Не научи его проигрывать

— Почему ты выбрал отсталого? Столько хотя бы красивых парней в школе, а ты меня отправляешь к этому… — Хэйдзо вне себя от возмущения, когда смотрит на того парня, чьи глаза отливают грязью, а волосы по цвету напоминают спрессованную бумагу далеко не первого качества. Цыкает и мнёт собственные плечи, стоя вроде и напротив чужой парты, а вроде и в конце класса рядом с дверью. — Зато, если он решит кому-то пожаловаться, ему не поверят, — хихикает Итто за спиной, самодовольно улыбаясь, потому что победить в картах у лучшего стратега в школе — только половина фурора, а настоящая награда поджидает чуть дальше, причём оба исхода его вполне устроят. — Бро, просто даже думать об этом стрёмно, может лучше публично признаешься, что просрал мне в дурака? — Ага, конечно! Не вздумай даже ляпнуть кому, — шипит Хэйдзо, слегка обернувшись, и даёт Аратаки локтём в живот, причём весомо — тот даже слегка сгибается, хотя при его росте всё равно вот-вот впечатается затылком в верхний косяк двери. — Зажму его где-нибудь, он даже пискнуть не успеет, — самодовольная улыбка озаряет лицо Сиканоина, а в голове всякие мысли крутят реверансы и вальсируют. Хэйдзо нравится такое состояние, когда удаётся продумывать детали, искать пути для реализации задуманного, а где-то на закоулках сознания поджидает вариант, лучше которого уже не придумаешь. Шерлок из современного сериала называет это чертогами разума, а Сиканоин — отличной интуицией. — А если он реально из этих, как про него говорят? — шепчет на ухо Аратаки, подмечая, что друг уже улетучился с планеты куда-то в мир своих многоходовочек. — Вдруг это заразно? — Ты тупой, или прикидываешься? — раздражённо бросает Хэйдзо, возвращаясь с небес на землю. Итто даже как-то унывает потому, что, может, пятёрки в году у него стоят только по физ-ре, обж, технологии и музыке, но тупым он себя явно не чувствует, даже наоборот — сообразительнее табуретки, навозного жука и даже некоторых одноклассников. — Ориентация не заразна, — закатывает глаза Сиканоин. — Нельзя поцеловать парня и стать после этого геем, если изначально ты натурал. — А тебе не противно? — Аратаки делает шаг в сторону, чтобы пропустить учителя. Не здоровается, но учтиво кланяется, а для Кудзё этого вполне достаточно — сама не любит эти бесполезные ритуалы. Хэйдзо же игнорирует её вовсе, но дожидается, пока та пройдёт к своему столу прежде, чем ответить на чужой вопрос. — То есть мерить линейкой, чей член больше в раздевалке не противно, а поцеловать парня — противно? Твоей логике можно завидовать, гений, — Хэйдзо забывает, что такое своя тарелка, потому агрессирует. Аратаки треплет его по голове своей огромной рукой, слегка передразнивает, кривляясь, и скрывается за дверью класса, потому что английская литература интересной ему не кажется. Сиканоин же идёт к своему месту, падает на стул и слегка раскачивается, закинув руки за голову — за маской безмятежности он прячет волнение — кусает щёки и иногда приоткрывает глаза, чтобы взглянуть на растрепанный белый хвостик на затылке «отсталого». Порой их с Аратаки споры, игры и соревнования заходят далековато, к тому же подобный азарт многим кажется подозрительным и крайне ненормальным, но если Хэйдзо не против, почему тогда Итто должен волноваться? С этими мыслями он и направляется в школьный буфет, чтобы перекусить горелыми котлетами с нежнейшей пюрешкой и найти какого-нибудь таракана пожирнее, чтобы натренировать и выставить против лучшего из тех, что вырастил Камисато: бои жуков — тонкое дело, тут нужна чёткость и деликатность, это вам не с парнями целоваться на спор. Хэйдзо предпочитает отсиживаться на уроках с первого и до победы, даже если половину тупо просыпает, или прослушивает, витая в своих мыслях, или читая детективчики на манер Мисс Марпл или Шерлока Холмса. Только те, что у него в закладках, написаны не так профессионально и кишат сценами, характерными для сериалов, которые крутят по телеку после десяти вечера, где-то минут через десять после того, как «Спокойной ночи, малыши» доигрывают благодарности неким уборщикам. И всё же проигрыш в карты заставляет все мысли сосредоточиться вокруг светлой макушки, безвкусно окрашенной. Есть только два стула, и оба Аратаки с потолка содрал, в ком из говна и палок заваял и преподнёс, как охуенную идею. Первым, конечно же, является публичное признание поражения, что для Хэйдзо кажется бо́льшим позором, чем второй — Каэдэхара Кадзуха. Учителя перестали вызывать его к доске классе так в восьмом, потому что он не откликается на собственное имя, но контрольные пишет более менее. Одиночка, странный тип, местный поэт или «да он точно гей, говорю тебе» — всегда был объектом вожделения каждой не обделённой гетеросексуальностью девочки, и абсолютно всем он отказал в той или иной форме. Кому-то вежливо в лицо, проникнув под кожу своей до жути лучезарной улыбкой, до кого-то просто доходили слухи, что взаимностью не пахнет, а кого-то опрокидывали по смс без капли смятения — сами виноваты! Надо было лично признаваться, а не строчить любовные письма, не помещающиеся в формат мессенджера. И вот в один переломный момент особо обиженная леди во время перекура за гаражами решила распространить байку, о том, что этот самый Кадзуха гей и дрочит на одноклассников. Сплетня разлетелась, как чума в средневековье, Каэдэхару сначала избегали, затем стали притеснять и высмеивать за спиной, но по нему это особо не ударило — наушники, ланочка дель рей на максимум, блокнотик со стихами собственного сочинения, и весь мир исчезает из его поля зрения, сужаясь до одной единственной парты. — Но красивый же! Красивый! — слышит шёпот одноклассниц Хэйдзо и его аж передёргивает, словно подмёрз, хотя весна — пора экзаменов и стресса — уже греет солнечными лучами. Стоит немного привстать, и он видит, что девахи, сидящие перед ним, листают профиль Каэдэхары в соцсети, нелепо краснеют и покусывают заусенцы на пальцах, тихонько хихикая, чтобы тяжёлый том английской литературы не прилетел прямо в лоб — учитель Кудзё и не на такое способна. Кадзуха поднимает руку, когда преподавательница затихает, но не ждёт, пока она увидит его, закатит глаза и разрешит говорить — сразу озвучивает вопрос: — Могу я посетить уборную? Та хмыкает и кивает, особо не напрягаясь — одним больше, одним меньше, какая разница? Хэйдзо, кажется, прокусывает губу от напряжения, потому что вот он — отпадный шанс: в толчке никого не будет, и можно разобраться с нелепым стулом побырику, спасти себя от всеобщего осуждения, от клейма позорника, проигравшего бугаю, что таблицу умножения забросил на пятом столбике, решив, что в целом оно особо и не надо. А ещё голос у этого Каэдэхары такой глубокий, бархатный, что аж тошнит — раздражает. — А я могу? — Хэйдзо не поднимает руки, сразу встаёт из-за стола, роняя деревянный стул с железными перекладинами и шагает к выходу под немые вопросы одноклассников. Кудзё даже отвечать не хочет — бесполезное занятие. В итоге охотник следует за добычей, задрав голову, потому что перед унижением нужно хотя бы убедить самого себя, что крутой, что это всё просто смешно и нужно лишь для поддержания статуса непобедимого в глазах ровесников — этих падальщиков, жаждущих добить твою самооценку чем угодно, лишь бы она снова не перекочевала в плюс. Хотя, в случае Сиканоина, сама мысль, что он проиграл именно Аратаки, претит, а потому хочется разобраться с последствиями нелепой ошибки как можно скорее. Каэдэхара не идёт в туалет на их этаже, а сворачивает к лестнице и спускается с третьего на первый, после чего довольно элегантно скрывается в том толчке с буквой «М» на двери, где есть только кабинки, потому что писсуары смущают малолеток. Хэйдзо не решается сразу нырнуть внутрь, сначала оглядывается по сторонам, убеждаясь, что вокруг нет учителей, ведь этот туалет только для начальной школы, отсутствующей на данный момент в связи с внеплановыми каникулами — подобная роскошь только для тех, кто ещё в штаны ссытся, выходя к доске на уроках мистера Чжун Ли. Хэйдзо никогда не поймёт, зачем раскрашивать мальчиковую уборную в красно-зелёные оттенки и рисовать на стенах машины с глазами из нелепого мультика. Директор тоже не даёт чёткого ответа на этот вопрос, поэтому Сиканоин теперь ждёт, когда к ним нагрянет кто-нибудь из министерства образования: может они в курсе. — Тебе что-то нужно? — голос Каэдэхары застревает в барабанной перепонке, но перед этим до немого вскрика пугает Хэйдзо, потому что так близко к его уху подбирались разве что лор и один раз Аратаки во время совместной ночёвки, когда тот принял его за подушку-обнимашку. — Кхм… — Хэйдзо даже медлит, но достаточно быстро возвращается в строй. — Ты нужен! — его грубые движения застают Кадзуху врасплох, но тот не сопротивляется, а наблюдает сквозь свои белые, а может даже прозрачные ресницы, пушистые, как снежинки. Он позволяет однокласснику прижать себя к стене и смотреть исподлобья, чтобы создать какой-никакой эффект превосходства. Хэйдзо сглатывает раза три, если не больше, за те несколько секунд, пока строит из себя хозяина положения, попутно краснея ярче свежесваренного рака, убеждая себя при этом, что уши горят только потому, что его кто-то материт из-за чрезмерной крутости. — Слышь! — Слушаю, — перебивает Каэдэхара и слегка склоняет голову к плечу, а потом так мило улыбается, что внутри что-то переворачивается и громко ёкает. — Ты не заболел? — Хлебало на ноль, и слушай, — огрызается Хэйдзо, но руки дрожат, по бокам катятся ледяные капли пота, они же впитываются в рубашку, отчего та кажется невыносимо мерзкой. В груди как-то неспокойно — может, сознаться в проигрыше было бы не так позорно, как поцеловать парня, может, стоило подмочить репутацию довольной физиономией Аратаки, а не тонуть вместе с кораблём под названием «отчаяние». — Не дёргайся и не ори, а то я тебе вьебу так, что мало не покажется, последние мозги с кровью из носа вытекут. Кадзуха в ответ на подобное лишь вскидывает брови, усмехается и закусывает губу, чтобы сдавить смешливую улыбку, но кивает. Хэйдзо же, опираясь на ладони, расставленные по обе стороны от головы Каэдэхары, напрягается настолько, что вены на шее вздуваются. Он задерживает дыхание и неумолимо приближается к чужому лицу. От волнения встаёт на носочки — со стороны зрелище больше напоминает неправильное упражнение по отжиманию от стены, которым промышляют девочки во время месячных, чтобы халтурить было легче. — Ты такой смешной, — но Кадзуха не сдерживается и заливается смехом, приложив ладони ко рту. Лёгкий румянец на бледных щеках заставляет Хэйдзо вспыхнуть ещё ярче. Он то ли злится, то ли паникует от неловкости, а сердце, колотящееся в его висках и пульсирующее под рёбрами, не даёт чёткого ответа и грозится вовсе встать солдатиком и упасть в пятки. — У тебя лицо похоже на смайлик с главной клавиатуры, вот-вот станешь фиолетовым, — а это Хэйдзо уже выбешивает. В порыве он хватает Кадзуху за грудки, тем самым отрывая первые пуговицы его рубашки с золотой вышивкой на воротнике. Даже успевает замахнуться с легко читаемым намерением вмазать кулаком прямо по острой скуле Каэдэхары, но тот быстро меняет их тела местами и вжимает противника в стену. От изумления Хэйдзо бледнеет и прикусывает язык, а после не успевает опомниться — чужие руки атакуют его: одна — талию, вторая — щёку, подцепив слегка подбородок. Потрескавшиеся от остатков кусачего мороза губы накрывают его горячим поцелуем и лишают воздуха. От волнения ноги косятся в сторону, а в голове впервые за столько лет становится абсолютно тихо — да и глаза он никогда так широко не распахивал, чего уж врать? Ещё несколько секунд — горячая ладонь с невероятно длинными пальцами скользит под безрукавку и тут же под рубашку, под ремень, под резинку тесной ткани, очерчивает линию паховых мышц и касается чего-то, о чём Хэйдзо не готов говорить вслух даже с психиатром, но ситуация явно претендует на роль той, что переворачивает жизнь с ног на голову. Кадзуха же забирается куда-то слишком далеко в своих жестах. Уже другая его рука с маникюром нежно-голубого цвета скользит от лица к чужим едва раскрытым губам, задевает нижнюю и спадает к шее, к ключицам, а затем снова выше — он придушивает Хэйдзо лишь слегка, и тот открывает рот шире из-за какого-то ядреного инстинкта, позволив тем самым проникнуть чужому языку в объятия своего. Всё такое влажное, странное и до невозможного неправильное — Сиканоин не может сосредоточиться, внимание скачет от собственных губ к паху и обратно, ощущения накрывают медным тазом, глушат весь мир вокруг и забирают чувство неловкости, отключают здравомыслие. Оба дышат слишком тяжело, прячут глаза, поддавшись то ли моменту, то ли придури в голове, и жмутся друг к другу, словно их одолел холод с самой Аляски. Хэйдзо сам не понимает, как же он так быстро находит, где конкретно рубашка Каэдэхары выправлена из штанов, но забирается под неё, не спрашивая разрешения. Вздрагивает от осознания, что кожа чужой спины настолько горячая, насколько и нежная. Поцелуй затягивается: неприлично долго, до жути приятно — кажется, Хэйдзо вот-вот растворится, а свидетелями тому станут зелёные и красные тачки — позорище. Кадзуха же не торопится, но и не останавливается, и даже отпрянув от измятых и припухших губ, быстро переключается сначала на горящие щёки с родинками под глазами, затем на подбородок и шею с пульсирующей сонной артерией. И сложно понять — даже такому стратегу и гению, как Сиканоин Хэйдзо — почему мурашки носятся по спине, почему ноги подкашиваются, а в штанах, где чужая ладонь хозяйничает без церемоний и вообще каких-либо предупреждений, до одури тесно, до безумия горячо, а после ещё пары поцелуев и плавных движений, вдруг, так мокро и стыдно. — Можешь всем рассказать, что я попытался тебя ударить, но ты героически заломил мне руки за спину и отделал хорошенько, — Каэдэхара без капли стеснения в его алых, словно рассвет, глазах, достаёт руку из штанов Сиканоина, с полсекунды рассматривает её и бегло облизывает мизинец. После уже пальцами другой руки распускает из хвостика свои белые, как первый снег, волосы и заправляет непослушную красную прядь за ухо — она чертовски ему идёт. — А можешь никому ничего не рассказывать, тогда это станет нашим маленьким секретом. — Ублюдок… — в пылу сражения с собственным «я» шепчет Хэйдзо, потому что произошедшее не укладывается в голове, потому что всё вокруг кажется нереальным, а этот Каэдэхара пугает настолько же, насколько привлекает неловким румянцем на бледной коже, заигрывающим взглядом и чересчур красными губами, подрагивающими от возможного «хочу ещё» — или Сиканоину только кажется? — Если снова проиграешь кому-то поцелуй со мной, будь добр, скажи сразу, хоть на свидание перед этим сходим, — отвечает Кадзуха и облизывает губы. Не заправляет рубашку, не подбирает с пола оторванные пуговицы, лишь окидывает взглядом стены, затем скользит им от макушки до пят Сиканоина и скрывается за дверью туалета, так и не помыв руки. Хэйдзо же сползает вниз на корточки, одергивая края безрукавки, шумно выдыхает, наконец восстанавливая привычный ритм сердцебиения, и глотает ком в горле, тоже на всякий случай осматриваясь. Только сейчас, когда голова наконец может думать, а лёгкие — дышать, к нему заползает на огонёк мысль, что зелёный с красным неплохо сочетаются.