое хочется спрятать во внутренний карман бомбера и скрыть от всего мира. Он боится даже думать о том, как отреагируют пацаны, о том, как на него посмотрит мама. Но и допускать одну мысль, что Ванечка общается с ним не просто из дружеских соображений, еще страшнее. Он хватается за волосы и тихо мычит от внезапного настойчивого желания прикоснуться к другому человеку. И как он вообще докатился? С утра он перебрасывается парой слов со своей мамой, но сам находится будто в прострации. Почему все так быстро завертелось? Почему он не может перестать думать о парне, с которым виделся всего лишь два дня? Он хочет поделиться с кем-то своими чувствами, он хочет выпотрошить себя, чтобы разум очистился. И всему виной какой-то лох с вечно взъерошенными волосами, аккуратным лицом и белой, почти мраморной, восковой кожей. Рудбой раньше не смел засматриваться на парней, но, благо, не из идиотских установок в голове, нет, ему просто было все равно. А тут после пары шуточных сообщений хочет себе голову расшибить, потому что не понимает. Ни себя самого, ни Ванечку этого. Он кстати приходит точно к обеду. Промокший весь, под дождь попал, — а Рудбой ему писал, чтобы зонт взял! — стоит в прихожей и неловко мнется, когда замечает взрослую женщину. — Ой, Ванюш, ты не говорил, что к тебе друг придет, — женщина тепло улыбается и, вытерев руки, забрасывает полотенце на плечо, протягивая свою ладонь. — Я Маргарита Сергеевна, можешь просто звать тетей Ритой. — Ваня, — немного смущаясь, отвечает это внеземное чудо, пожимая протянутую руку, а сам смотрит на Рудбоя, как потерянный котенок. — Ты как раз к обеду пришел, — женщина уходит на кухню. — Ребятня, руки моем и за стол! Они вдвоем моют руки, прижимаясь друг к другу плечами, и Рудбой физически может ощущать, как его щеки заливаются краской. — Че за хуйня, дядь? Предупредил бы, что у тебя мама дома, я б зашел, цветы купил, там, тортик, — шепчет Ванечка, вытирая руки, и добавляет уже тише: — Ванюша, ебать. — Да я забыл совсем, что она сегодня дома, — Рудбою неловко. Он даже Колю не знакомил со своей матерью, а тут… — На одно свидание сходили, а уже с родителями знакомишь. Я под венец так быстро не пойду, учти, — Ванечка улыбается по-неземному и уходит на кухню, заставляя Рудбоя плестись следом. Ванечка уплетает за обе щеки борщ, заедая его пирожками с капустой, и каким-то чудом успевает не прекращать разговор с женщиной, совершенно обыденно называя ее тетей Ритой, отчего Рудбой не может перестать глупо улыбаться. Ему кажется, что так и выглядит его счастье, он чувствует себя по-настоящему дома, словно все это время чего-то не хватало, и вдруг нашлась потерянная деталь. Ванечка рассказывает и про свое детство, и про свою учебу в институте, но тему семьи как-то обходит стороной, и Ваня отчетливо понимает, что обязан доебаться. Парень даже вызывается помыть посуду, потому что «теть Рит, ну вы ж сказали, что вам уходить надо, давайте я помогу, чтобы вы время не тратили, а то с таким сыном вам наверное вдохнуть лишний раз нельзя». — Ой, нет, Ванюша у меня хороший, — она гладит Ваню по спине, заставляя засмущаться. — Это я только сегодня обед приготовила, так обычно он у плиты. Ванечка только бросает взгляд, какой-то чрезмерно теплый и ласковый, но ничего больше не отвечает. Они вместе провожают женщину, и, как только дверь захлопывается, Ванечка бровями своими играет. — Ну что, в комнату? Только извиняй, я смазку не взял. Ваня смеется, пихает его в плечо, а сам, пока в комнату идет, пытается унять дрожь в кончиках пальцев. Они сидят на кровати и рассматривают фотоальбом, потому что Рудбой проговорился, что увлекается фотографией, а Ванечка заставил его показать все снимки, и внезапно Рудбой, неловко откашлявшись, спрашивает: — А почему ты не захотел, чтобы я скорую вызывал? И сразу язык прикусывает, потому что парень начинает хмуриться, закрывается сразу, а вся волшебная атмосфера исчезает как по щелчку пальцев. — У меня там отец работает. Мы не общаемся с ним уже года два, как я съехал, но… — он поджимает губы, а Рудбой улыбается как-то почти печально. — Но ты не хочешь, чтобы он думал, что ты — один из таких, как мы? Что ты быдло? Парень вздыхает. — Бля, дядь, я не это хотел сказать. — Ну ты к этому по сути и вел, — почему-то становится обидно. Рудбой закрывает фотоальбом и поднимается с кровати. Понимает ведь, что Ванечка хорошо к нему относится, но в сердце все равно мелькает раздражение. — Да че ты заводишься-то сразу? — он хватает его за запястье и сам поднимается с кровати. — Ты ж сам спросил, я ответил, и я уже понял, что ты не долбоеб, иначе, думаешь, я бы щас стоял здесь? Рудбой смотрит в пол, а обида испарилась с прикосновением. Бесхребетный слабак. Ну и кто он против его чар? — Ну и че ты молчишь? Мне уже неловко становится. Слушай… — Ванечка вздыхает и отводит взгляд, но руку не убирает, стоит почти вплотную и губы кусает. — Ты мне нравишься, окей? Я не хотел тебя обидеть, поэтому давай забудем, какую хуйню я сморозил. А Ваня трястись начинает от этих слов, взгляд поднять не решается — боится. Ни с одной девчонкой так не переживал, а тут растекается лужей. — Вообще-то, я тебе сейчас признался. Ты хоть ударь, я не знаю, — Ванечка в глаза ему заглянуть пытается, за едкими фразами скрывает, что сам переживает не меньше. А Рудбой молчит. Упорно молчит, потому что все красноречие испарилось от чужого напора, он, кажется, даже не шевелится. А потом глаза испуганно раскрывает, потому что Ванечка, сказав раздраженное «да заебал», резко целует его. Просто губами прикасается, схватив за щеки, и отстраняется спустя секунду, глядя как-то зло. — Ну и хуле ты молчишь, придурок блять? И вместо ответа Рудбой подается вперед, хватает его за плечи и обнимает, чуть ли не вжимает в себя, водя руками по спине. — Ты пиздец ходячий, ты в курсе? — Ванечка шумно дышит ему в шею и тоже обнимает, цепляясь пальцами за чужую футболку. — Мне просто страшно и непривычно, мы знакомы всего ничего, а ты сразу мою жизнь перевернул своими идиотскими сообщениями и разбитой мордашкой. — Ну и что? — Ванечка отодвигается, чтобы в глаза заглянуть, и улыбается. — Ты мне сразу понравился, а я отказывать своим хотелкам не привык, не обессудь. Рудбой улыбается в ответ и неловко кусает губы. — Я могу тебя поцеловать? — Ой ну даже не знаю, попробуй, — и улыбается ехидно, смотря с вызовом. Рудбою этого взгляда хватает, чтобы ткнуться своим лицом в его и поцеловать уже нормально, так, как хотелось с первого дня знакомства. Они чуть ли не жить вместе начинают: Ваня приходит в чужую квартиру после учебы, они до позднего вечера лижутся на кровати, а потом Ванечка настаивает, чтобы он остался, потому что «я не хочу тебя отпускать». И когда он говорит это своим спокойным голосом, глядя доверчиво, Ваня плавится и соглашается. Он забегает домой только пару раз в неделю, чтобы приготовить поесть, поцеловать маму в щеку, взять чистые трусы и снова убежать в чужую квартиру. Его продолжают выдергивать на стрелки, на что Ванечка только недовольно закатывает глаза, продолжая поглаживать своего кота. — Ну вот нахуя ты туда идешь? Тебе делать нечего? Я бы тебе быстро нашел занятие, дядь, ты только скажи. Рудбой недовольно закатывает глаза, поправляя толстовку. — Ванечка, я тебе уже объяснял, что друзей своих не брошу. Все, я пошел, — он хватается за дверную ручку, но останавливается из-за строгого: — Стоять, — Ванечка подходит ближе и нацепляет на него шапку. — Да я ж в ней как лох! — он пытается сдернуть шапку со своей головы, но парень хватает его за руки. — Ты на своих стрелках всегда как лох позорный, так хотя бы не замерзнешь. Я тебя лечить не собираюсь потом, — врет, Ванечка будет за ним, как мама-гусыня, бегать. — Ничего я не лох, — обиженно бубнит Рудбой, но больше не противится. — Да-да, рассказывай. Все, пиздуй уже, — и подставляет щеку для поцелуя. Ваня, широко и довольно улыбнувшись, клюет его в щеку и убегает. Рудбой не любит драки, но, если подраться — означает сидеть и нежиться под руками Ванечки, мажущего ему новые синяки, он готов хоть специально подставляться под удары.

<…>

Ванечка долгими затяжками курит сигарету, надеясь успеть, пока не приехал нужный автобус. Чертов Рудбой подсадил его на эту гадость, вот теперь он мучается и морозит себе руки. Вообще, по правде говоря, он даже не рассчитывал два месяца назад, что у них что-то получится, а сейчас вынужден прятать засосы, чтобы одногруппники не задавали ненужных вопросов. Благо, у него куча свитеров с высоким горлом. Он кутается в ворот куртки, прячась от надоедливых снежинок, когда ему приходит сообщение: Ванюша, 14:27 ну и чего ты выбежал в такой мороз без шапки и шарфа? заболеешь ведь:( может, вернешься и наденешь? Ваня гипнотизирует экран телефона, совершенно по-идиотски лыбясь, около минуты. О нем заботятся так же, как он, его любят, и это так ново, так необычно ощущать, что на глазах почти появляются слезы. А потом он нажимает на кнопку микрофона и совершенно спокойным, почти безразличным голосом выдает: — Дядь, отъебись, а? Тебя ебет вообще? Иди нахуй. Ибо нехуй!