«Кажется»

      Обычайно Ушко спала в самых различных местах и при смехотворно стохастических обстоятельствах: на мягких, продавленных сравнительно небольшим весом коробках, на дешёвом стуле, заслоняющем брешь интерьера гостиной, под тяжеловесной дверью, согревая плотью кафель — где угодно, однако по-настоящему она улыбалась, лишь будучи привечаемой «его» изящными, умелыми руками. Правда, отчего-то они, педантично чистые и обработанные — что, впрочем, подобающе бывшему медицинскому работнику — всегда отдавали каким-то тошнотворным запахом и отбрасывали темно-алые тени — чаще бесформенные, изредка принимающие странные обличья уродливых животных-падальщиков или хищных ядовитых цветов.

Но, быть может, ей просто кажется?

      Стоило тонким, будоражащим мужским пальцам пройтись по контуру плеч, обогнуть ключицы и сцепиться вокруг горла, его создание, некогда бывшее полноценно живущей девушкой, ощущало ледянящее удушье. Ни жутких фиолетово-синих следов, ни распирающих криков — только символичная, беспримерная ухмылка Масакрика и шумное, беспрестанно бьющееся в клетке сердце Ушко.

Но какова вероятность того, что удушье — не исключительно фикция её разума?

      Сейчас она мирно почивала на подоконнике, вплотную прижимаясь к откосу и размазывая о покрытие горькие слезы, окропившие щёки. Испачканная мелом, со слегка поуспокоившейся кожей, пострадавшей от искренне желанного удара, и, наконец, млеющая при мыслях о своём непревзойдённом мучителе, принцесса в кандалах, какие виделись ей кварцевыми украшениями, в бездвижье наблюдала третий сон.       Когда Ушко ненароком забрела в лабораторию и по неосмотрительности разбила ценный препарат, обшедшийся его владельцу танталовыми усилиями, Масакрик, пожалуй, единственный раз в жизни содрогнулся от злости и не смог совладать с собой. Болезненно нестабильный, с непредсказуемой, крайне резкой траекторией движений, играющий интонациями и тонами голоса — его эфемерное состояние, наскоро сменившееся толикой юмора и жовиальным тоном с беззаботным: «Нелепый инцидент, Ушко, не расстраивайся по пустякам».       Именно нежного и одиозного, чуткого и обстоятельно-колющего Масакрика всем своим крошечным нутром она любила, но вместе с тем боялась до оцепенения в ногах и опустошения в желудке. — Ушко? — исподволь разрезающий воздух голос доносся до дремлющего сознания девушки, нарастая в угрожающем красноречии: — Ушко, черт тебя дери!       Разомкнув глаза и вобрав предостаточно кислорода, чуть было не травмировавшись, девушка спрыгнула с подоконника, едва ли сопоставимого с «его» любовными объятиями, какие разрешатся бранным словом, толчком в спину или безразличным ослаблением. Она знала наверняка: порочный круг не ведает конца — и за каждым приливом трепетной радости непременно последует глубокая рана.

И ей совершенно не кажется, что какая-то деталь установлена не на своём месте.