(◍•ᴗ•◍)✧*。
25 декабря 2023 г., 15:27
***
В гаражном схроне тесно так, что лежат они почти друг на друге. Не то чтобы кто-то жаловался, конечно. За домами воет сирена, менты вяжут размазанных монтировками по снегу разъедовских и неловкую скорлупу Универсама, а Вова и не думает о них совсем. Черные мокрые кудряшки холодят ему подбородок и шею, чужие длинные пальцы вырисовывают что-то на футболке. Щеку уже не печет, но фингал будет знатный, Вова знает, проверял. Кащей рядом не плещет энергией, не строит планы, как бы ещё прижать Разъед и даже закурить не просит. Выдыхает только тихо и ерзает под боком: рёбрам, наверно, сильно сегодня досталось... Сирены не стихают, но им уже торопиться некуда. Вдвоем под старым одеялом тепло и даже говорить как-то лениво. Кащей приподнимает голову. "Останемся тут на ночь?" — одними глазами спрашивает. Вова улыбается и целует в уголок губ, чувствуя ответную улыбку. "Конечно". Сказать кому — не поверят. Кащей ведь пёс уличный, авторитетный, закон ему только пацанский писан. Вот пусть для всех таким и остаётся... Вова обнимает парня крепче, а Кащей щелкает выключателем за вовиной головой и закидывает на него руки-ноги, прижимается ближе. Старенькая лампочка гаснет, и Вова кожей чувствует тихое счастье, в воздухе разлитое. Не думается ведь даже, что не по-пацански это. Не думается, что отошьют, если узнают, без крови не отпустят. Всем рассказал бы, с гордостью рассказал и плевать, что скажут и сделают. Но Кащей сопит довольно, мурлычет тихонько в шею, и Вова знает: это — только с ним, только для него. Той ночью они снов не видят, да и ни к чему: счастье уже дремлет рядом.***
— Что ты сказал?.. — Кащей шипит почти и прижимает Вову к подъездной стене. — Какой, блядь, долг? — Такой! — рявкает Вова в ответ и вырывается. — А больше ты никому не должен? Предкам? Пацанам? Маратке своему? Или пожил, рожей посветил и хватит? Нахуй универ — вперёд, на амбразуры? — Да я сам себя уважать перестану, если соскочу! Там война реальная... За правду, за Родину умирают! Все пацаны идут, и я пойду. Хочешь - отшивай, срать мне. Кащей шарахается в сторону, ноздри раздувает зло, а глазах - отчаяния до краев. — Ты у нас в белом, как всегда... Папина-мамина радость, благородный, блядь. Настоящий пацан. А нам, крысам трусливым, только и дело, что говорить потом, каким правильным был Вова Адидас, который Универсам на могилу променял! — рычит почти, а Вова понимает вдруг все. Понимает — и вперед рвется, обнимает крепко, ударов по рёбрам не замечая. Заставляет лицом в шею уткнуться и всхлипов заглушенных не слышит как бы. — Я вернусь, — шепчет в волосы. — Я обещаю. Той ночью Вова уезжает в Афган, и во сне, под мерный стук колёс, видит черные кудряшки и темные, кофейные глаза. Кащей не спит вовсе.***
Вчера парень-сослуживец одолжил ему миску для ужина. Сегодня, проверяя отбитую у моджахедов деревеньку, Вова нашел его в подвале без кожи и с кишками наружу. И понадеялся только, что паренёк не сдал их позиции противнику. Вова сражается, Вова убивает, Вова видит то, чего никому не пожелал бы увидеть. Он все реже вспоминает Казань: родителей, брата, пацанов... и Кащея. Уже не страшно, уже не тяжело и не больно. Серо как-то, безразлично. Он радуется только, что никого из близких здесь нет. Почти им не пишет и не звонит совсем. Черканет только родителям, что живой, да Маратку за уличные успехи похвалит. Кащею не может писать вовсе. Будто знает: Кащей поймет, будет злиться и переживать, чего доброго тоже на фронт пойдет... Будто знает: увидит хоть строчку, родным кривоватым почерком выведенную — и на ошмётки разорвет его серое равнодушие. Снова тяжело не хочется — и Вова не пишет. Да только во сне видит по-прежнему темные глаза и кудри. И поднимается упрямо каждое утро, когда другие не находят сил.***
Кащей ломается, он знает точно. Чувствует, как трещит внутри какая-то ось. Внешне он, как и раньше, жестокая равнодушная тварь. Дворовый пёс, всегда к драке готовый. Да только до воя уже домашним быть хочется, а единственный хозяин далеко где-то... За эти месяцы Кащей больше пишет, чем за всю жизнь до, а в ответ — ни строчки. Он ловит во дворе вовкиного Марата чуть ли не каждую неделю и спрашивает. Жив. Жив. Жив. Но ему не пишет. Кащей перестает спрашивать. Только бухает по-черному, курит дешёвый Беломор и старается не думать. Не справляется, сам знает. Пацанов распустил совсем. Но сил никаких нет. Подняться, снова планировать, снова драться. И наваливается как-то все разом. Все, что Вова годами теплом своим отгонял. Бросившая мать, алкаш-отец, кое-как, через срань и ругань, оконченная школа... Никчёмный. Ненужный. Изломанный, пугающий. На зоне место. Недостаточно хорош, даже чтобы дождаться. Никто не вернётся к тебе. Ни-ког-да. И Кащей снова пьет, прячась в их гаражном схроне. Он не спит почти, бредит больше. И видится ему, будто идёт он по полю, а Вова впереди. Шагов на десять всего, но не догнать никак. И земля под ногами дрожит и вязнет, бежать не даёт, а Вова уходит все дальше, навстречу заре...***
Проходит второй год войны, и Вова... привыкает, что ли? Циничным становится, но своим всегда помогает: находит, в общем, баланс между солдатом и человеком. И стоит ему только сжиться с войной, стоит только решить впервые написать Кащею, как приходит сверху приказ — армию из Афгана отзывают. Им не верится даже: неужели все? Никаких моджахедских "красных тюльпанов", никаких злых молчаливых взглядов местных, никакого песка, жары и мин? Домой?.. И Вова просыпается будто. Корку с раны срывает одним махом - и чувствует снова. Как скучал по дому. По всему и всем, кого оставил в Казани бесконечные два года назад. Вова домой не едет, а летит. И снова сны ему для счастья не нужны.***
Кащей поджигает самокрутку и глубоко затягивается. Торкает почти сразу: блаженное спокойствие бежит по венам, и он расслабленно выдыхает. Кащей и не помнит, когда в последний раз был трезвый и не накуренный... Ну да и похуй, кто его накажет. Как сквозь вату Кащей слышит грохот дверей тренажерки, а через секунду в его каморку влетает Лампа и, едва выдохнув, выпаливает: — Там Адидас-старший приехал! Кащей моргает заторможенно и поначалу не понимает даже: какой Адидас-старший?.. А потом прошибает. И спокойствия от травки как не было, и двух лет с бухлом в обнимку тоже, и в голове только "Вова вернулся!" вертится. Кащей подрывается с дивана и бежит за Лампой на пустырь... ...Вова кружит брата в объятиях и смеётся. Пацаны шумят радостно, кругом встав. У Кащея сердце рвется, и улыбка, неровная, робкая и настоящая, расцветает невольно на лице. Тоже бы на ручки прыгнул... А потом понимает Кащей: не к нему вернулся. Конечно, не к нему. Ни строчки, ни полстрочки за два года. Не скучал, не нужен больше... И больно, и обидно, и винить не за что: не первый Вова в этом списке, а значит не зря. Не зря они всегда уходят... Больно, больно отчаянно, и разбирает какое-то злое, шальное веселье. Кащей горсть соли хватает и щедро на раны сыплет: скалится криво, по плечу Вову хлопает и мордой автоматной зовёт. А потом, когда пацаны всей гурьбой с пивом заваливаются в тренажерку, Кащей уходит тихо, чужого растерянного взгляда не замечая. Уходит в схрон и заливает в себя бутылку за бутылкой, просто чтобы забыться. Забыться. Забыться. Не видеть в бреду чужой улыбки и шоколадных глаз...***
Вова в Афгане видел достаточно, чтоб уличные войны детским лепетом казались, потому он и вливается в них с радостью, со своими пацанами справедливость устанавливая. Отвлекает это. Кащей с ним не говорит и не смотрит даже. Не отвечает ни на звонки, ни на письма, в тренажерке появляется редко и всегда под мухой. Вове обидно: он ведь вернулся, как обещал. Пришел, готовый, как раньше, по правую руку от вожака драться. А вожак... Кащей за два года будто бы постарел, погас внутри. И не даётся, не верит больше почему-то, не слушает. День ото дня Вова все больше злится. Что он, баба какая, у окна-то сидеть тосковать? Кащей пацанов подводит, его подводит. И смеётся только хрипло, страшно, и курит-пьет-курит-пьет. Спускает хадишевским кровь Ералаша, и Вова не выдерживает. Кащей огрызается отчаянно, с жаром, но кричит будто бы совсем не то, что хотел бы. Голос сильный, а глаза больные, полумертвые. "Я ведь вернулся. К нему вернулся. А нет его больше, видно. Того, кого я... А, неважно, — думает Вова. — Ублюдок арестантский мне никто". Он не смотрит, не слушает, как бьют Кащея пацаны. Уходит, не оглядываясь, гордым, новым главарем Универсама. Чтобы снова и снова видеть во сне его, живого, теплого, настоящего...***
Кащей сворачивается в клубочек на диване в старой родительской квартире. Черт знает, где они теперь... А диван стоит. Помнит, наверно, как они сидели тут с маленьким сыном, играли в лото и смеялись, смотрели мультики по старенькому телику. Ещё вместе, ещё семья. Помнит, может, как сам Кащей валялся здесь с Вовкой. Они пили Жигулевское из одной бутылки, болтали, мечтали вместе съездить в Москву... Все это далеко теперь. Время ушло, не догнать уж ни за что. Пульсируют глухо сломанные ребра и разбитое в мясо лицо, но Кащею все равно. Он не спит, слушает тишину, воспоминаниями полную... И не хочет уже быть кому-нибудь нужным, только все-все-все забыть.***
Вроде сильный, неглупый, бесстрашный — а все у него как-то криво идёт. Он вожак универсамовских, а его брату, его Маратке, чуть ухо не отрезали. Айгуль из окна шагнула, своими же затравленная. Улыбка Наташина не радует совсем. Да что там, Вова брата ее двоюродного пристрелил, срок отхватить может... Потерялся... Плохое и хорошее смешалось совсем: в Афгане-то ясно было, приказ и все тут. Он уже и не знает, за справедливость борется или за что там... Вова помнит только, что с Кащеем рядом хорошо было. Счастливо, правильно. И мир с осей не сходил, были свои и чужие, и теплое плечо всегда рядом, что прикрыть. Вова по нему скучает. И с хрустом ломается в нем что-то, будто на место встает. Вова себе не врёт больше: не верит он в то, что делает. Перерос, пережил, проиграл и бросил — да какая разница? И Наташка лучшего достойна, чем прививкой от другого быть. И Маратка его не должен любовь хоронить ради улицы, на которую брат его привел. Вова уехать хочет, далеко-далеко. Только Кащея бы увидеть. Знать, что живой. Пусть под мухой, зато живой... Да только нет его ни в квартире родителей, ни в тренажерке, ни в схронах, которые Вова помнит. Страшно до дрожи. Вова в ментовку идти готов, но соседка кащеева помогает. Уехал, говорит. Не первый месяц, как уехал, куда - не сказал, ключи оставил... "Фиаско, Марья Ивановна, — обреченно-весело думает Вова. — Попрощался. Неужто все правда так и кончится? Мы так кончимся?.." Той ночью он не спит, а ищет, ищет, ищет...***
Кащей выходит на крыльцо и вдыхает влажный воздух: дождь только-только прошел. Пахнет весной: на яблоньке возле дома зеленеют первые листочки, снег почти весь стаял. Скоро начнется посевной сезон: придется попотеть, если дождливый - на погоду ребра ноют и спина... Четыре года уж прошло с тех пор, как он уехал из Казани с рюкзаком тряпок за плечами и отчаянной надеждой в сердце. Мать написала тогда внезапно. Сообщила только, что умерла бабка Кащея, а внуку старенький домик где-то в лесах под Пермью отписала. С тем же письмом мать завещание отправила, велела в наследство вступать, ежели нужна халупа... Кащей не думал даже: через полдня уже в поезде был, оставляя в городе на Волге все: и плохое, и хорошее. Только покоя хотелось, и раскиданное по лесу маленькое Курманаево стало ему раем. За четыре года он приловчился к работе руками: поправил дом, завел огород и скотину, изредка выезжал в ближайший городок - Курашим - за тем, что не мог сам сделать. Никто не узнал бы в нем бывшего казанского вора и главаря Универсама. Он и сам не узнавал. Вроде 20, считай, лет улице да банде отдал, а за то, что ушел-таки, не жаль ему было б и большего. За годы в одиночестве научился Кащей тому, чего с детства не умел - быть нужным самому себе. И затянулись многолетние раны, перестали болеть да на части рвать... Поднывали только на плохую погоду. Спокойнее стало на душе. Не со злостью он вспоминал порой пацанов, которых когда-то на драки водил... Не со злостью вспоминал Вову. Думал только порой: по-дурацки как-то вышло, не ругались ведь даже... Просто не поняли, не выслушали. Но теперь уж сокрушаться не о чем, слишком много воды утекло. Кащей прикрывает глаза и улыбается слегка, на солнце глянув. Надо бы к реке сходить, проверить сошел ли лёд, да и козы... Мысли вдруг стук прерывает. Кащей хмурится недоуменно: соседи к нему заглядывают, но нечасто - далековато идти. Тетя Глаша только позавчера свежего творога занесла... Кащей напоминает себе помочь старушке с прохудившимся полом в сенях и идёт за дом, к калитке.***
Вова стоит, привалившись к свежему забору, и ждёт. Не первый уже дом, не первая деревенька, но вдруг именно сегодня, сейчас... Кого Вова только не спрашивал тогда, четыре года назад! Знать никто не знал, куда Кащей поехать мог. Не сразу, но Вова вызнал-таки телефон его матери, не рассчитывая особо ни на что... а она помогла. Рыкнула что-то про бабкин дом под Пермью и трубку бросила, но Вове большего было не нужно. Он собрал рюкзак, деньги военные свои и уехал, не оглядываясь. Четыре года колесил по пермскому краю, тут и там спрашивая: не знаете ли парня молодого? темноволосый, темноглазый, Кащеем зовётся... В Курашиме ему наконец повезло: женщина лет 60 про парня рассказала, что по хозяйству ей помогает частенько, а плату одеждой да обувью берет. — Чёрненький такой, тихий, — рассказывала Марья Прокофьевна, а Вовкино сердце билось загнанно, надеясь. — Шуриком назвался. В Курманаево живёт, дом уж не помню, прости, милый, они там все по лесу разбросаны... Хороший он мальчик. А ты ему кто, ежели не секрет? — Друг, — Вова пошатывался почти: ну каков шанс?.. — Школьный друг. ...Вова шаги слышит и замирает, пока он из-за дома не показывается. Кащей... повзрослел, будто бы. Волосы отросли, вьются сильнее, ярче. У глаз и в уголках рта морщинки улыбчивые, а взгляд ровным теплом согревает, спокойный такой, счастливый даже. Кащей в лицо гостя всматривается... и шарахается назад, а Вова вздрагивает внутри, но не отходит, во все глаза таращится. В голове только вертится: "Зря искал, зря потревожил! Боится, не хочет вспоминать!" Они молчат, по разные стороны забора стоя. Вова и знает, что уйти должен, а не может. Смотрит-смотрит-смотрит, запомнить пытается... И не замечает даже, как Кащей калитку открывает и шагает ближе. — Меня искал? — спрашивает ровно. — Т-тебя, — хрипит Вова. Четыре года он думал, что сказать - и позабыл все разом. Сердце колотится дико, удержать велит, объясниться, пока не прогнали с порога, и Вова, слов не находя, вперёд бросается и отчаянно Кащея за плечи хватает, носом в шею вжимается и всхлипывает приглушенно. Тот замирает. — Прости меня, Сань... — жалко, Вова и сам знает, что жалко! Но страшно ему до безумия. — Выслушай только!.. И тут Кащей отмирает. Обвивает спину руками, гладит мягко по лопаткам, в волосы отросшие зарывается. Бормочет ласково: — Ну тише, Вов, тише, сердце мое... И ты меня прости... Дураки были, да? Оставим это все, Вов? Пойдем домой... Вова всхлипывает снова, головой согласно мотает, от чужого плеча не отрываясь, и шепчет едва слышно: — Я тебя люблю... И кожей чувствует мягкую Санину улыбку. Той ночью они ни про сны, ни про счастье не думают. Вова пропускает сквозь пальцы мягкие черные кудряшки, а Саша, под боком устроившись, стучит тихонько пальцем по его груди. Ровно три раза. Я... Тебя... Люблю...
