Такое вы, музыканты, обычно слушаете?

      Андрей отлетает от его удара сантиметров на тридцать и прозжается лицом по грязному снегу. Больно, он хватается за протянутую руку и поднимается, кряхтя. Он теперь, получается, не чушпан. Он теперь пацан.       Он идёт домой, пальцы поднося к губам — кровь. Андрей вытирает ту о куртку и сплёвывает в снег. Марат идёт следом, напевает что-то себе под нос, но всё же упорно делает вид, будто его там нет. Как только он оборачивается — Суворова и след простывает.       Он учит Марата английскому и принимает от него жвачки. Вкладыши тот у Андрея забирает. Андрею особо они и не нужны, а у него уже целая коллекция в файлике помятом собралась. Он её хотел Айгуль на восьмое марта какое-то подогнать. Ну, чтоб не дулась там на него.       А Марат учит его мелкому воровству и плевать в спины прохожим. А ещё следить, чтоб не плюнули тебе, это тоже важно. А то чушпаном другие прозовут. Он вытряхивает с первоклашек деньги, чтобы потом накормить Андрея ватрушкой из столовой и самому съесть половину. Андрею же и этого с головой хватает.       Они раскатывают кроссовки на льду, хватают друг друга за руки и еле как ковыляют до школы с рюкзаками наперевес. Марат сидит и ждёт его под огромными дверями музыкального класса, пока Андрея отчитывают за деревянные пальцы. Ну красиво ведь парень играет, что прицепились-то?!       Домой тоже собираются вместе, а потом шатаются по ночной Казани и смеются, запуская портфелем Андрея кому-то в окна и убегая, когда то открывается. Едут куда-то на автобусе, стащив у кого-то рубль, катаются на качелях в другом конце города и танцуют на дискотеке, на которую их и не звали. Их гонят оттуда взашей, Марат грозится начистить им всем рожи, но как-то не получается. Зато музыка там крутая была.       Они сидят и молча пялят в его тетрадь по английскому, где красной ручкой красуется большая такая двойка. А ещё перечёркнута добрая половина контрольной.       — Марат, ну что такое? — Андрей хмурится, сводя светлые брови к переносице и наклоняется над тетрадью, — Как так вышло-то?       — Да не нужен мне твой английский, — выдыхает Суворов, ноги на стол близ Андрейкиного лица закидывая. — Мне вот этого «вер а ю фром» по горло хватает. Ну зачем оно мне, сам посуди?       — А вдруг ты, — он чешет голову и принимается что-то писать в тетради, — в Америку поедешь работать. Им твоё «Казан, Тэтэриан, Юэсэсар» нахрен не надо.       — А мне эту Америку не надо, — прерывает Марат, выхватывая ручку из рук Андрея. — Мне и тут хорошо. А там поди петухи одни.       Андрей усаживается на Вовы — тот ушёл куда-то, сказав что-то вроде «из дома высунетесь — бошки откручу» и хлопнул дверью — кровать возле Марата с кружкой чая в руках. Сладко, ложки три сахара бахнул. Он такое не особо любит, если честно, но не новый же наливать. Марат настраивает радио на «ПИЧ-а» и глядит Андрею в глаза.       — Такое вы, музыканты, обычно слушаете?       — Не, — он очерчевает пальцами что-то в воздухе, — включи лучше рок какой-нибудь. Седую ночь или Кино, не знаю.       — Слушай, Пальто, а тебе понравилось, — они сидят у него дома на кухне и рисуют акварелью плакат для своего видеосалона, — ну, как она с конём там?       — Да ну его, — Андрей кривит губы и окунает кисточку в бокал с водой, — чушь это всё какая-то, если честно.       — А кассету захватил ту хотя бы? — Марат откусывает печенье, которое принёс из дома, кусая щёку. — За такое и по два рубля драть не жалко.       — Захватил, мне Зима за неё пинок под зад дал.       Марат достаёт эту же кассету, когда остаётся ночевать у него дома, а за матерью хлопает дверь. Усаживает чуть ли не силой Андрея на диван, вдвигая ту в видик, и падает рядом. Пружины старого матраса больно врезаются в задницу, но как-то всё равно. Андрей накрывает пальцами ширинку и замолкает минуты на две. Когда с губ Васильева слетает первый томный вздох сквозь плотно сжатые губы, Марата натурально ведёт. Он сжимает пальцами чужое колено, а от самого себя блевать тянет. Потому что нельзя так.       Они курят на кухне, Андрей тянет «А-аптека», а Марату смешно. Глупый такой, наивный ещё. И глаза тем не менее пустые, как и карманы. Внутри там, на дне, будто толстая ледяная корка, которую Марат пробить не в силах. Он глядит так отстранённо и будто витает где-то в своих мирах, где всё хорошо. Без всего вот этого вот.       Марат вертится у плиты, наливая воду в чайник, а Васильев разглядывает в Юлино маленькое зеркальце шрам на переносице. Мать плакала тогда, ругалась страшно, в милицию собиралась, но какая тут милиция. А Суворов просто криво налепил на него пластырь и дал подзатыльник. Такой расклад Андрея устраивал куда больше отчего-то.       По радио играет какая-то детская мелодия, радостная такая, лёгкая. Андрей просит оставить и начинает бить пальцами по столу, будто по клавишам пианино. Получается неплохо.       Они оба морщатся, когда уши режет противный свист чайника, а Марат соединяет ручкой родинки на его руках. Андрей совсем не уверен, что оно потом отмоется, потому что он давил так сильно, будто и вправда краску ему под кожу ввести пытается.       — Ну и что ты вот нарисовал? — спрашивает он, когда губы обжигает о край горячей кружки. И снова куча сахара. Да он их разорит такими темпами!       — Да хрен его знает, — пожимает тот плечами, отпивая кипяток. И не подаёт ведь виду, что весь язык себе сжёг к чёртовой матери. У Марата дома стоит баночек восемь всякого заморского чая с никому неизвестными ингридиентами, а он кипяток пьёт. — Но прикольно же.       Интересный всё-таки человек, этот Маратик.       Когда они вечером листают книжку с картинками, которую Андрей нашёл у себя в шкафу под какими-то старыми подаренными вещами, а Марат пририсовывает карандашом усы всяким смешным мужикам. Когда дело доходит до выведения членов у них между ног, Андрей бьёт его в плечо и недовольно зыркает глазами.       — Ты аккуратней, Юля потом читать будет.       — Ой, да че ты переживаешь, — Марат цокает языком и шмыгает носом.       Когда они валяются в снегу, а Суворов закидывает его снежками, попадая в лицо, грудь и ноги, Андрей материт его так, что ему самому страшно становится. Потом они оба простывают, но продолжают бегать без шапок и использовать шарфы, чтобы сиделось теплее. Пьют чай с мёдом, сидя у кого-то из них дома и смотрят фильмы с кассет из видеосалона.       Они подружились так легко и быстро, стали друг другу столь близки буквально за неделю, Марату кажется, что быть такого не может. Он привык быть один и из всего дерьма выбираться тоже своими силами, иногда с помощью Адидаса, но это ведь другое. А теперь за ним был Андрей тоже со своими проблемами. И теперь дерьма стало вдвое больше, но выбирались уже вместе, держась за руки.       Марат приваливается к его плечу, складывая руки на его коленях, и трётся щекой о чужое плечо. Андрей тёплый, а ноги ледяные. Он начинает греть те в руках, проводить пальцами вдоль стоп и щекотать пятки. Васильев же только дрыгает ногами, но не вырывается, и молчит.       Он целует Марата грубо, больно, кусая губы и вылизывая нёбо, а потом кривится, давая тому подзатыльник. А Марат жмётся доверительно к его груди, шепчет, что он петух конченный и он ему в фанеру пропишет, когда проснётся, а Андрей ждёт не дождётся. Интересно ведь. Он поёт ему какую-то колыбельную и кончиками пальцев касается шеи, глядя в потолок.       — Чего ты со мной, как с мелким-то, а? — Суворов укладывается поудобнее и ворчит, а тот замолкает. — Да пой-пой, только что-то нормальное давай. Мне всё равно под что дрыхнуть. А поёшь зачётно.       А когда Марат сопит уже почти всем телом на нём, Андрей касается губами его лба, выдыхая куда-то в колючую макушку. Прижимает к себе ближе, рукой за торс обхватив, и сам закрывает глаза.       И всё хорошо. Теперь только так.